Amid the ruins

      Жизнь в Небесной Столице шла своим чередом, год сменял год, и так прошло уже десятилетие. Новые Боги возносились, новые храмы строились. Юг со временем неохотно перешёл под единоличный контроль Наньяна, хотя некоторые Боги Войны и претендовали на юго-запад.       Последователи Сюаньчженя вряд ли знали о смерти своего Бога, но то, что он заметно сдал позиции, было слишком очевидно. Храмы его стали посещаться заметно реже, благовония зажигались лишь раз в неделю, статуи покрывались пылью, а подношения стали казаться бессмысленной тратой денег. Наньян выполнит просьбы куда скорее, Сюаньчжень же может и вовсе проигнорировать.       Единственный храм Сюаньчженя, в котором, казалось, ничего не произошло, был главный храм, его посещали всё так же. Прекрасное белое здание с высокими арками было окружено вишнёвыми деревьями. Строение храма было величественно и мощно, с изогнутыми крышами и изящно расписанными стенами. Вокруг храма цвели вишневые деревья, их нежные цветы создавали великолепную картину мира и процветания. Когда ветер носился меж ветвей, цветы мягко опадали на землю, создавая ощущение обретения мира и гармонии внутри себя. Внутри по личному приказу Му Цина находилась кухня, на которой два раза в день готовилась горячая еда для всех нуждающихся, когда-то это проводилось в каждом храме Божества, но без его контроля всё рушилось. Возможно, из-за постоянного наличия тепла и еды этот храм также облюбовали кошки, некоторые не просто ходили туда лакомиться, но и приходили туда рожать и выхаживать потомство.       Над дверями храма было высечено «Первый храм Сюаньчженя». Фэн Синь, часто навещающий это место, находил титул мёртвого Бога воистину подходящим несмотря на противоречивость иероглифов. Сюань — могло означать скрытый, незаметный, тайный, ложный, недостоверный. В то время как Чжень было его полной противоположностью — истинный, настоящий, подлинный, ясность. Последователи приняли единым значением титула Скрывающий истину.       Фэн Синь же предпочитал «Скрывающий ясность». Это подходило Му Цину больше. За всё время, что его нет, Фэн Синь часто думал об их взаимоотношениях, каждый раз приходя к одному простому умозаключению: им стоило научиться говорить друг с другом. Не кидаться оскорблениями или беспочвенными обвинениями, основанными на личной неприязни, не стремиться уколоть посильнее или ударить побольнее. Простой разговор не закрыл бы восемь сотен лет вражды, но помог бы научиться спокойно существовать рядом.       За эти несколько лет, что Му Цина больше нет, Наньян каждый день надеялся, что скоро навязчивые мысли и тоска отпустят его. На деле же всё становилось только хуже. Му Цин словно преследовал его в каждом слове, на каждом Божественном собрании, на каждой миссии, часть которых теперь проводилась на территориях, где прежде властвовал Сюаньчжень. Всё вокруг словно кричало о том, что Му Цина больше нет и заставляло сердце болеть страшнее самых ужасных ран. Это ощущение, словно бы кто-то украл у Фэн Синя самое драгоценное сокровище каждый раз щемило изнутри. Пустота, которая окутывала сердце, словно холодный ветер, проникающий сквозь кости. В каждом уголке его существа всё было пусто и больше не может быть заполнено. Казалось, что мир потерял свои краски и звук. Наньян словно потерял не заклятого врага, а саму часть себя, оставив лишь обломки исчезнувшего мира, в котором остались лишь склоки яркого прошло, но это всё равно было лучше, чем полное ничего.       Фэн Синю стоило немалых усилий отстоять те развалины, что остались от дворца Сюаньчженя. Изначально он хотел, чтобы территория бывшего дворца осталась независимой, но Небесная Столица несмотря на то, что имела огромные территории, также имела и границы, а потому многие Боги высказывали свое недовольство по поводу неиспользованной по назначению земли. Как Наньян подавлял юго-запад, прогнув его под свою власть, так и забрал руины дворца Сюаньчженя себе. Фактически бывший дворец оставался вполне независимым, просто вокруг него развили огромный сад, принадлежащий Фэн Синю; словно змея, он обвивал кольцом то, что раньше принадлежало Му Цину, делая руины сердцем.       Это очень удручало Генерала юго-востока, ему казалось будто своими действиями он разрушал те хрупкие остатки того, что остались от его возлюбленного. От той его пленительной независимости, непокорного волевого характера. Му Цин вполне мог бы разорвать в клочья за одни лишь мысли о том, что кто-то в состоянии присвоить себе его земли, подвергнуть сомнению его силу и власть. Он бы никогда не позволил своему дворцу стать нелепым памятником, который стал бы центром еще более нелепого вишневого сада. Рассуждая на тему что же должно окружать близкие сердцу руины, Наньян пришел к выводу, что вишнёвые деревья стали бы самым подходящим вариантом. Причина на то была проста, раз последователи Сюаньчженя высаживают их вокруг его храмов, Фэн Синь просто сделает так же.       Боги за спиной Наньяна шептались, будто, потеряв своего заклятого врага, он совсем сошел с ума, создав из образа его своего идола. Будто из дворца его он сотворил для себя единоличную молельню, в которой каждый день одержимо жёг благовония в память о Му Цине, цепляясь за воспоминания и не желая признавать смерть его. И пусть то было так, но молельни он не строил и сумасшедшим себя не считал, не говоря уже о том, чтобы быть одержимым. Одержимым можно было назвать Хуа Чэна, Фэн Синь же был влюблен. Нет, даже не так.       Он любил.       Это было трудно признать, и сначала он упрямо пытался убедить себя в том, что это всего лишь аффект от потери. Долгое время они были единственным, что было друг у друга. Му Цин имел просто отвратительный характер и сомнения в себе, а Фэн Синь остерегался, что кто бы ни появился в его жизни, от него также избавятся, как сделали это в своё время Лан Чан и Се Лянь. Это было абсурдно и глупо, ведь тот же самый Му Цин с неменьшим остервенением гнал Наньяна все восемь сотен лет, но из-за того, что это Му Цин, Наньян просто игнорировал это.       Но вот прошел месяц, год, еще один, близится десятилетие, а Фэн Синя не отпускает. Его тоска лишь усиливается, и он скучает все больше, это становится невыносимым. Почти все свое свободное время он проводит в руинах того, что было Му Цину домом. Он просто сидит напротив туалетного столика, смотрясь в его разбитое зеркало, и ждет, пока ему наконец-таки станет легче. Его привычный пучок уже давно держит не лента, а обсидиановая шпилька, и он мечтает увидеть бездну в чужих обсидиановых глазах еще хотя бы раз. И чувство одиночества, что наполняет его легкие, не дает нормально дышать, уже давно перемешалось с чужими ароматическими маслами, от которых остался лишь фантомный запах.       Это совсем не одержимость — это скорбь. Немного навязчивая и не отпускающая, но всё ещё просто скорбь.       — Ты просто не можешь смириться с его смертью. — однажды говорит Его Высочество после внеочередного Божественного собрания. Он неспешно идёт за Наньяном и, кажется, не понимает ироничность собственных слов.       — Как быстро ты смирился со смертью Хуа Чэна? — риторический вопрос. Хуа Чэн вернулся к его высочеству довольно быстро. Фэн Синь хоть и был рад тому, что Собиратель цветов вернулся к Се Ляню и каким-то чудом сделал его счастливым, но не то, чтобы от всего сердца.       — Боюсь, эти две ситуации слишком разнятся. Саньлан обещал мне, что вернётся и…       — И не упал в лаву к мстительным духам. Я не надеюсь на то, что он вернётся, но это не значит, что я так просто забуду его. Прошло всего десять лет, а от него уже почти ничего не осталось. Он был богом блядские восемь сотен лет!       — Никто не забыл Му Цина. Просто все на Небесах уже приняли его смерть. Все кроме тебя. В его храмах всё ещё молятся, люди всё ещё верят. Конечно, это не продлится долго, его последователи наверняка поймут в ближайшие пятьдесят лет, но о нём всё еще помнят, — на секунду Его Высочество прервался, поджав губы и подбирая слова, — Я думаю, тебе стоит сходить к нему. Быть может так, ты тоже примешь.       Фэн Синь думал над этим, но ему казалось это ничего не изменит. Он уже был там, когда искал чжаньмадао. Это ничего ему не дало, не натолкнуло на новые мысли и не помогло принять. Просто сделало чуть больнее, чем было до этого. Зачем ему идти туда ещё раз?       И всё же он пошел.       Темное место, где когда-то бурлила раскаленная лава, действительно является забытым Богамии и людьми. По крайней мере, Боги хотели бы забыть. Обрыв, обсаженный темными скалами, был молчаливый свидетель прошлого и стихийных бедствий, когда-то обрывая поток лавы, что теперь застыла, создавая ощущение непроходимой глубины и бездны. Разрушенный мост, покрытый густым слоем пепла и камней, висит над пропастью, словно нить паутины, местами обвалившийся, должно быть, от касаний даже простого ветра.       Это место уже не первое тысячелетие было наполнено духом утраченного величия и силы, оставшись лишь тенью прошлого, напоминающей о том, что всё материальное однажды превращается в прах и уходит в забвение. И где-то среди праха чьих-то надежд и побед был прах Му Цина. У этого места была гнетущая мрачная энергетика, она давила на Бога, вызывая в нём тревогу.       Всё здесь почти не изменилось, и осознавать это было так странно. Фэн Синь бы желал сравнять его с землёй. Он долгое время не решался подойти к обрыву, стоя на обломках моста, не находя в себе силы даже посмотреть вниз. Он прекрасно знал — там высоко. Смотреть туда и вспоминать, как долго летел в самую пропасть Му Цин, было тревожно. Пустой взгляд обсидиановых глаз заставлял чувствовать себя неловко, что тогда на этом же месте, что в собственных воспоминаниях.       Но в этот раз Фэн Синь ощущает необходимость подойти к обрыву. Ноги словно налились свинцом, и каждый шаг давался всё тяжелее.       Но первое, что он видит, подойдя к обрыву, — что-то иссиня-синее, лежащее возле какого-то камня из давно застывшей лавы, и яму рядом. Внутри заклокотало непонятное чувство, то было что-то между тревогой и не пойми откуда взявшейся надеждой. Ни секунды не думая, Бог поспешил найти способ спуститься вниз, в самую бездну, что так пугала его несколько минут назад. В этот раз всё было по-другому, с каждым его шагом его всё больше наполняла необъяснимая лёгкость. Отчего-то было легко, хотя тяжесть этого места всё ещё давила.       Чем-то черным оказали отрезанные волосы. Длина отрезанного была небольшой, может чуть больше чи, точно не сказать, часть из них была серьезно спутана. Возле них лежало нечто, оплавленное до неузнаваемости. Смятый кусок серебра, смутно напоминающий заколку, выдавал в нем когда-то изящный аксессуар. Она была очень похожа на ту, которой Му Цин собирал волосы.       Могут ли находки принадлежать ему? Или это просто больное воображение?       Он мертв. Это не может принадлежать ему. Не должно.       Оплавленная заколка, уже давно потерявшая своё прежнее изящество, легла в руку словно родная. Почему он не нашёл её в прошлый раз? Фэн Синь был готов поклясться, ни её, ни копны волос, ни этой чёртовой ямы здесь не было. Прокручивая эти мысли в голове, Наньян как-то упустил яму. Яма. Здесь была непонятная яма, от которой засохшими каплями шла кровь. И чьей бы она ни была, шла она достаточно долго, а значит, стоило идти за ней.       Тревога, что, словно облако, нависла над этим местом, заставляя сердце биться чаще и душу наполняться мрачными предчувствиями, в какой-то момент показалась Фэн Синю совсем не тревогой. То была действительно мощная, тёмная ци. На мосту это не ощущалось так сильно, путаясь с ощущениями и душевными метаниями самого Наньяна, но здесь, внизу, он точно мог сказать — это была демоническая аура.       Тонкая дорожка из капель крови вела далеко под мост, к пещере. Та казалась тёмной и действительно являлась такой, как чёрная жемчужина, она уходила далеко вглубь под обломки моста. Её вход был широким и узким одновременно, словно губы огромного чудовища, который, тянущийся во тьме, привлекал неведомыми тайнами. Фэн Синь, не раздумывая, разжёг небольшой огонёк, используя духовные силы, и шагнул в пещеру. Концентрация демонической ци здесь была ещё сильнее.       Внутри пещеры было темно, и лишь слабый свет от огонька освещал узкий проход. Стены пещеры были сухими и холодными, убивая даже малейшие намёки на жизнь.       Фэн Синь осторожно продвигался вперёд, более не следуя по дорожке из капель крови, даже если она всё ещё была, в темноте её видно не было. Здесь, кажется, вообще ничего не было, только ощущение чужого присутствия и тёмная ци. Фэн Синь почувствовал, как его сердце забилось быстрее от волнения и предвкушения. Он знал, что впереди кто-то есть. Он шёл уже достаточно долго, и в какой-то момент под свет огонька попало что-то. Отведя руку в сторону, мужчина нервно сглотнул.       Стена, словно древний свиток, была покрыта тысячами тонких трещин, которые, подобно паутине, расходились от центра к краям. В центре этой паутины виднелось глубокое, словно след от удара гигантского молота, углубление. Здесь кто-то с силой приложился спиной, оставив на поверхности камня отметину, свидетельствующую о мощи отчаяния. А внизу этой стены сидел тот, кто оставил этот удар.       Это был он. Это был его Му Цин.       Словно находясь в глубоком трансе, он сидел с открытыми глазами, ничего не видя перед собой. Его кожа была не просто бледной, она была просто белой и отливала синевой. Обрезанные им волосы, быть может, достигали поясницы и ниспадали водопадом по спине. Изящные черты лица хищно заострились и казались ещё резче на фоне синяков под глазами. Глаза… Две обсидиановые пропасти были настолько пусты, что, глядя в них, проходил мороз по коже, пробегаясь по которой, он умудрялся подбираться к сердцу. Абсолютно пустой, кукольный взгляд, и Му Цин был самой прекрасной фарфоровой куклой, несмотря на болезненность своего вида.       Фэн Синь опустился перед ним на колени, не решаясь прикоснуться, дыхание перехватило, и Бог долгое время боялся даже дышать, словно бы его дыхание, могло заставить фарфоровую куклу перед ним покрыться трещинами. Он просто смотрел на него, а Му Цин смотрел сквозь. Наньян на секунду подумал, что то, что он видит перед собой — лишь иллюзия. Он умер десять лет назад.       — Му Цин. — позвал Наньян, поднося огонёк чуть ближе, с замиранием сердца наблюдая, как расширенный и привыкший к кромешной темноте зрачок, резко сузился от света.       Ответом послужила лишь тишина. Если Сюаньчжень не был в каком-то анабиозе, то, должно быть, просто мастерски игнорировал Фэн Синя. Набравшись решимости, Наньян прикоснулся к чужой щеке. Мягкая кожа под слоем пыли оказалась мертвецки холодной. Убрав чужую прядь иссиня-чёрных волос за ухо, мужчина бережно обхватил подбородок Му Цина, оглядывая его лицо со всех сторон. Его скулы очень заострились, делая его вид несколько болезненным и каким-то ослабшим.       Сюаньчжень наконец подал признаки жизни, переведя взгляд на лицо человека, что посмел потревожить его покой, игнорируя мешающую с другой стороны лица прядь. Заметив это, Фэн Синь поспешил вытащить из своего пучка ту самую обсидиановую шпильку, чтобы собрать волосы Му Цину, но его руку перехватили на полпути. Их взгляды встретились: влюблённо-обеспокоенный Наньяна и ненавистно-яростный Сюаньчженя.       Му Цин повалил Бога на каменную землю в тот же миг, заставляя удариться как спиной, так и головой. Его движения были резкими и эмоциональными. В мгновение ока он оказался на Фэн Сине, возвышаясь над ним. Перехватив свою шпильку, он направил её к чужому лицу, склоняясь над ним. Такой красивый, такой опасный, такой реальный.       Он убьёт его. Всадит эту чёртову шпильку в его идиотскую головёнку.       — Давай… — тихо выдохнул под Му Цином Наньян. Он не боялся. — Я приму смерть из твоих рук. Всё, что пожелаешь, А-Цин.       — Идиот. — раздался сверху еле слышный хриплый голос.       Это вполне объяснимо. Му Цин провёл много времени в одиночестве, не испытывая потребности в разговорах. Он отвык от разговоров, так же, как и его голосовые связки, потому его голос звучал хрипло и немного приглушенно.       Глаза Му Цина злые, блестят в темноте ужасающим блеском, отражая в себе усталость и жгучую ненависть. Он хмурится так сильно, что меж бровей залегла морщинка, которую Фэн Синь с особым трепетом разгладил. Всё внутри него сжималось от недоверия. Это не сон, это действительно происходит. Му Цин прямо сейчас находится рядом, и даже тот факт, что он метит остро заточенной шпилькой Наньяну в лоб, нисколько не делает ситуацию хуже.       От прикосновения Сюаньчжень дёргается, как от удара током, сжимая шпильку в ладонях крепче. Он не понимает до конца, что происходит сейчас, и оттого не знает, как реагировать. Он умер, навсегда потеряв свою божественную сущность и веру в необходимость жизни. Его друзья не смогли довериться ему за эти восемь сотен лет достаточно, чтобы без раздумий поверить в преданность им. Они стояли и смотрели, как он умирает. И после всего этого в один момент он просто открывает глаза.       Сюаньчжень приходил в себя после долгого периода забвения, первое, что он сделал — поспешил уйти как можно дальше от открытой местности, ощущая себя на ней недостаточно безопасно. Внутри него бушевал животный испуг, почти такой же какой он испытывал, вися на краю обрыва, пока спину дышали разъяренные мстительные духи, стараясь утащить в лаву. Он больше не Бог, а значит оставался единственный вариант его сущности — демон. Неужели какая-то часть его, несмотря на все, была не готова прощаться с жизнью настолько, что это заставило его обратиться демоническим отродьем?        «— Как это жалко.» — думал он про себя, уходя все дальше и дальше в глубь темной пещеры.       Что было потом, сказать сложно. Не желая с собственными эмоциями и чувствами, Му Цин просто предпочел их игнорировать, погрузившись в состояние, чем-то напоминающее анабиоз. Он решил просто уснуть, раз не вышло умереть.       Фэн Синь заставил его очнуться. Это напугало. Снова.       — Му Цин. — вновь позвал его Наньян, как можно бережнее обхватывая руку со шпилькой своей и заставляя опустить её. — Всё хорошо. Тебе ничего не угрожает.       Вторая рука Бога легла ему на спину, и Фэн Синь, ощутив, насколько напряжен демон, начал медленно поглаживать его, после чего, забрав шпильку, собрал ему волосы. Му Цин был напуган, а потому Фэн Синь старался говорить как можно тише и как можно больше. Просто заболтать, чтобы успокоить.       Давящая тёмная энергия этого места стала вполне объяснима, это место было пропитано печалью и отчаянием, которые исходили от Му Цина. При жизни он был действительно сильным Богом, а после обращения демоном в силе не убавил, просто энергетика сменилась. Должно быть, он не терял в мощи несмотря на то, что его последователи покидали его, ведь он больше не зависел от них.       — Ты помнишь меня? Я так скучал по тебе. Ты такой холодный. У тебя что-то болит? — Сюаньжчень закатил глаза, шумно вздыхая, что заставило Бога под ним засмеяться, ведь Му Цин не дышал до этого. Он принципиально вздохнул дабы показать уровень своего недовольства. — Ты хрипишь. Может хочешь воды? — его рука легла на чужую холодную щёку, поглаживая её. — Ты… сможешь говорить о случившемся сейчас? Я не хочу давить на тебя, мы можем обсудить всё, когда вернёмся в Небесную столицу или гораздо позже.       — Что ты несёшь? — демон отстранился от чужих прикосновений, поднимаясь на ноги. — Убирайся, Наньян.       — Я не уйду без тебя. — все внутри Фэн Синя болезненно сжалось. Это происходило опять, его опять гнали прочь. Он всегда принимал это. Когда его прогнал Наследный Принц, когда возлюбленная девушка не желала более его видеть, все что оставалось ему — уйти. Но сейчас Наньян даже не рассматривал это как вариант, все сейчас было по-другому, сейчас погонял Му Цин, оставить его после всего случившегося было невозможно. Не после того, как каждую ночь на протяжении десяти лет он преследовал его в кошмарах. Не после того, как он заставил его видеть везде себя. Не после того, как он заполонил все его мысли.       — А я не пойду за тобой.       — Почему?       Му Цин хмыкнул, слезая с Бога. Он ведь шутит, да? Не может Фэн Синь быть настолько глуп. Не может не понимать, насколько смешно звучат его слова. Они могут всё обсудить? Вернуться в Небесную Столицу? Что ему там делать? Му Цин больше не Бог. Он потерял всё, вместе с тем, как он обратился прахом, прахом обратились все восемь сотен лет его трудов. Ему нечего делать среди других Богов. Да и говорить им с Наньяном не о чем.       — Зачем это?       — Ты не можешь просто так отказаться от своих Божественных обязанностей, ты не можешь просто сбежать. — языке то и дело вертелась тихое «ты не можешь бросить меня», но сказать это кажется был еще слишком рано. — Ты так долго и упорно шел к признанию.       — Могу. Я больше не Бог. Я умер и даже этого у меня не получилось. Оставь меня в покое и проваливай. Юг теперь полностью твой.       — Мне не нужен Юг. Мне нужен ты. Мой заклятый враг, самый близкий друг, тайный любовник. Одно твоё слово и все мои храмы будут твоими. Весь Юг пойдет к твоим ногам, а вместе с ним я. Какая разница, Бог ты или демон, история прекрасно доказала, что это не имеет никакого значения. Не что для меня больше не имеет значение, лишь ты. В тот день ты не просто умер, ты забрал с собой мой покой, ты заставил меня погрязнуть в тебе, отвергнуть все остальное.       Бог не мог перестать говорить, его чувства больше не могли оставаться неозвученными. Он так хотел, чтобы Му Цин услышал его, чтобы принял его, чтобы вернулся к нему, чтобы просто был рядом. Му Цин покинул его жизнь так спешно, и это оказалось слишком болезненным испытанием. А сейчас, после их долгожданной встречи, он даже не говорит с ним толком, не смотрит на него, не желает вернуть к нему. Тишина, окружавшая их, была как густая, вязкая смола, в которой каждое слово, каждая мысль тонули без следа. Фэн Синь чувствовал, как внутри него что-то обрывается, как его сердце сжимается от боли и одиночества. Му Цин оставался неподвижно, словно статуя, его лицо было бесстрастным, глаза — пустыми, в них всё так же была лишь бездна. Бог чувствовал, что его искренние слова и жалостливые просьбы не доходят до Му Цина, он словно бы отгородился от него невидимой стеной. Это было невыносимо.       — А разве мы друзья? — кажется его действительно не слушали.       — Нет, мы уже давно гораздо больше. Но ты пока не готов принять это, а я буду ждать столько, сколько будет тебе нужно.       — Чушь собачья. Ты ведь никогда не верил мне до конца, ты не был готов даже выслушать меня. Деля со мной постель, ты не оставлял мыслей о том, что я предам вас. Ты молча стоял пока я умирал, ты стоял и смотрел, ждал, пока я умру. Ты правда думаешь, что я вернусь на Небеса? Вернусь к тебе? Ты и впрямь не обременён интеллектом.       Сюаньчжень отсел как можно дальше от него, и свет огонька больше не доставал до него, он молчал, глядя в темноту. Бог чувствовал, как надежда угасает, но он не мог сдаться. Но эти слова, как острый нож, пронзили его сердце. Он знал, что Му Цин прав. С его стороны это действительно было так, но говорить об этом было куда болезненнее, чем просто думать. И слышать это было ужасно. Каждый из них был в своём мире боли и страданий, не зная, как вернуть утраченное. Но Наньян знал одно: он будет ждать, пока Му Цин не простит его и не вернётся к нему.       — Мне действительно следовало выслушать тебя. — согласился Фэн Синь, подбирая слова. Раз уж разговор неизбежен, стоит как можно скорее подвести к нему, а ещё стоит подобрать правильные слова. — Но пойми, в тот момент Небесная Столица переживала раскол. Мы не замечали с своих рядах демона несколько лет, Верховный Бог Войны съехал с катушек, а Главный Бог Литературы была поймала на предательстве, к тому же Цзюнь У приходил к тебе накануне.       Сюаньчжень после этих слов наконец вспыхнул, подобно спичке и его спокойствие и апатия вмиг сменились праведной злостью и обидой.       — О, может быть ты не понимаешь, но мне плевать на ситуацию в Небесной Столице, проблема в том, что вы так запросто были готовы поверить в моё предательство. — голос предательски дрогнул.       — Ты уже оставлял нас.       — А должен был оставить больную мать? Вы были двумя достаточно взрослыми мужчинами, которые даже в нелучшие времена уж должны были справиться лучше, чем пожилая и немощная слепая швея! Я проскитался с вами достаточно, чтобы понять, что я нужнее в другом месте. Уж прости, что предпочёл вам мать.       — Ты прав.       — Так просто согласишься?       — Да.       — Почему?       — Потому что ты прав. Мы скидывали на тебя непростительно много и поплатились за это. Но я всегда боюсь, что ты меня оставишь. Боялся, когда вознёсся и боялся, когда ты умер. Даже сейчас боюсь, что ты не захочишь возвращаться.       — Мне не нравится, что ты так просто соглашаешься. — хмыкнул Му Цин и судя по его голосы он был потерян.       — Хорошо. Что бы тебе понравилось?       — Ничего. Твой уход мне бы понравился.       — Хорошо. Я буду ухаживать за тобой.       — Твой уход отсюда, идиот. — в этой фразе уже слышалось раздражение, Фэн Синь отчего-то улыбнулся.       — Я не уйду, пока мы не поговорим. Нам действительно нужно это. Прежде я бы не согласился с тобой, даже если бы ты был прав. Мы бы снова вступили в спор, который скорее всего перерос в драку. Но нам вовсе не обязательно доводить до этого. Мы можем попытаться услышать и понять друг друга. Но ведь это так утомляет. — Наньян говорил размерено и тихо, словно боясь спугнуть израненное животное, хот вряд ли могущественный демон с нестабильными эмоциями им являлся.       — Я не хочу говорить с тобой.       — Почему?       — Это так важно?       — Да. Мне важно, что ты думаешь. Мне важно, что ты говоришь, поэтому я жду, что ты скажешь что-либо. Фэн Синь не мог видеть в темноте, но он был уверен, что Сюаньчжень сейчас похож на испуганного кота. Он был напряжён, дёргался и, казалось, искал, с какой стороны на него нападут. Однако никто не собирался нападать — напротив, его хотели приласкать, возможно, приручить.       — Что ты несёшь?       — Говорю с тобой о тебе и том, как ты важен мне. Это непривычно, но я стараюсь подбирать важные слова. Они злят тебя, потому что ты понимаешь, что я прав и потому что боишься подпустить меня ближе. Хотя я не думаю, что у нас есть кто-то ближе друг друга. Сколько бы мы не ссорились, мы всегда были рядом.       Фэн Синь приблизился к Му Цину с особой осторожностью, стараясь в темноте нащупать его руку. Холодная, теперь куда холоднее, чем раньше. Он не решался зажечь свет, опасаясь, что Му Цин не пожелает, чтобы его видели в таком состоянии. Фэн Синь понимал, что Му Цин не любил демонстрировать свою слабость, и это создавало дополнительные трудности.       — Му Цин, возможно, ты думаешь, что исчезни ты, всем вокруг станет легче, но это не так. Без тебя плохо. Тебя не хватает. Без тебя Небесные Собрания ещё невыносимее, без тебя мне одиноко, без тебя на празднованиях совсем не весело, без тебя просто ужасно, я словно потерял часть себя.       Когда из уст Му Цина вырывается едва слышный, почти жалобный всхлип, Фэн Синь ощущает в своей душе смесь глубокой печали и необъяснимой радости. Эта радость не была злорадной, скорее, она была облегчением. Ему было невыносимо горько осознавать, что он попал в цель, но утешало то, что он сумел достучаться до Сюаньчженя.       — Что будет, если я вернусь с тобой? — в этом вопросе столько сомнений и страха, что Му Цинь начинает испытывать отвращение к самому себе.       — Я помогу тебе вернуться в строй. Мы будем учиться быть вместе. А когда всё наладится, генерал Наньян начнёт свои неуклюжие попытки ухаживания за генералом Сюаньчженем и с трепетом будет ожидать, что тот ответит ему взаимностью.       — Но это нелепость.       — Неправда. Это любовь.       Му Цин некоторое время молчит, игнорируя тот факт, что его уже не просто держат за руку, а давно захапали в объятия. Наньян надеется, что просто принял, а потому начинает вдобавок поглаживать ледяную ладонь демона.       — Тогда, быть может, мы можем попробовать.       И хотя глупо даже мечтать, что этот пусть непростой, но все еще недостаточный разговор сможет все исправить, он смог помочь. Благодаря ему среди руин появится место настоящему чуду — надежде. Потому что лишь после одного него она разгорелась в двух чернющих глазах-безднах, заставив на губах, подобно цветку, расцвести нежной улыбке.       Му Цин хочет верить Наньяну, хочет быть любимым и постараться так же открыто любить. Хочет, чтобы руины в его душе в какой-то момент стали прекрасным замком, как бы тяжело это ни было. Потому что, сидя вот так в руках Наньяна, отчего-то хочется жить. Потому что, как бы ни было тяжело, рядом с Фэн Синем всегда хорошо.       Даже среди руин.