Преступление на почве искренности

Кровь в ушах шумит все монотоннее. От волнения и стыда спирает дыхание. Сяо замирает в страхе, как маленькое травоядное животное под натиском хищника. Он не шевелится, даже не дышит, будто решив притвориться мертвым, пока человек напротив глупо пялится на него. Временное замешательство этого человека, пожалуй, единственное, что его может защитить, но он знает, что защита — последнее, чего он сейчас достоин. И этот человек точно не обеспечит ему ее. Этот человек — Чайлд Тарталья, застывший в дверном проеме и пытающийся осмыслить увиденное. Он, прищурившийся, вопреки жертвенной зажатости Сяо, еще пока не хищник. Но у него не возникнет проблемы им стать — перед ним адепт, скромно, даже виновато, прижавшийся задом к столу, наряженный в облегающее шелковое платье, похожее на традиционное женское ципао, но более.. откровенное, он вцепился в шелковую ткань между ногами, отчаянно пытаясь скрыть что-то непременно стыдное, и оцепенел в безнадежной попытке слиться с воздухом. — Кхм, — Чайлд кашляет и плавно переступает с ноги на ногу. — А-ээ…а что у вас тут происходит? Его глаза почти случайно выцепляют владельца кабинета, скромно сидящего за столом в своей привычной степенной манере, его легко не заметить, когда перед ним такой.. загадочный Сяо. Место встречи создает настроение приятных переговоров, но переговоры с драконами еще никогда не сулили Тарталье чего-то хорошего. В отличии от откровенных одежд на чужих телах. Тарталья оказывается в заметном, очевидном замешательстве. — Здравствуй, Чайлд. Рад тебя видеть. Прошу, проходи, — спокойно говорит Чжун Ли, вальяжно устроившийся за своим рабочим столом. — У нас тут, как ты мог заметить, произошло недоразумение. Посему я и позвал тебя. Поможешь нам разобраться? Если бы каждое недоразумение, с которым следовало разобраться, выглядело бы так, как этот странный замученный Сяо в откровенном платье, Тарталья был бы счастлив разбираться с недоразумениями каждый день. Обычно он недоразумения учинял.  И, все-таки, не могло все быть так просто, Чжун Ли отправляет назойливую гео-бабочку в случаях, когда Тарталья ему просто необходим, иногда это его божественные прихоти, нередко ведущие к какому-нибудь приятному досугу, а иногда и наказания за беспечность, возымевшую цену. В сущности, Тарталья был гибким человеком и одно легко сходило за другое… Однако, Сяо так странно затравленно молчит, так стыдливо зажимается — это настораживает. Адепт был любителем строить из себя недотрогу, редко интересующуюся как нежной, романтичной любовью, так и более пикантной стороной этой самой любви. Но тут, очевидно, был особый случай. Подсказывала атмосфера, к которой прямодушный Тарталья обычно не чувствителен. Хмыкнув, Чайлд закрывает за собой дверь, но дальше не двигается. Он явно в ступоре от представленной картины, поэтому пробегается глазами по комнате, анализируя обстановку. Пока напрашивается только одно предположение — с ним все-таки хотят провести какой-то серьезный назидательный разговор, а, может, и вовсе наказать, прежде обманув таким теплым приветствием, — перед глазами отчетливо предстает уже другая картина, грядущее — нарядный Сяо достается не ему. Но, опять же, кабинет — место для переговоров, может быть, ему удастся выговорить себе что-нибудь приятное. Его, даже виноватого, эти двое не оставят без сладкого. Сами тянут к нему свои священные руки, эти избалованные праведные существа… Солнце проскальзывает в резные ставни за спиной Чжун Ли, очерчивая его и Сяо тёплым контровым светом. Кабинет похоронного бюро все такой же — по-деловому невзрачный. Он завален стопками книг с именами и данными обладателей этих имен, тихонько пряно дышат старые бронзовые курильницы, друг напротив друга располагаются два кожаных дивана с чайным столиком между ними, а за этой переговорной зоной как раз находятся его любовники — прилипший задом к столу Сяо, парализованный какой-то странной эмоцией и, видимо, собственной откровенной одеждой, и по-деловому устроившийся в кресле Чжун Ли, бросающий на него, Тарталью, проникновенный, выжидающий взгляд. Кроме настроений и наряда адепта ничего в комнате странным не выглядит. Чайлд возвращает все свое внимание Сяо, оценивая его взглядом сверху вниз, решая пока припрятать довольную ухмылку — если его собираются наказывать, выгодно сначала быть скромней. Вот как Сяо, например, — скромный, стыдливый, раскрасневшийся в этом откровенном наряде: даже острые проглядывающие между прядями темных волос кончики ушей адепта пылают — прямо розовые цветки мейхуа во всей красе, у него слегка подрагивают колени, а пальцы маленьких рук сжимаются до выбеленных костяшек. Должно быть, адепту ужасно стыдно, раз он так безжалостно мнет воздушную легкую ткань. И как Чжун Ли его упросил — наряд категорически бесстыдный, с глубокими вырезами с обеих сторон, идущими от самых тазовых косточек и до лодыжек — нижняя часть тела буквально прикрыта двумя полосками шелка, болтающимися сзади и спереди. И белья на нём не было. Тарталья, конечно, соскучился, аппетит до Сяо и так имел место, а тут еще такой.. теплый прием. — Сегодня что, какой-то праздник? — Тарталья вопросительно поднимает одну бровь. — Или это опять какая-то ваша церемония.. с традиционными нарядами? — Можешь считать, что это похоронная процессия для чести одного конкретного адепта, — Чжун Ли вздыхает и откидывается на спинку рабочего кресла. — Для такого случая наряд вполне традиционный. — А ты такой наденешь? — вызывающе усмехается Тарталья. — Нет. Сегодня все внимание, я полагаю, должен испытывать на себе адепт Сяо. Он доволен, строг, но точно доволен — понимает Тарталья. И намеренно мучает своего адепта. Может быть, кабинет сегодня и впрямь место для переговоров и наказания, но он, похоже, находится на той стороне, которая выигрывает переговоры. И наказывают здесь далеко не его. Тогда Тарталья уже не сдерживает ухмылки, особенно когда от слов своего господина Сяо почти вздрагивает, поднимая прежде стыдливо склоненную голову, но не оборачивается, предпочитая смотреть куда-то сквозь Тарталью. Сяо стоит спиной к консультанту, но Чайлд со своего ракурса может прекрасно видеть обоих. С какими эмоциями и впечатлениями взгляд бывшего архонта скользит по силуэту своего бывшего подчиненного тоже вполне очевидно. — Сяо, — бархатный бас проходит по комнате, щекоча собеседникам уши. — Пожалуйста, верни Чайлду то, что ему принадлежит. Из приоткрытого рта вырывается воздух, а темные пряди снова опускаются на глаза — Сяо принимает просьбу господина, как путевку на заклание, обреченно. Чайлд хмурится. Он видел Сяо в разной кондиции — от слепой ярости до послеоргазменной неги, но таким.. отчаявшимся и пристыженным не видел никогда. Его почти жаль. Если бы не этот похотливый наряд — было бы совсем жаль. Тарталья косится на Чжун Ли со связкой немых вопросов, но в этот момент застывшая фигура начинает движение. С трогательной неуклюжестью, будто механически, Сяо делает пару шагов к краю рабочего стола. Чайлд внимательно наблюдает за ним и почти слышит, как у того скрипят кости от каждого движения — ему явно не тяжело и не больно, но вот ноги подкашиваются, пока руки тянутся за стопкой ткани, на которую ранее даже внимания никто не обратил. Смяв сложенную одежду в руках, Сяо вдыхает побольше воздуха и направляется к Чайлду. Комната погружается в обволакивающую тишину до метафорического щелчка — до момента, пока не становится ясно, что именно он сжимает дрожащими пальцами. — Это.. подарок для меня? — удивлённо, даже мило мямлит Тарталья, когда Сяо протягивает ему аккуратно сложенную одежду. — Концепция дарения не подразумевает того, что подарок когда-то принадлежал тебе, Чайлд. Это твои рубашки, — объясняет Чжун Ли. — Те две, что я потерял у вас? — снова удивляется Тарталья. Изумленно, почти детски он спрашивает. — Как вы умудрились их найти? Я что в первый, что во второй раз отчаялся искать. Думал, чайки в раскрытое окно ночью влетали, уносили… Неужели маленькая птичка связалась со своими сородичами? — Чайлд слышит, как тихо фыркает Чжун Ли, но глядит только на смущенного и загадочного в своем настроении и обличье Сяо. — Наказал их за воровство, да? Да еще и себе кое-что присмотрел в их сокровищнице… Голову Сяо не поднимает и вновь хватается за подол. Сяо, сквозь сжатые зубы, шумно выдыхает. Было бы похоже на ярость, если бы.. не все остальное. — Многие птички склонны к воровству и к обустройству сокровищниц. — тихо и загадочно повторяет Чжун Ли. — Правда, Сяо? — его голос наполняется прочной стальной нотой, будто все оттенки интонаций, помимо этой — язвительное наказание для Сяо. — Расскажи, откуда у тебя эта одежда. И не забудь попросить прощения. Один взгляд на него, один взгляд на Чжун Ли и минутное замешательство Чайлда длится до прорезавшегося, наконец, тихого голоса. — П-прости, — сквозь зубы выдавливает Адепт. — Я их взял. Взял без разрешения. — Ты их украл, — бесстрастно поправляет Чжун Ли. И повелевает, — Скажи это. Ну же. Отвечай за свои поступки, порочный адепт. — Я их украл, — одним словом обреченно, низко взвывает Сяо так, будто в этот же момент вытаскивает из плоти сердце. Тарталья смотрит на него и просто не может поверить в происходящее. После ночных тренировок и пары часов сна за обедом мозг просто отказывается включиться и хоть как-то воспринять эту ситуацию. И уж тем более понять, как на нее отреагировать. Тело двигается само по себе — Аякс делает осторожный шаг вперёд и медленно протягивает руку, чтобы взять Сяо за плечо и подтолкнуть к себе, прижать потеснее. В таком наряде адепт кажется ему совсем уязвимым, особенно с его выражением лица — измученным и стыдливым. Сяо напряжен, как натянутая струна — издает невнятный звук, когда его обнимают за плечи, он даже не отстраняется. Взаимного объятья, однако, не следует, Сяо просто вжимается в крепкое горячее тело, немного наваливаясь на него, прячась в нем. Тарталья прекрасно пахнет запахами смертного мужчины, вернувшегося из недолгой поездки — солено, пряно. Сяо хорошо помнит эти ароматы. Они прочно ассоциируются с оргазмом. Во взгляде Тартальи появляется серьезное беспокойство, Сяо никогда не искал его защиты или покровительства. Неужели, Чжун Ли обидел его тем, что заставил так нарядиться перед Тартальей? Неужели, перешел этим черту настолько, что Сяо ищет у него, Тартальи, немного понимания, сочувствия и справедливости?.. Разве то, что Сяо взял пару рубашек — страшное преступление? Взял и взял, что с того? К тому же, Тарталья предлагал им по целой чайной в качестве подарка. К чему так стыдить адепта, который в жизни бы не стал просить его, Чайлда, прощения?.. Если бы хитрым способом не заставили… Взгляд Тартальи становится суровей. Ему нравится и шелковый тысячелетний юноша, жмущийся к его телу в поисках защиты или укрытия от собственного стыда, — или даже от собственного господина, — и бросание бывшему архонту вызова. Пускай и такого крошечного и едва зачавшегося вызова. Тарталья с немым, но весьма хлестким вопросом поднимает свой суровый взгляд на Чжун Ли. — Он совершил кражу, — сразу же спокойно отвечает на немой вопрос Чжун Ли. — Это я уже понял, — уверенно говорит Тарталья. Моракс продолжает смотреть выжидающе, будто ещё не все в этой ситуации разрешено. Даже не глядя, Чайлд протягивает руку и оставляет рубашки на ближайшей полке, а затем опускает взгляд на Сяо, прижавшегося к нему. Берет Сяо за предплечья и чуть отодвигает от себя, но тот совсем не желает отступать, поэтому приходится самому шагнуть назад, крепче сжимая трогательные розовые плечи. — Тебя тут мучили? Адепт поднимает лицо и Тарталья наконец может разглядеть его — искусанные в кровь губы, влажные глаза, тяжело вздымающаяся грудь и чуть ниже...Сяо перестает комкать в руках свое замечательное платье, его руки бессильно опадают по швам. — Святые архонты, — шепчет Аякс, цепляясь глазами за напряженную в возбуждении плоть под мокрым пятном на шелковой ткани. — Серьезно? Так тебе страшно или у тебя стоит, определись! Защищать тебя или трахать, — растерянно моргает Тарталья, взглядом ища в Сяо подсказки. — Последнее, в чем он нуждается — защита, Чайлд. Кража сама по себе — позорное, недостойное, отвратительное, жалкое преступление! — безапелляционно говорит Чжун Ли. Сяо дышит тяжелее и глубже. Но, пожалуй, дело не столько в страхе, сколько в том, насколько Сяо сейчас уязвим перед тоном своего господина. — Но какой порок в него смог привнести этот распутный адепт с его извращенным воображением. — Не понимаю, — честно признается Тарталья. Непонимание у него всегда вызывает нетерпение, а нетерпение у него идет рука об руку с раздражением. — Наряжается. И что? Разве ты против? Сяо смотрит на него умоляюще, но как только их взгляды встречаются — вновь раздраженно дёргается и прикрывается руками, стискивая лицо в собственных когтях. Тарталья знает эту искорку-слезинку в его взгляде. Он ее уловил. Еще немного и Сяо потеряет над собой контроль. Прелестно. — Не против, — отвечает Чжун Ли. Дождавшись взгляда Чайлда, Чжун Ли кивает в сторону ещё одного предмета одежды на краю стола: — Пару сотен лет назад я потерял свое любимое домашнее ханьфу и даже начал расследование среди прислуги, — его голос становится глубже, раскатистее с каждой секундой. — Тебе жалко для любовника одежды? — спрашивает Тарталья, перебивая Чжун Ли. — Напротив, я всегда был склонен к щедрости. Особенно к тем, кого считаю для себя ценным и близким. — терпеливо отвечает Чжун Ли, — но основным принципом честной жизни я всегда считал то, что у каждой вещи есть свой хозяин. Эта вещь была особенной. Первое и последнее ханьфу, сотканное на чудесном станке Гуй Чжун, ее последний подарок. Опять эта Гуй Чжун, — не ревниво, но раздраженно думает Тарталья. — Ну как древняя женщина из прошлого может так подводить юношу-адепта из настоящего!? И почему Чжун Ли позволяет ей это делать из раза в раз. — Разве вы с Сяо не были.. близки, когда он взял ханьфу? — Чайлд хмурится. Не понимая, как старая одежда может быть важнее, чем тот, с кем случается близость в настоящем. — Разве ему не было позволено носить его? Если ему хотелось — к чему запрещать? Одежда всегда остается просто одеждой. — заводится Чайлд. Появился повод озвучить навязчивую мысль, которую не находилось повода высказать. — Печаль по воспоминаниям не должна отравлять настоящего. — увидев тяжелый и неопределенный взгляд Чжун Ли, Тарталья теряется только больше. — Объясните мне, вы с ним все-таки.. заигрываете или ты всерьез обижен, сяньшэн? — Я не держу обид, но считаю, что преступники заслуживают справедливого наказания. — объясняет Чжун Ли. Затем тон его становится.. более довольным. — Впрочем, адепт Сяо тоже так считает, не обманывайся его трогательным видом. Заслуживаешь ли ты наказания, адепт Сяо? Сяо, шумно сглотнув, тихо хрипит: — Разумеется. Сяо поднимает взгляд на Тарталью, который чувствует самые противоречивые желания — жалеть и трахать. — Что касается остальных твоих вопросов, Чайлд… У Сяо всегда был доступ как к моим покоям, так и к моим вещам, которые он мог в любое время использовать. Разумеется, с моего позволения. В котором я никогда ему не отказывал, — драконьи глаза блеснули в тускло освещенной комнате. — Я ни в чем его не обвинял, потому как не мог предположить, что бесстыдным вором окажется мой ручной Сяо. От каждого слова Сяо всё больше и больше вдавливается в пол босыми ногами. Кажется, у него краснеют даже пятки. Тарталья так и не может понять — ему до возбуждения стыдно или до стыда возбужденно. Или он чувствуют груз вины? Или все это ощущается адептом одновременно, потому он так сжимает свои кулаки и шумно взволнованно сглатывает. Его эрекция не исчезает, Тарталья глупо разглядывает ее до тех пор, пока Сяо снова ее не прикрывает. Стыдливо опуская голову. Снова. — Я стараюсь не отравлять настоящего, Чайлд, не беспокойся об этом, речь, в конце концов, совсем о другом. Речь о том, что страсть к воровству у Сяо весьма выборочная, и это должно быть для тебя более интересно, чем размышление о моих воспоминаниях и приоритетах. — Тарталья понял, Чжун Ли очень не понравилось, что его чувства обесценили. Какими же обидчивыми бывают боги, пускай и бывшие! — Я полагаю, он воровал только те вещи, что могли приносить определенного рода удовольствие в одиночестве. Только вещи определенных людей. Вещи, на которых был устойчив запах. Разумеется, это только мое предположение. Но адепт Сяо не решается меня поправить. Полагаю, потому что предположение верное. Сяо рвано вздыхает. Как будто хочет разрыдаться от позора, линчевать себя самого. Тарталья ликует. Сяо — вор-фетишист. Сяо, яростный и праведный адепт Рекса Ляписа, истребитель демонов, взгляд которого сверкает презрением и изредка стыдливой и невинной слезинкой страсти, — вор-фетишист! — Ну ты даешь, — удивлённо выдыхает Тарталья, сверля Сяо взглядом. И гадко улыбается. — Развратник! Позорник…! Поежившись, Сяо снова поднимает на него глаза и обхватывает свободной рукой собственное предплечье, стискивая его, вжимая в кожу когти. Теперь на его лице, помимо всего калейдоскопа из стыда, возбуждения и отчаянья, видно злость. Уж от кого, но от Чайлда он об этом слышать точно не хочет. Но вынужден. — Селестия, а я то уже подумал, что Чжун Ли тебя больно обидел, — Тарталья протягивает руку и треплет его по волосам, а затем проходит вперёд, оставляя адепта ждать другой большой волны издевок. — А как ты нашел.. сокровищницу птички? Возмущено вздохнув, Сяо успел открыть рот, но вовремя остановился — в его же интересах сейчас не отсвечивать. — Управляющая гостиницей попросила меня провести занимательный обряд, — говорит Чжун Ли. — Вернее, занимателен он для меня, а для нее и жителей близлежащих земель — необходим, неизбежен. В деревне Цинцэ снова начали замечать духов. Для начала, мы решили выяснить их происхождение и суть… — Сяньшэн, прошу, ближе к делу, — устало перебивает Тарталья — ему хочется побыстрей окончательно обнажить позор Сяо, но без деталей, побыстрей, чтобы приступить уже к обнажению самого Сяо. Тарталья замечает открытую бутылку вина, поблекшую на фоне нарядного Сяо и золотых глаз его сегодняшнего судьи, стоящую как раз рядышком с задницей Сяо, прижавшейся к столу. — Вина можно? Или священное? — Угощайся. — кивает Чжун Ли. — Для ритуала был необходим артефакт, который адепт Сяо по моей просьбе хранил в своем тайнике. Тарталья, с удовольствием отмечая, как Сяо косится на него, берет бокал из цветного черного стекла и наполняет его. Метнув игривый взгляд в сторону нахмуренного Сяо, Чайлд отсылает ему импровизированный тост, а затем делает глоток. — От моих глаз никак не укрылось, что там было спрятано. Я бы не стал вмешиваться в его дела, если бы не понял сразу. — повернувшись к названому, Чжун Ли ловит на себе его взволнованный взгляд и вновь немного улыбается, в самой волнующей для Сяо манере — хищно, но снисходительно. — Быть может, Сяо желал, чтобы его вывели на чистую воду, раз прятал свои трофеи настолько нехитро. А может быть просто не видел причин убирать далеко, потому как часто пользовался. Так или иначе, я обнаружил у него ханьфу, рубашки и то, во что он сейчас одет. — Вот это платье? — глупо спрашивает Тарталья. Бокал опустошается после утвердительного кивка Чжун Ли. — Ах, ты маленькая сучка... Сяо все еще не поднимает глаз с пола и продолжает молчать. Но Тарталья отчетливо воображает, как там зло морщится Сяо. — Адепт Сяо не желает обсуждать свое преступление детально, так силен его совершенно закономерный стыд, но, похоже, его и в самом деле интересуют вещи тех, с кем у него была особенная близость. Можешь попробовать его разговорить, — предлагает Чжун Ли. Тарталья фыркает — если Сяо молчит о чем-то со своим Мораксом, с ним он и подавно не станет это обсуждать. — Значит, у тебя была.. женщина, — все-таки тянет Аякс, усаживаясь на один из диванов, прямо перед Сяо. Обсуждать чужой секс скучнее, чем заниматься собственным, но если Сяо смущен и раздражен — Тарталья не против небольшого общения. — Давно? Кто она? Чжун Ли упирается удовлетворенным взглядом Сяо в затылок. — Полагаю, телосложение дамы чудесным образом не слишком отличается от формы тела, которую предпочитает принимать адепт Сяо, — многозначительно говорит Чжун Ли. Аякс разваливается на мягкой коричневой коже дивана и дарит Сяо незабываемые ощущения второго сверлящего взгляда. Они рассматривают его сверху вниз, оценивая пропорции и силуэт, — ткань идеально облегает мышцы груди и пресса. Явно сшито не для женского бюста. Открытые плечи напрягаются, а кадык под закрытым горлом дёргается — Сяо сдаётся, сглатывает. — Это.. не для дамы, — глухим хриплым голосом он подтверждает их догадки. — Меногиас сшил его по моей просьбе. Для меня. Чжун Ли тихо бесстрастно фыркнул, а Чайлд присвистнул. — Это же один из ваших генералов? — уточняет Тарталья, получая мгновенное подтверждение. Он усмехается. — Моракс, забавная у тебя кавалерия. Один генерал — дает, а другой ему шьет наряды на блядки! Сяо дрожит. Уже не только от стыда, но от гнева. Но чем ему возразить, если Чайлд говорит дерзко, но все-таки по существу?.. — Мои адепты находили время для самых разных своих пристрастий, они были отличными войнами, способными не тратить лишнего времени на долгие схватки, — моментально парирует Чжун Ли. Сяо знает, ему нравится, когда Чайлд говорит дерзкие глупости. Во всяком случае, это Чжун Ли нравится намного больше, чем попытки Тартальи его судить, в том или ином вопросе. Прежде всего потому что тогда амплуа консультанта трещит по швам, зажигая взгляд дракона, к которому следует относиться исключительно с почтением. — Стоит ли уточнять, что ты не смог бы выиграть бой ни у одного из них. — У одного смог бы — прикусишь ему шейку, у него коленки подкашиваются, — усмехается Тарталья. Ожидая злого взгляда Сяо. Но тот никак не реагирует на подначку, только также стыдливо прячется за волосами. — Впрочем, если подобный наряд станет официальной военной формой Ли Юэ, то я, конечно, капитулирую и боя не будет вовсе, — добродушно Чайлд вскидывает обе ладони. Он, в отличии от Моракса, совсем не обидчивый. Ищущий повода для конфликта и сражения, но не обидчивый. — Станет, но только для одного адепта и только на сегодняшний вечер, — как ни в чем не бывало, невозмутимо отвечает Чжун Ли. — Он не имеет права менять одежду до полуночи. — Да ладно! — Аякс скалится, его лицо сияет счастьем, он думает пару секунд, разглядывая Сяо, и решает уточнить. — А совсем раздеть можно? Сяо тоже скалится, но шипя неразборчивые проклятья сквозь сжатые зубы. Как будто не желает того, по чему, очевидно, скучал. Сжимая чужую одежду. — А это уже на твое усмотрение, — Чжун Ли довольно говорит, наслаждаясь контрастом их эмоций. — для искупления, ему необходимо твое прощение, Чайлд. Форма наказания будет состоять из наших с тобой требований, — навострив уши, Чайлд нетерпеливо ерзает на месте. — Своё, касаемо внешнего вида вора до конца дня, я уже озвучил. История с ханьфу достаточно старая, да и Сяо теперь не обязан нести мне службу, — сложив пальца домиком, он строго смотрит на Сяо, обернувшегося к нему. — Но как же меня огорчает тот факт, что за все эти годы он не усвоил урока и повторил своё злодеяние. Полагаю, я не внушаю этому адепту никакого страха или трепета. Уроки послушания для Сяо обращаются в его удовольствие. Должно быть, из меня никудышный воспитатель, посему... — Моракс, — на выдохе шепчет Сяо, смотря на него с какой-то совсем невинной надеждой. — ..я решил отдать его на перевоспитание второму пострадавшему, то есть — тебе. — Чжун Ли переводит взгляд на уже перевозбужденного, одуревшего от обещанной вседозволенности Аякса. — Он полностью твой до конца дня. — Чайлд аж подпрыгнул от радости. — Делай, что пожелаешь, но, разумеется, в рамках разумного. — Ну и дела-а, — пропевает Чайлд, внимательно осматривая свой подарок. Так, будто видит впервые. — Так значит… — его взгляд скользит на настенные часы. — Шестнадцать тридцать семь. Что ж, у нас ещё полно времени. Сяньшэн, будь уверен, я тебя не подведу. Заявление Тартальи многообещающее. Чжун Ли удовлетворенно кивает, Сяо просто замирает в своем позоре. — Иди сюда. Ты сам сказал, что заслуживаешь наказание. Мужчина красен делом, а не словом. Даже если он в платье, — Тарталья наслаждается грядущим. Он быстро вошел во вкус полномочий. — Иди сюда и хорошенько покажи мне свое раскаянье. Вальяжно, широко разведя колени, он хлопает себя по бедру, приглашая Сяо подойти ближе и, видимо, сесть. Тарталья чувствует, как возбуждает его мысль о том, что адепт Сяо в шелковом платье сядет ему на бедро и будет покорно жаться к нему, обхватив его за шею руками, как несчастный инадзумский кагэма! И будет каяться, самозабвенно молить о прощении, лаская своего безжалостного палача… Сяо не двигается с места. — Ну-ну, давай же, — зовет Чайлд. — Ты теперь мой. Или ты решишь ослушаться своего господина в очередной раз? Какое унижение для господина… И какое разочарование. Смотря куда-то сквозь пространство, Сяо все-таки делает несколько нерешительных шагов вперёд, совершенно не замечая предметов под ногами. Его лодыжка стукается о чайный столик, затем на него же опускается и взгляд Сяо. — Понимаешь ли ты, что сулит для тебя чрезмерная вседозволенность и мое послушание, которые имеют свой скорый конец? — тихо и зловеще спрашивает Сяо. О, его стыд все еще проступает всюду румянцем, такая зловещесть Тарталье очень по душе. — Единственный конец, который тебя сейчас должен интересовать, находится вот тут. И ждет твой ротик, — серьезно говорит Тарталья, шире разводя ноги, — адепт Сяо. Разве ты не соскучился по мне, мы давно не виделись. У Сяо что-то екает внутри, но перекашивается в отвращении и стыде лицо и он, резко наступив на чайный столик своей миниатюрной ножкой, разламывает его, заставив деревянные ножки лопнуть. Тарталья чувствует, что так прелюдию не осилит — так уже хотелось вставить строптивому, разъяренному адепту и трахать его, пока белое платье колом от естественных жидкостей не встанет спереди и сзади. — Какая дерзость, — только и говорит Чжун Ли, сдержанно и сухо. Тарталья слышит его удовольствие, удовлетворение. От строгого комментария Сяо обиженно поджимает губы. Он сталкивается взглядом с Тартальей, от которого не укрывается эта маленькая обида, Тарталья улыбается ему, мягко и ласково, но в основе улыбки снисхождение. И похоть, разумеется. — Просить прощения всегда непросто, да, — урчит Тарталья, когда над ним нависает такая свирепая тень. У него потемнели глаза, как это случается у него от чрезмерного желания, для возбуждения Тарталье нужно мало, он во всех смыслах легко возбудимый и беспокойный человек. — Иди ко мне. И я тебя прощу, яростный адепт Сяо. Сяо молча смотрит на него сверху. У Тартальи закономерно крепко стоит член, это слишком заметно для того, чтобы выглядеть равнодушным. Сам Тарталья беззастенчиво смотрит на его голые ноги, многозначительно пялится на остывающее, влажное пятнышко на легкой ткани спереди. Тарталья поднимает внимательный темный взгляд и тихо томно угрожает: — Мне может надоесть тебя уговаривать. Торговаться с тобой. Осторожничать. Ты это понимаешь? — вкрадчиво спрашивает Тарталья, с осторожностью, медленно обхватывая его запястье. Он не тянет Сяо за руку, но в этом обманчиво нежном касании столько обещаний. Тарталья умеет быть серьезным и убедительным, когда смотрит вот так — своим мертвым тусклым взглядом, настоящий злодей. Иногда это смешит Сяо, но сейчас ему не до смеха… Смертный возбуждает его. Было бы странно, если бы не возбуждал. Особенно, после разлуки. От этого только тяжелее. Он и так был пойман на том, что его господин трактует как верх жалкости и извращения… Они и раньше практиковали.. разные жалкие извращения, спонтанные подобия ролевых игр, что были так любимы для Тартальи, не умевшего заткнуться и, так или иначе, начинавшего вовлекать любовников в откровенные разговоры, которые не всегда имели отношение к реальности… Но данная ситуация выходит на абсолютно новый уровень. Предвестник обожал любые комбинации и смены ролей, но даже с мольбами и уговорами заставить адепта беспрекословно подчиняться себе не удавалось. Усвоит ли он свой урок или нет — Чайлду было полностью безразлично, но этот вечер просто обязан остаться в воспоминаниях о самых лучших днях проведенных в Ли Юэ. — Как ты думаешь, сяньшэн? — позвал Тарталья. Не думая о том, как вовлечение Чжун Ли в процесс его сексуальной казни, влияет на Сяо. — Что этот покорный раб умеет делать лучше всего? Тарталья обманчиво нежно, притянул руку Сяо к своему лицу и чмокнул внутреннюю сторону ладони, все также хищно и безотрывно глядя на нависшего над ним Сяо. — Таланты адепта Сяо едва ли можно посчитать и перечислить... Пожалуй, единственный, который он готов признать без тени смущения, — талант ломать кости кому-то вроде тебя, — отвечает Чжун Ли, не отрывая глаз от документа в своих руках. — С радостью присоединюсь к вам, но только по завершению рабочего дня. — Спасибо за самоотверженность, — равнодушно говорит Чайлд и протягивает руку к передней части платья. — Томи свои золотые яйца на здоровье, но не рассчитывай, что я оставлю в нем на тебя силы. — О, я не противник бессилия, — спокойно, невозмутимо отвечает Чжун Ли. Такой ответ заставляет Сяо и Тарталью почти смущенно переглянуться.. Чжун Ли не лукавит, это известно обоим. Тарталья, будто не слышал этого, вновь пристает к Сяо. Сяо вздрагивает, когда чужие пальцы пропускают ткань на уровне его бедра, медленно скользят до колен, но, на удивление, не приподнимают и ничего не обнажают. — А принеси-ка мне вина. Сяо отмирает, принимая из руки Тартальи бокал. С самым мрачным выражением лица. В конце концов, это явно не самое мерзкое желание из всех, что мог озвучить Предвестник — сопротивление, вероятно, возбудит их обоих, но на послушание Тарталья может захотеть полюбоваться дольше. И целомудрие будет целым дольше. Сяо отказывает Тарталье в послушании совершенно сознательно. Видеть звериную морду расстроенного непослушанием Аякса — ..удовлетворяет. Больше удовлетворяет только его недолгие попытки играть в ответную зловещесть. Найдя глазами графин, заново растерянный обязанностью прислуживать, Сяо начинает скованно двигаться в его сторону, а затем, также неторопливо, наполняет бокал. Он косится на Чжун Ли, но тот и в самом деле игнорирует происходящее, насколько может. У Сяо снова болезненно сводит челюсть от воспоминаний о том, как долго пришлось просить прощение у Чжун Ли под столом. От возбуждения снова начинают блестеть глаза, становится слишком жарко, скулы начинают гореть. — Медленно, — обреченно вздыхает Чайлд, когда тот возвращается. — Ты медлишь. Не тяни время, я могу просто взять тебя на полу без всяких игр и разговоров. Не забывай. Протянув руку вперёд, Сяо передает вино, но бокал не отпускает. Вместо этого наклоняется, придерживая ткань между своих ног свободной рукой. Чтобы не скользила и не дразнила мокрую промежность. И чтобы Тарталья не смотрел на его эрекцию. — Это ты — не забывай. — мрачно сипит Сяо. — Не забывай, что ровно в полночь твоя карета превратится в тыкву, — Сяо шипит, провоцируя на лице Тартальи ещё более широкую улыбку. — И молись, чтобы я не раскрошил её на мелкие кусочки, ублю… — Ну-ну, — Чайлд резко хватается за подол второй рукой и дергает его на себя. Сяо не успевает среагировать и оказывается на его коленях с рукой вокруг собственной талии. Вино из опрокинутого бокала проливается на них обоих, попадает Сяо на белое платье. — Почему ты не можешь побыть хорошим со мной хотя бы на один вечер, м? Маленькая восточная покладистая жена… Тебе под силу это амплуа. И к личику подходит. Тарталья с удовольствием гладит Сяо спину, жамкая за крепкий бок. Сяо на пару секунд теряет дыхание от того, насколько это приятно. Тарталья похабно облизывает ему щеку от подбородка до края глаза, целует под самой бровью. И откровенно смеется над тем, как Сяо хочет, но не вправе его оттолкнуть. — Я просто напоминаю тебе, — зловеще, насколько может, бормочет Сяо. — Не вздумай забываться. — Как с тобой забыться, девочка. Посмотри, ты стала женщиной, — кивает Тарталья на красное винное пятно на платье. У Сяо от злости трепещут ноздри. Всмотревшись в лицо, полное ярости и стыда, Тарталья читает столько всего, что голова уже идёт кругом. Он чувствует жар, исходящий от Сяо, чувствует его упругую задницу, видит преувеличенное отвращение, с которым тот пытается скрыть свои реальные эмоции. Вставший член — его реальные эмоции, а возбуждение может пахнуть и именно тем, чем воздух уже пропитался насквозь. Сколько Чжун Ли его тут промучил, чем они занимались наедине — Тарталья не узнает. Мог бы спросить, но он не из тех кто зацикливается на прошлом, когда тут рядышком такое настоящее. Тарталья благодарит случайное воспоминание о том, как захмелевший адепт буркнул, что когда-то учился у рабынь своего бывшего господина танцевать. Вероятно, Сяо и перед Мораксом выгибал спинку в кисейных костюмчиках, развлекал своего искушенного хозяина. Сегодня он, Тарталья, хозяин Сяо. Почему бы не приказать Сяо станцевать?.. Но как же не хочется выпускать горячее тело из своих рук. Сяо и сам, наверняка, не хочет отстраняться, хочет прикосновений. — Музыка, восточная жена-рабыня, — командует Чайлд, выдумав простое решение для возникшей дилеммы. Чжун Ли слышит их разговоры вскользь, его забавляет менталитет Тартальи, у которого человек, преступивший закон и готовый нести за него ответственность, становится униженным рабом того, кто должен вершить справедливость, — чарующие северные нравы... Напряжение Сяо на секунду вполне заметно отступает, сменяясь удивлением. — Нам нужна музыка, — повторяет Тарталья, кивая головой в сторону устройства, что стоит прямо за спиной у адепта. — Включи что-нибудь.. страстное. Сбоку слышится усталый вздох Чжун Ли, но его оставляют без внимания. Сяо, мельком оглядывая пятно вина на платье, скидывает с себя противоречиво оставшуюся лежать на его талии руку и подходит к проигрывателю. Он находит пластинки, ставит первую попавшуюся — он не разбирается в современной музыке, не различает пластинок и не может измерить страстность звучания, но на обложке фонтейнская пара, нарисованная весьма нескромно и двумя цветами. И начинает играть нечто отдаленно похоже на вальс, но с тягучими нотами и глубокой, сменной ритмичностью. — Пойдёт, — Аякс бодро поднимается и подходит к Сяо, совершает дурашливый поклон, протягивая ладонь вперёд. — Потанцуем? — Что за глупости, — Сяо скрещивает руки на груди, скосив взгляд на Чжун Ли. Который все еще не отвлекается на их игру. Тело в этой одежде, будто в цепях, и естественно, он сильно зажат. Танцы в таком состоянии кажутся ещё более безумной идеей, чем секс. Тем не менее, Моракс не защищает его чести. Должно быть, сегодня Моракс не признает в нем, Сяо, наличие таковой. — Чжун Ли говорил, что ты неплох в этом, — открытая ладонь не опускается, ожидая. — Если не хочешь танцевать со мной, то будешь делать это один… — серьезность на лице Тартальи вновь сменяется ухмылкой. — Голышом на столе у сяньшэна. Я великодушно даю тебе выбор. Сяо ёжится, выдыхая остаток надежды на чужое благоразумие, и поднимает злой взгляд. — Здесь нет места, — слабо возражает Сяо. — Ничего, прижмешься ко мне потеснее. Ты это о-очень, очень любишь. — Ты — безумец, — заключает адепт, послушно сплетая их пальцы в замок. — Ты всегда это знал, — очаровательно издевательски улыбается Чайлд. Он сразу же притягивает Сяо за талию к себе. О распределении партий вопроса даже не стояло — Аякс хочет выжать из этого платья максимум, беря на себя роль ведущего партнера, мужскую роль. Он упивается тем, насколько органично адепт Сяо вписывается в роль леди. Это платье, эта маленькая ручка… Можно и забыть, что в руках у него, Тартальи, великовозрастный адепт, но в этом и была вся прелесть положения. Кабинет маленький, Сяо прав, сильно не разгуляешься, по мере ускорения ритма композиции, движения тоже становятся быстрее, Тарталья подгоняет их обоих. Неумело, но со всем пылом. Для замедленного и смущенного Сяо такая скорость кажется невыносимой и он только сильнее нервничает, не поспевая за музыкой. Ноги не слушаются, спотыкаясь о ковёр, да и Чайлд оказывается не самым талантливым партнером — он не плавно вальсирует, влюбляясь в Сяо с новой стороны, он массирует Сяо поясницу, сжимает его руку, лаская запястье большим пальцем, он старается вжать колено Сяо между ног, препятствуя шагу, он, решив пригласить Сяо танцевать, просто играет и хочет трахаться, от танцев в этом остается только музыка и сам факт того, что они двигаются. В какой-то момент пальцы адепта и вовсе придавливает ботинок. — Ащ, — Сяо шипит, останавливаясь. Не из-за боли. Он раздражен чужой неповоротливостью и тем, что это совсем не танец, хотя заявлено было обратное. — Ты что, учился танцевать у медведей? Аякс наклоняется к его уху, немного отступая назад. — Да я вообще не учился. Научи меня, — тяжело говорит Тарталья, чувствуя возбуждение Сяо бедром. — Ну же, — Тарталья опускает руку ему на зад, крепкий и круглый, едва спрятанный полоской шелка, и тихо смеётся, наблюдая за распаляющимся партнером, зажатым собственным откровенным видом и стыдом за него. — Моя маленькая восточная покладистая жена. Северянин берет тебя в жены, покажи себя с лучшей стороны.. — Заткнись, — рычит Сяо, отталкивая его от себя. И снова он начинает возбужденно краснеть. Вся агрессия, которую он испытывает к Тарталье, с определенного момента мгновенно становится сексуальной, вне зависимости от обстоятельств. Тарталья дергает Сяо на себя, заставляя его вновь начать движение. Адепт принимает решение двигаться на носочках, чтобы быть поворотливей и лучше маневрировать. И чтобы Чайлд не наступил ему на ногу снова. Он разрывает контакт рук и дает Тарталье понять, что теперь их агрессивная страсть держится на расстоянии. Танец все больше становится похож на своеобразные догонялки, потому что Сяо уклоняется от чужих касаний, либо превращает их в почти невесомые — не дает себя поймать, оставаясь не дальше, чем расстояние вытянутой руки. Они, не замечая, огибают диваны. Сяо одержим идеей не попасться и сбросить напряжение через активность тела, чтобы Тарталья не глядел ему многозначительно на подтекающий член, Тарталья же одержим идеей поймать адепта Сяо и покорить его в очередной раз. Сяо даже немного вызывающе улыбается и награждает Тарталью, неспособного его ухватить, презрительным, даже самодовольным взглядом. Вряд ли Сяо испытывает то, что случайно изображает, скорее, Тарталья сам интерпретирует это лицо, как полное страсти и сексуального вызова. Тарталья в моменте стесняется этой вызывающей могучей рабыни, которая и в самом деле может ему не дастся, если не пожелает того сама, стесняется настолько, что глупо говорит: — Это было бы романтично, если бы у тебя не стояло так крепко. — Ты хотел это видеть. — равнодушно скрипит Сяо, замедляясь. — Последнее, что тебе было нужно — романтика, животное. Тарталья, наконец, ловит Сяо, хватая его за предплечье. Но, разумеется, только потому что Сяо замедляется. — Да, я хочу тебя трахать. Меня это задеть должно? — Тарталья, похоже, снова веселится. Еще бы, маленькая победа. И такая вседозволенность. — Более того, я не просто хочу, я буду. Как и всегда. А ты, как всегда, мне дашь, потому что тоже хочешь. Но если желаешь кокетничать… Твое право. — Я не слышу тебя, — просто сипит в ответ Сяо. Следующие события происходят слишком резко, чтобы их в моменте было возможно осознать. Тарталья пытается опрокинуть Сяо, пытается выбить у него из под ноги опору, заставить женственно прогнуться, но руки устойчивого Сяо механически сжимаются в кулаки, один бьет аккурат под ребрами, в мягкий ливер, выбивая воздух из тела, а другой в нос. Сяо и сам от себя не ожидал подобного, но сделал вид, что так и было задумано. У Тартальи чудом не идет кровь носом. Удар слабый — Сяо успевает осознать себя к моменту столкновения своего кулака и лица Тартальи. Но на Тарталью все это производит.. особое впечатление. — Танец — язык страсти, — говорит Тарталья просевшим голосом, облизываясь и притягивая Сяо к себе снова. — Да? — Я н-не знаю, — просто выпаливает Сяо. В какой-то момент ему приходится зажмурить глаза чтобы абстрагироваться от собственного смущения, которое неизбежно одолевает его горячими волнами так, что становится жарко и щекотно. Прежде он танцевал только для своего господина. Это было не интимно, это было сокровенно, лично и даже.. священно. Сяо не успевает остановиться и оглянуться на Чжун Ли, чтобы раскаяться одним лишь своим затравленным взглядом или утешиться о спокойный взгляд Чжун Ли, допускающего, что в танце нет ничего предосудительного. Сяо не успевает, ведь Чайлд ловит его ладонь в ту же секунду, заставляя прокрутиться, а затем прижимает к себе так сильно, что движение получается скорее боевым, чем танцевальным. Тарталья чувствует боль. Но как же она приятна, когда рядом этот адепт Сяо… — Почему ты никогда не рассказывал? — громким шепотом спрашивает Аякс, ведя ладонями по его пояснице. Оглаживает, предвкушает, присваивает — сразу все. Снова Тарталья сжимает руки у него на боках. — Что? — Сяо удивлённо вздыхает, растерявшись. Он все старается высмотреть своего господина. Но Тарталья, будто специально, мешает ему, загораживая его собой. — Что тебя возбуждает так наряжаться, — голубые глаза с дикой бусинкой черного зрачка смотрят прямо на него, так уверено, что вариант «соврать» как-то даже не рассматривается. — Стыдно, — моментально раздраженно выдаёт адепт, пытаясь оттолкнуть Тарталью и встретиться взглядом с Чжун Ли, а затем его пальцы вздрагивают от осознания сказанного. — Так тебя возбуждает стыд? — Чайлд улыбается и, не давая пространства для отступления, вжимает партнера в стену. — Интересно. А за возбуждение от стыда стыдно? Замкнутый круг… — Стыдно возбуждаться, когда чувствуешь, насколько ты жалок и слаб перед чужой силой! — возмущается Сяо. Ему непременно нужно увидеть Чжун Ли, Тарталья продолжает мешать. — Это случилось только потому, что моим противником был ты, — Тарталья наклоняется к нему ближе, всё ещё пытаясь найти оправдание своему стояку в конце их каждого тренировочного боя. — Ты вообще очень.. особенный, адепт Сяо. На самом деле, вставал у него почти на каждого, кто подобные спарринги выигрывал, и они оба об этом знали, это было интуитивно понятно, доказательств не требовалось, Тарталья был одуревшим от вседозволенности животным, турнирным самцом, который любил победы, но проигрыши ощущал чем-то более личным, Сяо, не особо известный своей проницательностью или интересом к людям, мог бы поклясться, что Тарталья вел им счет — собственное бессилие перед силой серьезного противника, видимо, напоминало ему что-то далекое и более искреннее, чем все, чем он в основном жил. Чжун Ли тоже все это знал, но до стояка у них с Чайлдом доходило гораздо раньше, чем до боя. Музыка затихает — то ли и в самом деле завершается композиция, то ли стук сердца окончательно перебивает её. Свет пробивающийся из резных ставень и вздыбленная по кабинету пыль обращаются в один белый шум. Чайлд, наверное, и не замечает, как собственные глаза от желания стали стеклянными и окончательно дикими. А Сяо видит. Всматривается внимательно, в каждый оттенок синей жилы в голубом зрачке, но даже не думает опускать глаза. Даже в женской одежде он уделает Тарталью за несколько секунд, о чем тот прекрасно осведомлён. Будет ли Чайлд от этого осторожнее? Очевидно, нет. — А я всё гадал, почему из всех возможных форм ты постоянно выбираешь именно эту, — проходясь взглядом по маленькому, зажатому телу, Чайлд неосознанно понижает голос. Он, как и Сяо, давно возбужден. И глядит на Сяо с очевидным аппетитом. Сяо вспоминает, что он все еще в своем стыдном, откровенном платье. И заново тушуется. — Это… — встрепенувшись, Сяо уже открывает рот, но Тарталья его перебивает. —Тц, — теплая ладонь ложится на лицо Сяо так, что большой палец оказывается прямо на его губах. — Удобно для битвы. Упор на скорость, а не на мощь, — Чайлд заканчивает за него, — Ну конечно, — наклонившись, он опаливает дыханием покрасневшее острое ушко. — Просто признай, что тебе хочется быть маленьким и нежным. — вдавливая Сяо в стену окончательно, он проходится шершавым пальцем по влажным губам, ловя чужой выдох. Он оттягивает губу и давит уязвимой подушечкой пальца на маленький клык. — Так долго обижался на сяньшэна, решившего попробовать человечность на вкус… И все-таки упустил момент, в который сам стал самкой для человека. Нравится чувствовать себя уязвимым, когда мы вместе берём тебя, насаживая на два члена сразу? Это ведь, наверное, стыдно? Или для тебя — в самый раз? Сяо дергается и пытается что-то возразить, он отталкивает Тарталью, чтобы поймать заинтригованный взгляд Чжун Ли, этого взгляда достаточно, чтобы тело обмякло в возбуждении и стыде, но его с силой толкают к стене, вжимаясь в него, ограничивая коленом между подкашивающихся ног. — Нравится, даже не отрицай, — удовлетворённый такой реакцией, Чайлд шипит ему в лицо, — И бабские шмотки тебе нравятся по той же причине. Любишь быть развратным, любишь стыдиться, любишь грязь, любишь подчиняться, любишь сопротивляться. Строптивая сучка. — Тарталья уже совсем не следит за языком. Как и за руками, всюду наглаживающими тело Сяо, прикрытое гладким приятным на ощупь шелком. Шелка, обтянувшего тело Сяо, тоже весьма приятно касаться, как голой кожи Сяо. — Скажи, что нравится. Тарталья ведет ладонью по крепкому животу, массируя, заставляя ноги разъезжаться только сильнее. Сяо слишком долго неудовлетворен, возбужден танцами и чужими взглядами, этим нарядом, на последней выдержке он возражает: — Нет… Тарталья снисходительно фыркает. — Это не просьба, — снова Тарталья лезет большим пальцем ему в рот, коленом надавливая Сяо на промежность. — Открой свои губки и скажи то, что я говорю тебе произнести. Давай. Сяо закрывает глаза, палец Тартальи скользит по кромке зубов, по языку, пошло, развратно натягивает щеку. Тарталья целует Сяо в натянувшуюся щеку и шепчет: — Скажи, что ты сучка и тебе нравится все, о чем я говорю. Или не видать тебе моего прощения. Соответственно, и господин никогда тебя не простит. — Определись с тем, что я должен сказать, — томно бормочет Сяо, палец во рту ему мешает говорить внятно. Но Тарталью возбуждает это только сильнее. Какая робкость… Ну какой же это адепт? это наложница Рекса Ляписа, которую он делит по дружбе. И по любви, разумеется. — Ты сам слишком много.. — Давай. Одно честное признание, — упрямо говорит Тарталья, вытаскивая палец изо рта Сяо. Сяо молчит. Только дышит глубже и тяжелее. — Признайся, что нравится. И я тебе подрочу, — обещает Тарталья. — Мне.. — Тарталья лезет ему под платье влажной от его слюней рукой. — нравится. — Вот, — одобрительно и ласково тянет Чайлд. Он повторяет свое урчащее низкое «вот» снова. И в самом деле пытается приласкать напряженный член. Влажная головка мочила только шелк, вся длина осталась сухой. Тарталья под случайно вырвавшийся у Сяо разочарованный всхлип отпускает его член, чтобы смачно плюнуть в ладонь и обеспечить скольжение. Сяо видит — слюны у Тартальи маловато, вино присушило ее. Тарталья тоже это видит. И недолго думая сует влажные пальцы Сяо в рот. — Обработай получше, девочка — говорит он. Сяо пытается сказать, что для этого ему достаточно просто плюнуть Чайлду в ладонь, но разборчиво произнести хотя бы одно слово просто не выйдет, не с рукой методично разрабатывающей Сяо рот так, что еще немного и Тарталья залезет пальцами ему в глотку. Сяо находит эффект обсасывания пальцев.. медитативным, отвлекающим. От собственного наряда, прежде всего. В какой-то момент, ему даже хочется начать.. стараться. Плотно сомкнуть губы вокруг.. — Я ведь могу насадить тебя ртом на кулак… Сегодня ты мне подчиняешься. Сколько возбужденных слез могло бы быть пролито, да? — усмехается Тарталья. Садистски. Только Чжун Ли, неспособный игнорировать любовников полностью, собирается напомнить о пределах разумного, как Сяо крепко прикусывает Тарталье пальцы и они покидают его рот, чтобы вернуться ему на член. Тарталье приходится немного наклониться. В том числе и для того, чтобы выцеловать из Сяо пару шумных стонов. Он надрачивает Сяо пару раз, у него не хватает терпения. — Отсоси мне, — сбивчиво просит Тарталья. Снова его взгляд темный и синий, диковатый. — Давай. Вот так, у стенки, стоя на коленках, глядя на меня снизу вверх. Тарталья надавливает ему на плечи, чтобы тот опустился поскорее, но забывает убрать ногу, поддерживающую Сяо. Сяо так приятно ощущать ее ненавязчивое трение, что он умалчивает, что придурок-Тарталья сам мешает ему опуститься на колени. — Давай же, — выдыхает Тарталья. Нетерпеливо. — Сяо, для того, кто обязался беспрекословно слушать жертву своих извращений, ты довольно медлителен, — сообщает Чжун Ли. Видимо, желающий, зрелищ и звуков настолько, что все-таки решил вмешаться. Сяо даже не успел помедлить, а уже получил замечание, так жаждет Чжун Ли того, о чем просит Тарталья. — Не это ли то, о чем ты фантазировал, сжимая в руках чужие вещи в свое свободное время? Тарталья снова выводится из своего развратного звериного зачарования. Похоже, Чжун Ли сумел его вдохновить на что-то более нетривиальное, чем просьба о слезливом отчаянном минете. — Интересно… — Тарталья недолго любуется тем, какой у Сяо раскрасневшийся от поцелуев рот и тянет Сяо за руку за собой. — Расскажи-ка мне, о чем думал, когда нюхал мои рубашки? О чем фантазировал, надрачивая себе? Сяо чувствует, еще немного — и у него начнет плавиться тело, он едва шевелит ногами, пытаясь не спотыкаться на ровном месте, и не сразу понимает, о чем его спрашивают, куда его ведут. Тарталья вновь опускается на диван, снова тянет его за руку на себя, Сяо буквально обрушивается на него своим горячим крепким небольшим телом. — Сейчас ты будешь мне прислуживать, — нежно объясняет Тарталья, оглаживая Сяо зад, прижимая его к себе теснее, помогая ему перебросить колени через его бедра, раздвинуть их, застывшие и напряженные, шире. — И рассказывать мне о себе. Да? Сяо становится невыносимо, жарко, стыдно настолько, что напряжение вместе с возбуждением бьют в голову сильнее, хочется сдаться и попросить прекратить его мучить. Он ни за что не расскажет о том, для чего ему нужна была чужая одежда. — Не нужно, — слабо рыкает Сяо. Выражение лица у него измученное. Прежде всего, сопротивлением собственному телу и желанию. Тарталья не понимал такого самоотречения. Сяо казался в этой своей стыдливой и сдержанной ипостаси почти больным, одержимым идеей что-то спрятать. От того Тарталье только сильней хотелось расхитить все сокровенные уголки желаний адепта Сяо, способного на изощренные и извращенные преступления. Может быть, именно это состояние борьбы с собой и странной, слишком человеческой эмоцией — стыдом, нравилось Сяо. Иначе объяснить то, что пятно на платье снова медленно росло, нельзя. Тарталья с любопытством смотрит на раскаленное болезненным возбуждением тело. — Моя девочка, ты могла нарастить себе женское тело, — на пробу говорит Тарталья. — Нарастить, — усмехается Сяо, бездумно цепляясь за возможность перебить и поперечить. – Это совсем не то и не.. Чайлд кладет крепкую руку ему на горло, пуская ему мурашки по телу. Другая уже некоторое время бездумно наминает ему мягкую внутреннюю сторону бедра, чувствуя ребром ладони, как опустились, налились у адепта Сяо яйца. Он явно уже давно хочет кончить. — Хочешь, чтобы тебя грубо брали как наложницу, веди себя соответствующе. И на тебе наиболее женственно смотрится не платье, а покладистость. — говорит Тарталья, заваливая Сяо на спину, скромные размеры дивана убивают эстетичность эротизма, все это больше похоже на возню, но Сяо с Тартальей не отвлекаются на эти мелочи. От усилий у Тартальи немного сбивается дыхание. А может быть и от того, что Сяо лежит под ним, глотающий слюну и уже почти небеспокоящийся о том, что сулит ему вдохновение Тартальи. — Но ты с темы-то не съезжай. Ты мог воплотиться женщиной. Все еще можешь. Однако, отказываешься от этого, хотя надевать платье на женское тело явно менее стыдно, чем натягивать на плоскую юношескую грудь, нет? Зрачки у раскрасневшегося Сяо сужаются. А эта самая плоская юношеская грудь вздымается от тяжелого возбужденного дыхания, закованного напряжением. Стыдом. — Тебе правда нравится стыд. Скажи — почему. Обещаю, честность вызовет такой стыд, который тебе щеки сожжет. Я обещаю. Что помогу с ним справиться. Самым бесстыдным образом. Рука Чайлда сжимается крепче. Не сильно, но так, что под пальцами четко ощущалось биение венки под подбородком. Тарталья нависает над ним, жалкий маленький смертный человек… Как это отвратительно и стыдно, гадко. Хуже только то, что это еще и, ко всему прочему, возбуждающе. Сяо закрывает глаза, снова жмурится, пытаясь избежать необходимости отвечать. — Ну же. Так легко ты от меня не спрячешься… Сяо слышит, как другой рукой Тарталья возится. Со своей одеждой. — Я помогу тебе раскрепоститься, раз так стесняешься. — Я не стесняюсь, — резко выдыхает Сяо. Слышно, что он пытается звучать также строго, как звучит обычно, но он почти шепчет. Еще бы, прилипшая к члену ткань платья дразнит и трет также действенно, как это делает Тарталья с его бессмысленными грязными разговорами. — Будь мужчиной, хватит игр. У тебя не так много времени, чтобы.. Тарталья заставляет его замолчать, наклоняясь к нему ближе, убирая руку с горла на диван, для собственной опоры, и просто слегка прижимаясь губами к губам, это еще не поцелуй, но Сяо уже вздрагивает и едва ли держит себя в руках, чтобы не начать вжиматься в Тарталью крепче, целовать его самому. Диван скрипит, а глаз бога Тартальи где-то между их тел коротко сияет. — Сяо, да ты горишь. Хватит зажиматься, — серьезно говорит Тарталья, крепко зацеловывая Сяо губы, впуская свой прохладный язык Сяо в рот, он ощущается необходимым и освежающим. — Простони хоть что-нибудь. Зачем все так в себе запирать… Сяо не хочет быть послушным, но стон сам собой вырывается из груди, глубокий и неудержимый, похожий на скулеж. А вместе с ним и все то бесстыдство, скрытое за стыдом и страхом. Стоит Тарталье вжать влажную, смазанную головку в тугие складочки входа, как Сяо закидывает руки Чайлду на шею, тянет его к себе, будто пытается вжать в себя, в себе растворить. И усердно жмурится, потому что из глаз норовят вытечь теплые слезы грядущего облегчения. Сяо уже давно немного взмок и чудесно пах чем-то, что тяжело было разгадать, запах степной травы, мускуса засоленного потом тела, но этот запах был далек от того, как обычно пах вспотевший мужчина. Сяо выгибает спину, но это никак не помогает ему насадиться на член Тартальи, скорее напротив. И Тарталья воспринимает жест иначе, как сопротивление. И только готовится к тому, чтобы отвесить Сяо какой-нибудь грязный комплимент или, напротив, отпустить эротичную подначку, как он замечает, что руки Сяо, заброшенные ему на шею, крупно дрожат. — Сяо, мы так давно не виделись и я забыл, что ты такой.. странный или тебе плохо? — спрашивает Тарталья, внимательно вглядываясь в чужое лицо, покрытое возбужденной испариной, раскрасневшееся. Сяо, рыкнув, будто от боли, обхватывает ногами Тарталью, снова безуспешно пытается насадиться на него, и только теснее прижимает Тарталью к себе, вжимает лицом в шею. Сяо бесцельно зарывается одной рукой в волосы Тартальи на затылке. Теперь Тарталья отчетливо слышит, как тихонько Сяо его зовет. И как исступленно беззвучно шепчет ему «трахай.» Тарталья пробует высвободиться из этого объятья, чтобы снова исцеловать бедного и, судя по всему, изголодавшегося по нему, адепта, однако Сяо просто не выпускает его, крепко удерживая возле себя. Тарталья принимает правила и решает, что он действительно слишком долго тянул со всеми танцами и приставаниями без активных действий. — Конечно, трахну, — серьезно говорит Тарталья. — Дважды просить не надо, Сяо… Слышать, как Сяо беззвучно его зовет было волнующе. Более волнующе было только его трахать после долгой разлуки. Появлялось ощущение, что он дикарь, разоряющий храм, неспособный осознать, вернее, удержать в сознании, что перед ним раздвигает ноги сам адепт, превосходящий его в силе, но отчаянно желающий покориться именно ему, северному дикому придурку, обожающему доводить любовников до самых разных исступлений. Появлялось ощущение собственной тупости, немного унизительной, но позволяющей окончательно тупеть и брать, брать, брать… Член проскальзывает внутрь, между горячими плотными, тугими мышцами. У Сяо сводит судорогой ноги — и от чужого члена, с непривычки показавшимся слишком толстым, и от того, что крохотный диван не способствует комфорту положения, но он не просто терпит, он дрожит и пытается вжать в себя Тарталью только сильнее. Тарталья сжимает, разминает внутренние стороны его бедер, сжимает под коленками, разводя ноги немного шире, чувствует нежность спрятанной от раздражителей кожи. Пощипывает бедра только сильней, чтобы оставить синяки, осквернить этого священного адепта. Он выглядит как награда, как маленькая непорочная краснеющая рабыня с крепкими от труда в поле и хозяйстве руками, а в сущности – Сяо развратное создание, натянувшее на себя платье и похитившее одежду близких людей, чтобы быть бесстыдным с их ароматами наедине, вне их глаз. Тарталья прикусывает его за шею и в нее же влажным шепотом бормочет: — О, вот тут по мне скучали…— Он имеет в виду растянутую вокруг его члена дырочку, но Сяо соскучился весь. И от этого только тоскливее. — Я тоже очень соскучился. Все думал, растрахает ли тебя для меня сяньшэн… Думал еще, как твоя рука, хорошо ли срослась... Хах… Забываю, что вы неубиваемые, — фыркает Тарталья. Ему самому немного неловко от своей глупости. Но больше приятно, ведь Сяо тихо постанывает и сжимается, ему нравится слушать развратные бредни и признания. Да, сейчас его должен обслуживать Сяо, а не наоборот, но что-то в Тарталье сентиментально взыграло, когда он почувствовал крепкую хватку рук на шее. Тарталья вталкивается резко, по самые яйца и от влажности гидро-слизи становится неприлично шумно. Сяо пытается взять его руки в свои и буквально заставить обхватить свое тело, но Тарталья совсем его не понимает, только переплетает пальцы их рук, смущенно улыбаясь странным повадкам Сяо. — Ты нежничаешь, — ласково смеется он. И тяжело дышит, медленно, с оттягом продолжая двигаться внутри, плотно прилегая к ягодицам и почти покидая горячее нуждающееся нутро. Это сразу для обоих наполовину больно, наполовину приятно, но отказаться от этого для подготовки уже тяжело. Для обоих лучше это, чем те перевозбужденные танцы, что были прежде. Слишком туго, слишком тесно, но у Сяо в уголках глаз стоят слезы удовольствия, он тянется целоваться снова, а Тарталья, глупый смертный жестокий человек, обманывает его и уворачивается, крепче сжимая руку Сяо в своей. — Ах, гадкий преступник! Украл одежду, а теперь еще и поцелуи украсть хочешь! — Какая дерзость, — повторяет себя Чжун Ли. Почти кокетливо. Тарталья нежно прикусывает Сяо ухо, но Сяо вонзает Тарталье меж лопаток когти, заставляя его рубашку затрещать, и безжалостно защипывает другой рукой тонкую кожу его веснушчатой шеи. Тарталья тихо возбужденно вздыхает и почти стонет, но Сяо, прижимая его к себе еще тесней, в сердцах, сбивчиво рычит: — Это.. слишком! — возмущенно шипит он. — Слишком дорого, чтобы быть вчерашним воспоминанием! — Сяо сжимает его внутри так сильно, что Тарталье кажется, что у него член такими темпами пережмется и обескровится, но он не двигается, замирает, удивленно глядя на рассердившегося Сяо. Пустившего.. злые слезы. Или возбужденные. Уже трудно понять. Потому что Сяо все еще томный, раскрасневшийся с членом внутри, но он определенно еще и зол. — И я готов быть самым последним г-гадким вором, но удержу это возле себя, — Сяо бездумно бьет Тарталью пяткой, пытаясь заставить продолжить снимать ему напряжение. — Я понял, вы смотрите на людей и вы покинете меня, Моракс. Всюду я чувствовал и видел только одно – ваше отсутствие. И теперь, когда я вынужден испытывать близость и с.. с тобой… — выплевывает Сяо. Сильнее вонзая в Тарталью когти. Он замолкает, чтобы попытаться восстановить сбившееся дыхание. — Это ощущается только глубже. Все это… Я не мог иначе. И готов платить любую цену. Я каюсь. И я заплачу столько, сколько нужно. Но оставьте мне…! Сяо, рыкнув, замолкает, прячет лицо в согнутом локте, стыдливо наборшенном на лицо. — В-вороненок? — тихо зовет Тарталья. Чжун Ли, не оставшийся в стороне, подходит ближе и опускается рядом с диваном на колени. Его лицо сосредоточенное, строгое, но в глазах отражается какая-то особая нежность. Он мягко, трепетно отталкивает руку, которой Сяо скрыл лицо, поправляет ему волосы, оставляя свою ладонь у него на щеке и наклоняется к нему ближе и, не теряя спокойствия, говорит: — Ничего, мой птенчик. Чжун Ли целует Сяо в край глаза, сцеловывает ему слезинки. — Он все еще возбужден, — изумляется Тарталья. — Он в-весь пульсирует.. и сжимается… Я не понимаю, вы ссоритесь или.. трахаетесь! Или уже помирились?.. — Одновременно, — просто отвечает Чжун Ли. И мурлыкает, обращаясь к нему, — Чего ты ждешь?.. Тарталья хмыкает и снова возобновляет движение, он все-таки прижимает Сяо к себе, все еще растерянный от внезапной чувственной исповеди. Сяо, все также втягивая в себя член, отчаянно сжимаясь на нем, рвано дышит и тихо постанывает, получая неспешные целомудренные поцелуи господина по всему лицу. На маленький трогательный член Сяо ложится рука господина, просочившаяся между телами и начавшая неторопливо его ласкать. Стоны Сяо становятся намного более отчетливыми, его тело резко вздрагивает, то пытаясь глубже проглотить Тарталью, то выпросить у Чжун Ли ласку. — Теперь-то он не виноват? — спрашивает Тарталья у Чжун Ли. Вызывающе. Внушая вину за то, насколько отчаявшимся стал Сяо. — Так ли страшна его кража, обвинитель, м? — Не превышай свои полномочия, — терпеливо отвечает Чжун Ли. — Адепт Сяо был совершенно прав, когда сказал, что тебе не следует забываться. Тарталья одаривает Чжун Ли скептичным, насмешливым взглядом. Но Чжун Ли с покровительственной улыбкой уточняет: — Но ты забылся. Тарталья пытается ухватить Чжун Ли за волосы и притянуть для поцелуя, чтобы сбить господскую спесь, но Сяо хватает его за руку. Он не может обхватить запястье Тартальи полностью, но вот сжать до синяков — вполне. — Только попробуй, — хрипло угрожает Сяо. С его лицом серьезно угрожать не получится, разве что бросать эротические вызовы. — Ты все еще мне подчиняешься! — возмущается Тарталья. И в назидание задает безжалостный темп. Такой, что вскоре от усердия ноги сводить начнет. — То есть до двенадцати мы, — Тарталья выпускает возбужденный вздох, — н-наказываем Сяо, а после — меня? — Верно. — А тебя когда наказывать будем? — Ваше наказание — это, прежде всего, мое наказание… Я страдаю, — говорит Чжун Ли с маленькой удовлетворенной улыбкой. Не глядя на Тарталью и умиляясь Сяо, который снова тянется к нему за поцелуями. — Это не очевидно? — Хорошо, конечно, у вас придумано! — жалуется Тарталья. И наотмашь бьет Сяо по бедру. Разумеется, тот откровенно ахает своему господину в рот, давясь стоном и драконьим языком одновременно. — Кончай уже, преступник… Будете меня вдвоем за обманутые надежды обслуживать…