Слепой самурай (Blind Samurai)

***

      — С вас две моны, — сказал владелец небольшой лапшичной, что располагалась в этой далёкой деревушке.       Генья полез в карман и достал оттуда две медные монетки — последние. Как раз на то, чтобы немного согреться после дороги, съесть собу и выпить чашку чая. А дальше — дело за самым трудным. Ему пришлось объехать всю страну, чтобы добраться сюда. Если ему не удастся добиться своей конечной цели, всё потраченное время и деньги окажутся напрасными.       Со своих скудных сбережений он тратил лишь на самое необходимое: покупал еду и лишь дважды останавливался на ночлег в гостиницах. И даже тогда он просил разместить его в какойнибудь служебной комнате или кладовке — большего он себе позволить не мог. В остальных случаях он находил приют в деревенских сараях, а если погода была благосклонна — ночевал под открытым небом.       — Молодой человек, вы платить будете? — в нетерпении спросил мужчина.       Генья очнулся от мыслей и отдал ему монетки.       — Спасибо за еду, — сказал Генья, слегка поклонившись. – Ээ…господин, не подскажете, в правильном ли я месте? Я ищу человека по имени Гёмей Химеджима, он случайно не в этой деревне живёт?       — Случайно, да. А тебе он зачем, малец? — спросил мужчина, внимательно разглядывая Генью.       — У меня к нему личное дело.       Мужчина подсел к нему, сложив руки на груди. Посетителей сейчас было мало — в основном сюда заходили рабочие, чтобы согреться после долгого пребывания на улице. Поэтому у хозяина нашлось пару минут, чтобы уделить внимание этому мальчишке.       — Личное — не личное, но господин Химеджима довольно уважаемый человек в нашей деревне. И он не любит, когда его лишний раз беспокоят по пустякам. У него своих дел полно.       — А какие дела могут быть у отставного генерала?       — Да ты знаешь, сколько таких зелёных детишек бегут к нему, чтобы пробиться в ученики? — усмехнулся мужчина, покачивая головой. — Лично я считаю, что этому человеку покой нужен. Он войну прошёл, раны залечивает, а к нему всё прут и прут — солдаты, рекруты, искатели славы из всех уголков страны. Думаешь, ты первый, кто спросил меня об этом?       Не первый. Но Генья добирался сюда не только по поводу обучения. У него были свои причины искать его. Как трудно было признавать этот факт, но ему нужна была помощь. Пусть он и знал его только понаслышке от Санеми.       Хозяин лапшичной смотрел на Генью, пока тот пребывал в молчании и хмурился. Одежда вся потрёпана, волосы заплетены в небрежный хвост, а обувь его была уже истоптана.       "Пешком добирался, что ли?" — подумал хозяин.        Понять он не мог: оборванец перед ним сидит или действительно долгий путь держал, чтобы оказаться здесь. Худенький. Пальцы у него были тонкими и бледными.       Смекнув, что мальчишка так и будет выжидать ответа, хозяин вздохнул и ближе придвинул к нему миску с со́бой.       — Выйдешь отсюда, свернёшь по улице направо. Увидишь вывеску кузницы, а там дальше сообразишь, как добираться к мосту. Там подъём в гору. По лестнице поднимешься — увидишь ворота. Никуда не сворачивай, иди прямо к бывшему храму Инари. Там он и поселился.       Затем он встал изза стола и ушёл на кухню. Рабочий день ещё не закончился.       Генья посмотрел ему вслед, а затем переключил внимание на тарелку с подстывшей лапшой. Есть хотелось ужасно. Зато он добился желаемого. Палочками он подцепил лапшу и поднёс ко рту, но остановился, заметив рядом с тарелкой две монетки.       "Не взял? — удивился про себя Генья. — Почему?"       Мужчина сразу подумал, что для парнишки это проигрышный вариант. Возможно, это были его последние деньги, а добираться домой на что-то нужно было. Хоть этого и было мало.       

***

      Снег шёл медленно, большими пушистыми хлопьями покрывая землю. С раннего утра ещё проглядывала земля — тропинку, каменную лестницу и основания фонарей можно было различить сквозь редкий покров. Но теперь всё скрылось под мягким слоем снега.       Деревья, сбросившие осеннюю листву, словно заснули. Каждая ветка, каждый сучок были бережно укутаны снегом. Некоторые ветви склонялись под тяжестью белых шапок, другие — гордо тянулись вверх, увенчанные снежными коронами.       Генья ждал. Ждал, когда хозяин вернётся домой. Терпеливо сидел на крыльце, время от времени поглядывая по сторонам — не идёт ли кто. Ветер шевелил сухие травинки у крыльца, что выглядывали из-под тонкого слоя снега, а солнце медленно клонилось к закату, вытягивая длинные тени.       Вокруг царила тишина. Даже птицы примолкли. Лишь изредка, гдето в глубине леса хрустнет ветка под тяжестью снега — и снова всё замирает.       Юноша подул на замёрзшие пальцы и спрятал их под мышками, стараясь согреться. В какойто момент ему в голову пришла мысль: не поторопился ли он с решением приходить сюда?       Холод пробирался под одежду, но Генья не решался уйти. Каждый скрип деревьев, каждый шорох заставлял его вскидывать голову, вглядываясь в снежную пелену.       Наконец на лестнице показалась фигура. К храму подошёл высокий мужчина в утеплённой одежде, с мешком, закинутым через плечо. Это он!       Генья невольно замер. В воображении он рисовал генерала иначе — величественного, с гордой осанкой. Но реальность оказалась куда иначе.       Перед ним был мужчина в поношенной телогрейке и свободных штанах, явно не раз чинённых. Волосы отросли и были небрежно собраны в пучок, на лице — короткая чёрная бородка. Глаза его были блёклые – безжизненные.       — Ггосподин Химеджима? — голос Геньи заставил мужчину резко поднять к нему голову и нахмуриться в недоумении.       — Он самый, — произнёс Гёмей. — А кто спрашивает?       Испытывая огромную радость, гдето внутри, Генья быстрым шагом спустился с крыльца, направляясь к нему. Но не дошёл: уловил напряжение, когда Химеджима спустил с плеча тяжёлый мешок с рисом. Он держал его на весу, практически не напрягаясь.       — Обычно незнакомцы сначала представляются, и лишь тогда я решаю — подпускать их ближе или нет.       — Проститепростите! Я Генья! Генья Шинадзугава.       — Шинадзугава…       Гёмей опустил мешок и слегка улыбнулся.       — Так ты тот самый брат моего сослуживца? — спросил он. — Неожиданно встретить тебя здесь. Ещё и так далеко. Санеми с тобой? Весточку бы отправил, если собрался навестить меня, я бы вас встретил.       — А, ну… — юноша замялся, не зная, как подобрать правильные слова.       Что ему сказать? — лихорадочно думал он. — Что брат выгнал меня?       Генья сглотнул, выпрямился и, собрав всю волю в кулак, произнёс:       — Санеми не знает, что я здесь. Я пришёл сам.       — Пришёл? Сам? Так далеко? – Гёмей удивленно вскинул брови. – Зачем? У него что-то случилось?       Случилось, но не у брата. Генья почувствовал, как внутри всё сжалось. Вопросы сыпались один за другим, и каждый требовал честного ответа — а правду было нелегко выговорить.       — Нет, с Санеми всё в порядке, — медленно произнёс он. — По крайней мере, я на это надеюсь. Я… я ушёл сам.       — Ушёл? — переспросил Гёмей. — И почему же?       Генья опустил глаза, сжимая кулаки. Слова застряли в горле, но он знал: если не скажет сейчас, то никогда не получит помощи.       Опустившись коленями на холодную каменную выкладку, Генья поклонился, чуть ли не соприкасаясь лбом с землёй. Пусть мужчина и не видел, что мальчишка перед ним вытворяет, но он знатно удивился, почувствовав лёгкую вибрацию под ногами и услышав шорох его одежды.       — Санеми… Брат прогнал меня, — дрожащим голосом произнёс Генья. — Мне некуда пойти. Он столько… столько рассказывал о вас, вот я и решил отправиться к вам. Он говорил, что вы живёте гдето на территории гор, рядом с границей государства. А дальше я через людей нашёл дорогу к деревне. Добрые селяне подсказали, где вас искать. И вот я здесь. Господин Химеджима, не откажите в моей просьбе! Пожалуйста, возьмите меня к себе в ученики! Я очень хочу стать самураем и защищать нашу родину от врагов и нечестивых. Обещаю усердно трудиться! Вы не разочаруетесь во мне…       Мужчина присел перед ним на корточки и дотронулся большой ладонью до его рук. Те были обмёрзшие, кожа потрескалась от холода, а пальцы казались такими хрупкими. Мальчонка. Вероятно, худенький и совсем «зелёный». Такой неожиданный жест заставил Генью смутиться.       — У тебя не руки, а пара сосулек, — недовольно произнёс мужчина. — Сколько ты тут сидишь? Только честно.       — Час, может быть…       — Вставай. — Гёмей обхватил рукой его предплечье и потянул вверх, помогая подняться на ноги. Такой сильный! Для юноши это стало лёгким восторгом. — Бегом в дом, пока совсем не слёг с какойнибудь болячкой.       Внутри Гёмей растопил ирори и подвесил над ним котелок. Тёплый воздух медленно разливался по комнате, прогоняя пронизывающий холод. Генья невольно потянулся к огню, чувствуя, как покалывают онемевшие пальцы.       — Снимай верхнюю одежду, — скомандовал Гёмей, не оборачиваясь. — Сушить будем. И руки грей, не стой столбом.       Кивнув, Генья начал снимать мокрую от талого снега одежду рядом с очагом. Он разглядывал маленькую кухню, отмечая каждую деталь: всё стояло на своих местах и было довольно чисто. Генерал жил один? По рассказам брата и на деле Гёмей Химеджима был слеп. Неужели он мог держать дом в чистоте и справляться с делами в таком состоянии?       О чём Генья только думал? Этот человек воевал, будучи незрячим! Сейчас он с гулким топотом ходил по маленькому пространству – доставал посуду из шкафа, стряхивал снег с одежды на пороге сёдзи, что выходило на улицу, убирал мешок с рисом в кладовку. Без колебаний и запинок. Будто он самый обычный человек без дефектов.       Когда дверь кладовой открылась, оттуда выбежала пара кошек – трёхцветная и чёрная. Они с громким мяуканьем подбежали к очагу и с интересом смотрели на пришедшего гостя.       Генья невольно улыбнулся, протянув руку к трёхцветной кошке. Она осторожно принюхалась, затем ткнулась носом в его пальцы и замурлыкала. Чёрная же, напротив, держалась настороженно, лишь время от времени бросая на юношу любопытные взгляды.       — Так, говоришь… Санеми выгнал? — спросил Гёмей, стоя к нему спиной. Он снимал с себя верхнюю одежду, оставаясь в белой рубахе.       Юноша кивнул, глядя в пол.       — Я не слышу, — твёрдо сказал Гёмей, и стянул с волос ленту.       — Да…       — Из-за чего? Ты что-то натворил?       И вот настал тот самый момент, о котором Генья думал всю дорогу к нему. Что он скажет по поводу своего «проклятия»? Велик шанс, что и генерал северного фронта не примет его и прогонит. Ясновидцев не любят — они видят плохое. Генья даже слышал, что их приписывают к нечистым силам вроде демонов и ёкаев. Людей пугает всё необычное. Брат, видать, так же испугался и разгневался. А всё из-за того, что их мать стала одержимой демоном и перебила всю их семью.       — Я не смогу тебе помочь, если не буду знать всей правды, — сказал Гёмей, подходя к нему. Чёрные волосы едва касались его напряжённых плеч. Он сложил руки на груди и продолжил: — У Санеми характер не сахар. Но я никогда ещё не слышал ничего подобного о его поведении. Да, он человек, сломанный войной, но, думаю, у него была достаточно веская причина, чтобы это сделать. И я предполагаю, ты сделал что-то ужасное, заслужив его гнев.       — Чтото ужасное? — тихо произнёс Генья, а затем внутри него вскипел гнев. — Знаете, что я сделал, господин Химеджима? Родился! Родился таким, какой я сейчас есть! Чудовищем!       — Чудовищем? — спокойно переспросил Гёмей, не меняя позы.       — Да! — голос Геньи дрогнул, но он упрямо продолжил. — После того, как он узнал, что я ясновидец, он выставил меня за порог, сказав, что я проклят! Что я виноват в том, что мы сейчас одни, что наша семья мертва из-за этого. А всё потому что… ещё тогда я почувствовал, что с мамой что-то не так… Но я ничего не сказал, думал, что мне показалось…       Генья сжал кулаки, ногти впились в ладони. Воспоминания обрушились лавиной: запах крови, крики, безумный взгляд матери, её искажённое лицо. Он зажмурился, пытаясь отогнать образы, но они прилипали к сознанию, как паутина.       — Я мог предупредить, — прошептал он, и голос его надломился. — Мог сказать, что чувствую неладное. Но промолчал. И теперь Санеми прав — я виноват. Если бы не моё молчание…       Прикрывая лицо руками, ему вспомнились недавние слова Санеми:       «Паскуда! – резкий удар пощёчины отшвырнул Генью на пол. Он в шоке смотрел на старшего брата, что свысока сыпал на него оскорблениями. – Так ты один из них… Поверить не могу. И ты знал, знал, щенок, знал! Ты принёс беду в наш дом, — продолжал Санеми, и в его голосе звучала ледяная ярость. — С самого начала ты был ошибкой. Лучше бы тебя никогда не было!».       В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в очаге.       — Ты считаешь, что ответственность за случившееся лежит на тебе? — наконец спросил Гёмей, и в его голосе не было ни осуждения, ни насмешки — только спокойное внимание.       Что? – Генья удивленно посмотрел на мужчину. Он думал, что этот разговор закончиться уже на том, что он рассказал о его личине ясновидца. Но Гёмей был нисколько не напряжен.       — А на ком же ещё? Я знал! Я чувствовал, но не сделал ничего!       — Ты был ребёнком, — мягко произнёс Гёмей. — Ты не мог предвидеть всё. И не мог нести ответственность за безумие, овладевшее твоей матерью. И что бы ты сделал? Кто бы ей помог? Если дело касается одержимых, нужно действовать незамедлительно и никто бы ждать не стал. А таких как ты не особо жалуют. "Даже вы?" – безмолвно спросил Генья.       — Знаешь, в чём разница между проклятием и даром? — продолжал мужчина. — В том, как человек решает его использовать. Ты не выбрал быть ясновидцем. Но ты можешь выбрать, как жить с этим даром.       Тепло очага проникало в кости, разгоняя холод, сковывавший его изнутри. Генья медленно разжал кулаки, расправил пальцы. Дыхание стало ровнее, а в груди, словно пеленой, начало накрывать лёгкое спокойствие. Но эти слова не стали избавлением от боли.       Не смотря на его признание, мужчина оказался невозмутимым и рассудительным, и это подарило ему надежду.       — Ты очень честный и смелый, мальчик. Я ценю это в людях, Генья. Полагаю, ты преодолел столь большой путь в надежде найти здесь понимание и поддержку. Не стану тебя обнадеживать, но пока что в ученики я никого не беру.       Генья почувствовал лёгкую обиду. Ему очень хотелось обучиться военному делу, доказать, что он не слабак и не чудовище, что способен защищать себя и других.       "Значит, и здесь мне нет места…"       Но тут же другая мысль пробилась сквозь разочарование: «Пока что…»       — Пока что… — тихо повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Это же означает, что у меня есть шанс, верно?       А Гёмей молчал, устремив свои безжизненные глаза в его сторону. Юноше оставалось лишь только гадать, о чём он думает.       — Я принимаю тебя, Генья Шинадзугава, — внезапно сказал Гёмей, от чего у мальчишки глаза стали чуть ли не с куриное яйцо. — Не ударь в грязь лицом.       Мир на мгновение замер. Затем реальность хлынула обратно — ярче, чётче, полнее. Генья почувствовал, как сердце забилось чаще. Это было не просто разрешение остаться — это было признание. Шанс.       Под слоями боли и вины, распускался робкий росток решимости. Он знал: впереди — труд, испытания, боль. Но теперь у него был шанс. Шанс стать не чудовищем, а человеком.       

***

      Холодная вода с плеском вылилась на лицо Шинджуро, от чего он вскочил с футона и вскрикнул. Стоящую рядом Кочо никак не колыхал факт, что он сейчас чувствует — гнев или шок. Она отставила ведро в сторону и произнесла:       — Ну, с добрым утром, генерал Ренгоку. Как вам водичка? Самое то, чтобы взбодриться, да?       — Какого хрена?.. — спросил он, убирая с лица длинные волосы. Он мучительно простонал, когда капли воды попали ему в глаза.       — Это я вас хочу спросить: какого хрена происходит, господин Шинджуро?! — она всплеснула руками. — Вы хоть головой думаете, прежде чем так сильно напиваться? А если бы мы не приехали?       — Не ори, дура, — мужчина взялся за голову, морщась. Похмелье давало о себе знать, ударяя по голове словно молот по гонгу. — Тебя это волновать не должно. Это мои проблемы.       Кочо шагнула ближе, её глаза сверкнули холодным огнём. Она думала, что будет развивать этот разговор медленно, но сама прямолинейность и недовольство бились наружу, чтобы попытаться вбить в голову взрослого мужчины хоть каплю осознания. Правда по мнению девушки, взрослым тут давно и не пахло. Ренгоку вёл себя как незрелый юноша. Алкоголь будто вымыл весь холодный рассудок из мозгов.       — Ваши проблемы, господин Ренгоку, стали нашими, как только вы начали подвергать опасности сына. Сенджуро и так на себе всё тащит — дом, хозяйство, заботу о вас. А вы? Пьёте, забываете кормить животное, доводите себя до отравления… Это не просто безответственно — это жестоко.       Шинджуро попытался подняться, но головокружение заставило его снова опуститься на футон. Он провёл рукой по лицу, стирая капли воды, и наконец сфокусировал взгляд на девушке.       — Не думаете о себе — подумайте о сыне. У него, кроме вас, уже никого нет, — продолжала Кочо. Она словно нянечка пыталась вбить в голову маленькому ребёнку, что тот поступает плохо. — Император от вас не получает писем. Знаете, в каком состоянии он сейчас находится? Ему хотелось видеть вас, прежде чем…       — Все мы когданибудь сдохнем, — пробубнил Шинджуро. Он поднялся на ноги, опираясь на колени. Затем хмуро посмотрел на девушку свысока и продолжил: — Поэтому мне нет нужды видеться с кем-то. Меньше сожалений, меньше печали.       Она сжала губы, сдерживая резкий ответ. Какой же он был хам! Кёджуро будучи живым, по сравнению с ним был более жизнерадостным и сострадательным.       — И следи за языком, когда разговариваешь со старшими, — недовольно сказал мужчина, собравшись выйти из комнаты. Ему надо было выпить. Снова. А то от похмелья и их мучительных процедур по промыванию желудка ему было ужасно тяжело.       — Со старшими? По мне так я сейчас разговариваю со стеной!       Он замер на пороге, рука сжалась на раме сёдзи. Он не обернулся — просто стоял, ссутулившись, словно под тяжестью невидимого груза. В воздухе повисла горькая правда, которую никто не решался произнести вслух: Шинджуро и сам понимал, что превращается в пустую оболочку, в тень прежнего себя. Но отказывался что-либо предпринимать. Жизнь для него уже давно стала серой.       Ему хотелось, чтото сказать, но вместо этого просто закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул.       В комнате стало тихо. Только ветер за окном шелестел листьями, да где-то вдалеке слышался лай собаки.       — Кёджуро был бы недоволен, увидев то, что произошло вче…       — В этом доме запрещено произносить имя этого неудачника! — резко выпалил Шинджуро, посмотрев на Кочо через плечо. — Этот поганец даже умереть достойно не смог. Позорище! Быть убитым какимто выблядком из вражеского отряда, который даже до ранга самурая не доставал!       — Прекратите! Вы сейчас говорите о своём сыне, о гордости государства! — возмутилась Кочо. Её голос звенел от негодования, но она не отступила ни на шаг. — О воине, чьё имя до сих пор на устах у людей! О человеке, который…       Она замолчала, заметив, как дрогнул уголок рта Шинджуро. За яростью — она видела это ясно — пряталась не злость, а боль. Не гнев, а отчаяние человека, который не умеет иначе выражать горе.       О смерти Кёджуро было известно немного. Это произошло за пару месяцев до подписания мирного соглашения, которое состоялось пять лет назад в сентябре. Его привезли в столицу завёрнутым в мешки с одной из застав. Слегка загорелая кожа приобрела трупный оттенок; сердце было пронзено насквозь несколько раз, а гарда на его катане отсутствовала.       В тот день было пролито много слёз, а в его честь по всей столице горели свечи. Даже мемориал был словно объят скромным пламенем.       Томиока Гию рассказывал, что Ренгоку както хвастался, что доживёт до окончания войны и в честь этого сводит всех своих друзей в лучшую лапшичную в Комореби. Говорил, что там подают наивкуснейший картофельный мисо-суп, куриные шашлычки, сладости, качественное саке и умэсю*.       После похорон туда всё равно никто не пошёл — посчитали, что без компании пламенного генерала застолье будет не таким оживлённым.       Люди поговаривали, что незадолго до смерти видели Кёджуро в компании вражеского солдата. Но куда они держали путь, никто не знал. И, возможно, этот неизвестный стал для него погибелью.       — Это не ваш дом, госпожа Кочо, — хрипло произнёс Шинджуро, медленно направляясь к ней. — Не ваша семья. И не ваша жизнь. А моя — не суйте нос, куда не следует. Я считал такую девушку, как вы, редкого склада ума, учитывая, что о вас рассказывали. Но понятия личных границ для вас, скорее всего, не существует, если вы всей оравой припёрлись сюда.       — Заявиться сюда была не только моя инициатива, но и просьба самого императора. Ему важно знать, что вы в добром здравии.       — Да мне плевать… Ясно? Меня уже не волнует, сдохну я или нет. Ну, умер бы я от того, что подавился блевотиной! Чем плохо, а? Или хочешь сказать, что моя смерть будет гораздо нелепей, чем у Кёджуро? Или вы беспокоитесь за его младшего брата, который при любой неудаче захочет опустить клинок? Из него будет не солдат, а тряпка. Его брату потребовалось умереть, чтобы это дало ему пинок под зад — продолжать тренировки, которые я прекратил для них обоих несколько лет назад. Но не факт, что он продержится долго. Пройдёт пара месяцев, и он сдастся.       То, как Кочо смотрела на него, не оставляло сомнений: она была разочарована. Окончательно. Но потом её взгляд переместился на когото за его спиной, и она поджала губы.       Обернувшись, он увидел Сенджуро и Шинами. Они держали подносы с завтраком и смотрели на него. Правда, выражения лиц у них были разные: девушка сочувственно смотрела на мужчину и думала о том, как так можно наплевательски говорить о своей жизни и о сыне, а Сенджуро… Даже зашедший следом Генья успел заметить, как намокшие глаза юноши блестели при свете утреннего солнца.       — Сенджуро… — тихо произнёс мужчина.       Парнишка с грохотом поставил поднос на ближайшую тумбу.       — Я уже привык, что ты относишься ко мне как к вещи в доме, — хрипло произнёс Сенджуро. — И мне ужасно больно от того, что ты не прислушался к словам Кёджуро заботиться о своём здоровье и обо мне, когда он уходил на войну. Ты уже давно забыл о том, что у тебя есть сыновья, после того как умерла мама.       После этих слов он вышел из комнаты. Его шаги быстрым темпом и гулом разносились по коридору. Генья проводил его взглядом, думая, что сейчас Сенджуро напоминает ему себя. Обиженного, одинокого и рассерженного несправедливостью любви в семье. Парню надо побыть одному, но всё же он пошёл следом за ним, закрывая за собой дверь.       А девушки остались. Они смотрели на дверь, думая о том, каким же глупцом был Шинджуро. По мнению Шинами, мужчина упускал своё самое драгоценное сокровище, что у него… осталось.       

***

      В первую ночь Сенджуро позаботился о том, чтобы всем было удобно в их поместье — носился как ёжик с яблоками тудасюда. Шинами и Кочо разместили в гостевой спальне, а Генью он устроил в своей старой комнате, поскольку сам уже давно спал в комнате старшего брата. Он обеспечил гостей чистым постельным бельём, натопил баню, которая располагалась на их участке, и приготовил ужин. Шинами не могла не восхищаться этим старательным юношей.       Его отец тем временем спал в своей комнате, и к нему время от времени заглядывала Кочо, чтобы проверить его состояние. Она и Сенджуро не спали практически всю ночь. Было ли это беспокойство или врачебный долг перед пациентом — неясно.       За ужином юноша рассказал, отчего отец заливал глаза практически каждый день.       Ру́ка Ренгоку, очень сильно болела. Поначалу она чувствовала боли в груди, и её мучил кашель. Врачи прописывали лекарства, но мало какие препараты могли ей помочь. Затем состояние Руки ухудшилось: появилась слабость, она начала терять в весе. Ко всем симптомам добавился кашель с кровью. Шинджуро буквально разорялся на врачей, лишь бы вытащить жену из этого состояния. Но, как он ни старался, смерть всё равно пришла за ней.       Сенджуро вспоминал, как, будучи мальчишкой, видел медленный уход любимой матери. С каждой неделей её кожа становилась всё бледнее и словно обтягивала кости. Руки и пальцы истончались, но оставались такими же нежными. Последнее тёплое воспоминание относилось к паре дней до её кончины: она обнимала своих сыновей и ласково гладила их светлые макушки, напевая детскую колыбельную.        Когда Кёджуро стал старше, его приняли в рекруты, а затем он поднялся до звания генерала. Сенджуро был очень горд им. Но даже высокое звание не вызвало семейного тепла в душе их отца. Со смерти матери Шинджуро стал очень холодным, будто в его жизни погасло самое яркое пламя.       А после того, что случилось сегодня, Шинами чувствовала, будто воздух стал тяжёлым. Напряжение витало в нём невидимым облаком.       Старший Ренгоку весь день не выходил из комнаты, лишь пару раз отлучился по нужде и в кладовую за припасёнными бутылками алкоголя. Кочо уже не хотелось разговаривать с ним и читать какие-либо нотации. Она думала, что это было бесполезно: человек уже потерян, будучи живым. В том-то и был минус, что Гёмей не поехал с ними — может быть, у него получилось бы както вразумить его. По итогу было решено уехать на следующее утро и забрать с собой Сенджуро.       Что касалось Сенджуро, то он старался не пересекаться с отцом. Генья выходил с ним на улицу, и вернулись мальчишки уже ближе к вечеру. Девушки тем временем хлопотали по дому, стараясь не трогать комнату Шинджуро. Ужин Кочо поставила ему на пол у двери, попутно убедившись, что тот до сих пор сидит лицом к стене и пьёт уже второй кувшин саке.        "Ничему жизнь не учит…"- думала Кочо.       Дом начал готовиться ко сну, когда солнце окончательно село за горизонт. Генья решил немного погостить у девушек в комнате, поэтому, пока Шинами складывала вещи в сумку, он раскладывал их футоны на полу.       — Я принёс воду, — сказал Сенджуро, поставив поднос с питьевой водой и парой чашек на пол рядом с футонами. — Госпожа Кочо сказала, что пока не собирается спать. Она посидит немного на кухне, а затем придёт сюда.       — Всё хорошо? — спросила Шинами, оторвавшись от своих вещей и внимательно посмотрев на Сенджуро.       Тот слегка пожал плечами, опустив взгляд:       — Не знаю… Она сказала, что хочет ещё раз проверить отца. Но, честно говоря, я не думаю, что это что-то изменит.       В комнате повисла тяжёлая пауза. Генья перестал расправлять футон и тихо произнёс:       — Мы всётаки уезжаем завтра? Даже не попытаемся ещё поговорить с ним?       — А смысл? — горько усмехнулся Сенджуро. — Он даже нас не слышит. Для него сейчас существует только саке и стена, в которую он смотрит.       — Значит, завтра, — сказал Генья, — Мы не можем оставаться здесь и смотреть, как он губит себя. Сенджуро поедет с нами — ему здесь оставаться нельзя.       — А правильно ли мы поступим? — засомневалась Шинами.       — Я… я не уверен, что смогу оставить его… — тихо произнёс Сенджуро, сжимая кулаки. — Ведь он всё ещё мой отец.       Генья подошёл к нему и положил руку на плечо:       — Ты не оставляешь его — ты спасаешь себя. Ты же видишь, что он не хочет принимать помощь. Мы не сможем его изменить, если он сам этого не захочет.       Сенджуро тяжело вздохнул, отведя взгляд. Ему было горестно и больно — он разрывался между двумя жизнями. Если он уедет, то оставит отца одного. Есть большой шанс, что ситуация с отравлением повторится, но на этот раз Шинджуро уже никто не придёт на помощь. А этот человек — последний живой родственник Сенджуро. Сначала мама, потом брат, затем отец… и он останется один.       — Иногда я просто мечтаю о том, чтобы брат был дома… — хрипло произнёс Сенджуро, глядя в глаза Геньи. — Мне сейчас очень нужна его помощь…       — Ох, Сенджуро… — Шинами оставила вещи и подошла к нему, обнимая.       Он положил голову ей на плечо и закрыл глаза. Это было неожиданно, но как же он скучал по этому — по простому тёплому объятию. Она погладила его по спине и прошептала:       — Каждый переживает своё горе поразному. Когда не стало моего папы, я… я не могла найти себе места. Было ужасно тяжело, хотелось постоянно плакать.       — И как вы справились? — тихо спросил Сенджуро, не поднимая головы.       Ей вспомнились долгие ночи, которые она проводила без сна. Добрая тётушка забрала её к себе, но это ничего не меняло. Казалось, папа вотвот придёт и заберёт её домой. Его присутствие ощущалось везде — в каждой вещи, в каждом уголке дома. Эта рана превратилась в шрам, который никогда не затянется полностью. От него остались лишь воспоминания, а бесконечные оплакивания в конце концов иссякли, оставив после себя тихую, приглушённую печаль.       — Я выросла, — просто ответила Шинами. — Пережила это. Работала, затем переключила внимание на дочь. Но иногда я думаю: что сказал бы мой отец, увидев, как я сейчас живу?       — И что вы предполагаете?       "Наверное, он бы подумал, что я слишком погрязла в страхе и потеряла ту детскую жизнерадостность, что у меня была, — пронеслось в голове Шинами. — Я точно разочаровала его…"       — Думаю, он, как любящий отец, поддержал бы меня и сказал, что я всё преодолею, — продолжила Шинами, отстраняясь от Сенджуро. — Что я справлюсь. Потому что он всегда верил в меня, даже когда я сама в себя не верила.       Её слова заставили Сенджуро улыбнуться — робко, сквозь пелену грусти, но искренне.       — Кёджуро был таким же, — тихо произнёс он, глядя куда-то, словно видел перед собой старшего брата. — Он никогда не сомневался во мне. Даже когда я ошибался, падал, сдавался… Он просто подходил, хлопал по плечу и говорил: «Попробуй ещё раз. У тебя получится».       — Знаешь, а ведь это прекрасно, что самые замечательные люди находятся так близко, несмотря на то что мы их не видим. Вот тут и тут, — Шинами мягко коснулась двумя пальцами места на его груди и лбу. — В сердце и в памяти. Они всегда с нами — в наших мыслях, в наших поступках, в том, как мы смотрим на мир.       — Да, вот только физически их уже не коснёшься, — произнёс Генья, вздохнув. Он понимал, что эти слова не облегчат боль, а наоборот, ткнут носом в реальность, поэтому поспешил добавить: — Но это не значит, что их больше нет. Совсем…будто и не существовало.       Поджав губы, Сенджуро кивнул. В полумраке комнаты его лицо казалось ещё более юным, почти детским. Шинами невольно задумалась: неужели он и Генья — ровесники? Внешне Сенджуро выглядел куда младше.       Но этот мальчик уже смог пробраться в ряды рекрутов — а это немалый прогресс. С виду такой скромный, нерешительный — и всё же самостоятельно добился желаемого. Вряд ли Шинджуро стал хлопотать, чтобы младшего сына отправили в армию по блату: в нынешнем своём состоянии он едва ли способен на подобные усилия.       Впрочем, нельзя исключать, что из-за уважения к их семье — и к покойному Кёджуро — юноше могли начислить дополнительное очко в его пользу. Однако даже если так, это ничего не отменяло: Сенджуро всё равно прошёл отбор, выдержал испытания, доказал свою пригодность.       Такой светлый… и такой хрупкий, хорошенький, — подумала Шинами, наблюдая, как Сенджуро машинально поправляет ворот рубахи.       Ему стоило немного подрасти — и облик его стал бы более взрослым, мужественным. Но пока Шинами видела в нём доброго ребёнка, чья нежность и мягкость бросались в глаза с первого взгляда. Вряд ли такое личико воспримут всерьёз другие рекруты — по крайней мере, поначалу.       "А согласился бы Гёмей взять его на силовые тренировки?" — мысленно задалась она вопросом. Представила, как Сенджуро, сосредоточенный и серьёзный, повторяет за наставником сложные упражнения. Мысль о том, чтобы взять мальчика с собой, всё больше казалась ей правильной.       "Если уж родной отец не станет этого делать, то, может, Гёмей не откажет? Хотя у него и так толпа учеников — плюс ещё я и Генья… Иногда я думаю: не слишком ли большую ношу он на себе тащит?.".       — Сестрица Шинами, — внезапно произнёс Сенджуро. — Спасибо… Вы изначально показались мне очень доброй. И я в долгу перед всеми вами: перед госпожой Кочо, перед тобой, Генья.       Мальчишки встретились взглядами и улыбнулись друг другу. Видно было, что они очень хорошо поладили. Шинами не знала, о чём они говорили, когда уходили гулять, но, скорее всего, это помогло им найти общий язык.       — Мне стало немного легче. Правда.       — О… Сестрица? — с тёплой улыбкой переспросила Шинами. То, как раскраснелся Сенджуро, позабавило её ещё больше. В его смущении было что-то трогательное.       — А! Ничего же страшного, что я так к вам обратился? — поспешно добавил он, слегка потупив взгляд. Будто он повёл себя очень некультурно.       Шинами покачала головой:       — Конечно, ничего страшного. Мне даже приятно. Ты можешь обращаться ко мне так, если тебе комфортно.       Удивлённо приподняв брови, Генья перевёл взгляд на Шинами. У него было такое чувство, будто своим позволением обращаться к себе непринуждённо она словно давала шанс стать ближе к себе.       Но с наставником всё обстояло иначе. Гёмей изначально обращался к ней на «ты» и называл по имени — для него не существовало барьеров, обусловленных возрастом или статусом. Хотя Шинами была младше, она упорно сохраняла формальность в общении с ним. Даже когда Гёмей прямо просил её отказаться от церемоний — перестать величать его «господином Химеджимой» — она неизменно возвращалась к этому обращению.       Генья невольно задумался: в чём причина такой настойчивости? Может, в глубоком уважении, которое она испытывала к наставнику? Или в стремлении сохранить дистанцию? На счёт последнего он давно заметил, что между этими двумя какая-то связь.       Он косился на Шинами, которая с улыбкой слушала сбивчивые благодарности Сенджуро.       Вслух же Генья лишь хмыкнул и, слегка толкнув Сенджуро плечом, произнёс:       — Видишь? Здесь все свои. Так что брось эти церемонии.       — Ладно, — Сенджуро неловко потёр плечо и улыбнулся. — Я, пожалуй, пойду. Ещё раз спасибо. Вы просто замечательные люди. Обещаю подумать над вашим предложением до завтра.       — Мы будем ждать твоего решения.        "Даже, если мы уже решили всё за тебя…Чёрт. Но не в нашем праве заставлять его. – думала она. – Если, конечно, Кочо не решит силой повезти его обратно в столицу."       Развернувшись, он направился к двери. Рука потянулась к сёдзи, слегка дрогнув перед тем, как раздвинуть створки.       В последний момент он замер на пороге, обернулся через плечо:       — И… ещё раз извините за беспокойство. Я правда ценю всё, что вы для меня стараетесь сделать.       Не дожидаясь ответа, он вышел, тихо шагая до своей комнаты. Эти дни выдались достаточно тяжёлыми, а после вчерашнего и сегодняшнего ему точно стоило хорошенько выспаться. Но он точно знал: бушующие в голове мысли и пережитые моменты не дадут ему заснуть сразу.       С уходом Сенджуро всё стихло. Даже атмосфера стала довольно странной. Шинами определённо было немного не по себе после того, что она сказала ему про своего отца. Хотела поддержать, а в итоге сделала хуже себе — соврала. Возможно. Да, папа поддержал бы её в любом случае, но она не могла говорить за мёртвого человека. Что, если бы он действительно разочаровался в ней?       А решение увезти отсюда Сенджуро? Оно казалось ей одновременно правильным и неправильным. Господина Шинджуро она видела впервые в жизни, но почемуто решение оставить этого человека одного было для неё в какомто смысле неприемлемым. Это был человек, сломленный потерей любви всей своей жизни, и он явно не знал, как справиться с этим. Но его сын страдал от него самого.       "Ты пускаешь себе пыль в глаза, дорогая, — шептали её мысли. — Прекрати надеяться на чтото прекрасное. Этого человека уже не исправить, а Сенджуро ещё можно спасти."       Генья проводил девушку взглядом, когда она с тяжёлым вздохом вернулась к своему ложу. Он не разделял чувств Шинами по поводу Шинджуро. Если у неё и были какието надежда и жалость, то Генья твёрдо считал: так будет лучше. Эгоистично, но реалистично. Он даже представил, что позже господин Ренгоку сам прибежит к сыну с извинениями. Правда, он не знал его так хорошо, как ктото из старших или сам Сенджуро: пламенный генерал ни перед кем не прогибался и ни перед кем не извинялся. Слишком упрям. А в алкогольном опьянении — и подавно.       "В чём-то мы с Сенджуро похожи, — думал Генья. — Шинджуро не нужен сын, а Санеми не нужен я. И оба они считают нас неудачниками…"       Шинами складывала дневную одежду рядом с футоном, а то, что было испачкано, заворачивала в ткань и клала в сумку. На самом дне под пальцами чтото зашуршало, и Шинами замерла. Что бы это могло быть? На ощупь — круглое, гладкое, оно легко помещалось в ладони. Она не могла припомнить, чтобы клала чтото подобное с собой.       Загадочным предметом оказался шарикпогремушка, с которой играла её дочка.       "Мика."       Приятное чувство разлилось в груди, а на лице тут же появилась улыбка при мысли о самом родном человечке, который находился сейчас далекодалеко. Она не понимала, как эта вещица попала в сумку — ей и в голову не приходило брать с собой чтото из игрушек Мики. Но возможно в спешке при сборах, Шинами могла её прихватить, не поняв этого. Либо погремушка попала туда со сложенными вещами.       Для Мики это была вторая по значимости забава после больших бус. Как бы пропажа не переросла в истерику! Хоть Мика и была младенцем, но к вещам уже осознанно привязывалась. И не только к вещам, но и к людям.       Шинами поднесла шарик к лицу. Он сохранил едва уловимый запах молока и рисовых зёрен, что шуршали внутри. Проведя пальцем по гладкой поверхности, девушка почувствовала сильную тоску. Недавние события отвлекли, но сейчас Шинами вспоминала розовые щёки Мики, её крохотные пальчики и рыжину в коротких детских волосах.       Скоро они снова будут вместе. Говорят, что путь обратно проходит гораздо быстрее. Проплывает как по течению реки.       "Чем сейчас они заняты? Уже легли спать или Гёмей напевает для Мики тихую колыбельную? – вздохнув, Шинами положила шарик обратно в сумку. – О боги, я так тоскую…"       — Представляю, что сейчас ты испытываешь, — раздавшийся рядом голос Геньи привлёк её внимание. Он подсел ближе, заметив, как она убирает погремушку. — Взяла с собой, чтобы чувствовать её рядом?       — Нет. Я вообще ума не приложу, как она попала сюда. Думаю, изза погремушки Мика устроит Гёмею неплохую взбучку, — она тихо посмеялась.       — Оу, а она может?       — А ты думал, что она всецело золотой ребёнок? Все детки плачут и могут показать свой характер.       Хмыкнув, Генья стал следить за тем, как Шинами складывает вещи. Ему хотелось сказать чтонибудь ещё — подготовиться и набраться уверенности перед предстоящим разговором, о котором он думал уже несколько раз. Кочо была на кухне, а Сенджуро ушёл спать, так что сейчас выдался удачный момент поделиться переживаниями. С ней. Просто держать всё в себе уже не было сил.       — Шинами, — тихо произнёс Генья. — Как думаешь, наставник меня простит?       — Ну, конечно. Ты же его самый близкий человек, — ответила она, взглянув на него.       — Его доверие ко мне явно пошатнулось…       Увидев, как лицо юноши помрачнело, Шинами отложила своё занятие и придвинулась к нему. За эти дни она забыла о своём страхе быть разоблачённой перед ним — он ведь и так уже всё понял. Генья был не глупый мальчишка, хоть и не совсем опытный ясновидец, но его чувства точно его не обманут.       — Почему ты скрыл это? — спросила Шинами. — Зачем так поступил?       Генья молчал, и она восприняла это как очередной знак того, что, возможно, он снова ничего не скажет. Но потом он заговорил:       — Брат меня ненавидит. Я… Я хотел его поддержки, внимания и любви. Я хотел, чтобы мы снова стали семьёй. Я хотел, чтобы он принял меня таким, какой я есть. Ты же, наверно, знаешь от наставника — кто я такой.       Она молча кивнула, продолжая слушать его.       — Но сколько ни было попыток наладить контакт, Санеми отталкивал меня всё дальше и дальше. Поэтому я решил положить этому конец. И Сенджуро я бы рекомендовал сделать то же самое — оставить отца в покое.       Нахмурившись, он сжал ткань своих штанов на коленях.       — Я очень старался. Я делал всё, только чтобы он гордился мной и понял, что мы всё же кровные братья.       Голос Геньи дрогнул, но он усилием воли сдержал ком в горле. Шинами молча слушала, не перебивая, — она знала: сейчас важно дать ему выговориться.       — Я тренировался до изнеможения, изучал техники, которые показывал наставник. Хотел доказать, что достоин носить фамилию Шинадзугава, что могу быть не обузой, а опорой. Но каждый раз, когда я думал, что приблизился к его признанию, всё рушилось…       Резко выдохнув, он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену.       — Мне не подвластна катана. Я не могу орудовать ею в бою, сколько бы ни пытался научиться.       Он опустил взгляд на свои руки — сильные, тренированные, способные удержать обрез и точно послать пулю в цель, но так и не освоившие изящество и точность клинка. В памяти вспыхнули картины бесчисленных тренировок: резкие движения, звон металла, терпеливые указания наставника… и неизменно — ощущение, что меч остаётся чужим, непокорным, будто сам сопротивляется его хвату.       — А Гёмей? — продолжил он. — Думаешь, меня не заботят его чувства? Я иногда представляю, как он устал быть посредником в нашей ссоре, как старается сблизить нас снова… Я устал от этого!       Голос юноши снова дрогнул, и он отвернулся от Шинами, чувствуя, как внутри начинают бушевать эмоции. Ему нужно было успокоиться, пока он совсем не расклеился на её глазах.       — Он всегда такой спокойный, такой мудрый… — Генья сжал кулаки. — А я даже не могу представить, что творится у него в душе. Наверное, он разочарован. В нас обоих.       Шинами осторожно положила ладонь на его плечо и повернула его к себе. Но Генья не хотел на неё смотреть, боясь показать намокшие от слёз глаза. Он считал это слабостью.       — Посмотри на меня, пожалуйста, — с лёгкой мольбой в голосе тихо произнесла она. — Генья… Не бери на себя так много. Ты ещё ребёнок, а уже яростно стремишься воцарить вокруг себя мир. Не надо. Если твой брат не хочет быть твоей семьёй — не трать свои нервы и не обманывай других ради такого благополучия.       Наконец, прерывисто вздохнув, он повернулся лицом к ней, но не решался поднять взгляд. И Шинами нежно, посестрински, ладонью коснулась его щеки, где уже пролегала одинокая дорожка от слезы.       — Сделай хоть чтото хорошее для себя, — продолжала Шинами. — Трудись ради своей мечты, а не для угоды комуто. Делай то, что радует тебя. Ты просто сокровище.       Подняв затуманенный слезами взгляд, он увидел на лице Шинами тёплую, искреннюю улыбку. Эти слова одновременно согревали сердце и ранили — так бывает, когда правда, которую долго прячешь от себя, наконец звучит вслух. Генье снова стало стыдно, но теперь это был иной стыд — не за слабость, а за то, что он так долго не позволял себе быть собой.       — И ты не сделал ничего ужасного, — мягко добавила Шинами. — Ты не убил и не украл. Ты лишь сильно обманул, и то это была не государственная измена, а личные недомолвки. Не утрируй, будто от этого ктото мог умереть. Гёмей любит тебя, и он простит. Вот увидишь: мы приедем, и вы поговорите. Тем более перед нашим отъездом он мне сказал, что уже давно готов к разговору. Просто дал тебе время немного остудить эмоции и…       Генья не стал слушать дальше. Слова Шинами, такие простые и в то же время пронзительно верные, прорвали последнюю преграду. Он просто обнял Шинами и уткнулся лицом в её плечо, начав шмыгать носом и вздрагивать.       И она не отстранилась, не стала торопить его или утешать пустыми фразами. Она просто обняла его крепче, позволяя выплакать то, что копилось месяцами, — боль, вину, страх, одиночество. Её рука мягко гладила его по спине, и в этом прикосновении было больше тепла и понимания, чем в любых словах.       В очередной раз его убедила мысль, что всё это было не притворством — перед ним сидит добрая Шинами, которая не желает никому зла, а лишь стремится к спокойствию. И Генья так привязался, что теперь ему будет трудно отпустить её и малышку Мику.       Изначально они собирались уйти, но теперь спокойно живут рядом, и у него появился человек, который вот так — просто пригреет и успокоит.       — Кто же ты, Шинами Юка? — внезапно спросил он шёпотом. — Друг или враг? Человек или хитрый дух? Я уже не могу гадать. Хочу понять… не обманывают ли меня мои чувства?       Бежать уже было некуда. Шинами и так знала: Генья давно всё заподозрил, понял, что она не просто человек. Оставалось только самое сложное — пережить её признание. И этот мальчик станет первым из тех, к кому она привязалась понастоящему.       — Я кицунэ, Генья, — тихо ответила она, погладив его по волосам.       — Всётаки ты ёкай? — спросил он, отстранившись и глядя ей в глаза. В его взгляде не было страха — лишь напряжённое ожидание правды.       — Только наполовину. Мама была женщиной-лисой.       В комнате повисла тишина. Он разглядывал её выражение лица, которое лишь хотело казаться спокойным. Он чувствовал её усилие снять напряжение с рук и держать дыхание ровным.       Если Шинами была ёкаем, значит, и Мика была такой же, как она. Генья думал, что даже дураку было бы понятно, почему она так поступила, скрывая такую тайну. Будь он в её положении, поступил бы так же. И самое главное — наставник не знал об этом, лишь о подозрениях Геньи.       Чувствуя так близко запах Шинами, он вспомнил ту ночь, когда застал рядом с убитой Гёмеем Нурэонной рыжую лисицу. Аура и запах полностью совпадали с тем, что он видел сейчас перед собой.       — Значит… тогда в лесу, когда наставник убил Нурэонну…       — Это была я. Да.       О том, что там был Аказа, ей следовало молчать. У них был договор, и подставлять его она не хотела. Несмотря на свою холодность, ему было не всё равно. Он продолжал тренировать её, а в битве с опасным существом дрался изо всех сил и старался вбить в голову мысль: однажды ей предстоит столкнуться с опасностями, которые будут пострашнее гнева императора.       — Ты рисковала своей жизнью, чтобы помочь нам в поисках? — спросил он.       Не было сомнения, что она тогда напала на опасное существо в облике лисицы: он чётко видел на трупе следы зубов, а на рыжей мордочке — тёмные пятна от крови.       — Эээ…Да?       — А курицы наставника?       — Ээто была не я! Клянусь своим сердцем! — выпалила Шинами и слегка побледнела.       Такое предположение он выдвинул на основе фактов о том, что лисы зачастую уносят с жилых участков птиц и кроликов. Хотя по Шинами не скажешь, что она стала бы воровать — тем более у человека, который дал ей кров. Этим человеком был его наставник — огромный мужчина недюжинной силы. Вряд ли он стал бы поднимать руку на женщину, но определённо был бы очень недоволен.        Генья медленно выдохнул, расслабляя плечи. Интуиция подсказывала: она не врёт. Шинами никогда не клялась «сердцем» — для неё это было слишком серьёзно, слишком лично. А сейчас она произнесла эти слова без раздумий, на одном дыхании.       Она увидела, как по лицу Геньи расплывается тёплая улыбка, а затем он положил ладони на её плечи.       — Я принимаю тебя, Шинами. Спасибо, что была честной.       Ей будто ударили под дых. И это всё? Мысль о признании комуто близкому давила с пугающей силой, а теперь, после таких простых слов, она не знала, как отреагировать. Но слёзы уже сами по себе начали накатываться на глаза. Для неё это было чемто чуждым и непонятным. А точно ли это было правдой? Был ли в этом какойто подвох? Эти мысли тревожили ещё больше.       — А… Шинами? Эй, — Генья с беспокойством посмотрел на Шинами, которая уставилась в одну точку, а слёзы вотвот готовы были пролиться.       — Ты… ты сейчас серьёзно? Скажи мне, что ты не врёшь! — с дрожью в голосе произнесла она. — Скажи, что я не чудовище…       — Что? Нет! Ни в коем случае! — Он крепко обнял её. — Мы теперь команда.       Шинами вздрогнула, словно не веря в реальность происходящего. Её пальцы невольно сжались в кулаки, будто она пыталась удержать себя от того, чтобы оттолкнуть его или убежать. Но Генья не отпускал.       — Почему? — прошептала она,— Почему ты так легко принимаешь меня? Я ведь… не человек.       — Потому что ты — это ты, — просто ответил он, слегка отстранившись, чтобы посмотреть ей в глаза. — Ты заботишься о нас, рискуешь ради нас, поддерживаешь, когда нам тяжело. Разве это не важнее, чем то, кто ты по происхождению? И не ты ли мне только что говорила о том, чтобы быть кем-то самим сабой и для себя? А?       Смешок сошёл с её губ, когда она улыбнулась, сдерживая себя, чтобы не заплакать. Она не находила слов, чтобы описать, как глубоко благодарна за его принятие.       Генья, будто почувствовав её внутреннюю борьбу, встряхнул её за плечи.       — Ладно, всё! Сегодня все достаточно разнервничались, наплакались — и хватит. Соберись! — произнёс он с усмешкой, и в его глазах заплясали озорные искорки.       Его непринуждённый тон, эта внезапная смена настроения, словно солнечный луч сквозь тучи, заставили Шинами вздрогнуть — а затем тихо хихикнуть. Смех, сперва робкий и неуверенный, постепенно набирал силу. Она прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать его, но он прорывался наружу — искренний, немного надрывный, но такой необходимый.       Это оказалось так легко. Она чувствовала, будто чтото откололось внутри, давая возможность дышать немного свободнее. Освобождение пришло неожиданно — не как гром среди ясного неба, а тихо, почти незаметно.       Её не отпускал шок, оттого смех, сорвавшийся с губ, показался Генье немного нервным. Видно, её долго мучило это — обманывать всех ради их с Микой блага. Каждая ложь, каждая недоговорённость оставляли крошечный след, накапливаясь в душе тяжёлой ношей. Теперь, когда часть правды наконец вырвалась наружу, Шинами ощущала лёгкость.       Она машинально коснулась груди, словно проверяя, действительно ли стало легче. Пальцы нащупали неровный ритм сердца.       — Мяу? — раздалось вдруг тихо, и в дверной проём просочился рыжий кот. Сначала пушистая мордочка с трудом протиснулась в щель, а затем большое тело, словно вода, удивительно ловко проскользнуло в комнату. Его появление мгновенно переключило внимание на себя.       Химори застыл на пороге, неотрывно глядя на них, медленно и размеренно помахивая большим хвостом. Каждый раз, когда Генья смотрел на этого кота, у него возникало странное ощущение — словно зверь едва заметно… улыбается?       — Шинами, а ты… тоже это чувствуешь? — тихо спросил Генья, не отрывая взгляда от кота.       — Я думала, мне одной это показалось…       — Не забывай, что я здесь ясновидец.       Кот медленно шагнул в комнату — его лапы бесшумно касались пола. Он подошёл ближе, не сводя с них пристального взгляда, и вдруг сел, аккуратно обернув хвост вокруг передних лап.       Он переводил взгляд с одного на другого, пока не остановился на Генье. Юноша невольно замер, ощутив то самое согревающее чувство, которое возникало, когда кот устанавливал с ним зрительный контакт. Так же как и с Шинами. Это было нечто большее, чем просто внимание животного — словно между ними появлялась незримая связь.       И тут внезапно Генья услышал в своей голове голос — чёткий, ясный, будто произнесённый вслух: «Не оставляйте его».       От неожиданности он сильно вздрогнул, широко раскрыл глаза и невольно отшатнулся. Сердце заколотилось чаще, а в висках застучала кровь. Он попытался осознать, что только что произошло: был ли это обман слуха, игра воображения или… что‑то иное?       — Что? — вслух переспросил он, тяжело задышав. Его взгляд метнулся к коту, но животное по‑прежнему сидело неподвижно, лишь уши чуть подрагивали, улавливая малейшие звуки.       — Генья? Что такое? — встревоженно окликнула его Шинами.       Генья не ответил сразу. Он продолжал смотреть на кота, пытаясь уловить хоть малейший признак того, что это не было плодом его воображения.       Сёдзи широко раскрылись, и в дверном проёме появилась Кочо. Она окинула непонимающим взглядом Шинами и Генью — их напряжённые лица, застывшие позы, — а затем посмотрела вниз на рыжего мейнкуна, который с мурлыканьем потёрся о её ногу и стремительно выскользнул из комнаты, словно его здесь ничего не удерживало.       — Что с вами? Вы будто призрака увидели, — спросила она, сложив руки на груди.       Генья моргнул, собираясь с мыслями, и натянуто улыбнулся:       — Ничего! Просто… кот чуть не опрокинул кувшин с водой, испугались, что разобьётся.       Шинами быстро подхватила:       — Да, именно так.       То, как смотрела Шинобу, немного настораживало обоих. Эта девушка была чересчур догадливая — не исключено, что она поняла: они чегото недоговаривают. Но сделала вид, будто поверила.       Хотя, возможно, это просто паранойя? Сейчас ни у кого не было сил для серьёзных разговоров и выяснения отношений.       Вздохнув, она прошла мимо них к своему футону и села.       — Завтра нам предстоит долгий путь. Ложитесь спать, — сказала Кочо, потирая уставшие глаза. Для неё это было сродни поражению: они вернутся к императору буквально ни с чем. Вся поездка, казалось, оказалась напрасной. И всё же… возможно, именно их вмешательство позволило отсрочить кончину старшего Ренгоку. Но надолго ли?       Опомнившись от лёгкого ступора, Шинами и Генья переглянулись, а затем последний вышел из комнаты, пожелав девушкам приятных снов.       Генья бесшумно скользнул в коридор, погружённый в сумрак позднего вечера. Тишина обступила его со всех сторон, но в голове попрежнему звучали те странные слова.        «Не оставляйте его» — не просто фраза, а наказ, от которого по спине пробегал холодок. Вернее жар.       Он прислонился к стене, закрыв глаза. Голос в сознании, необъяснимое ощущение – будто ктото пытается до него достучаться. Это не походило ни на одно из проявлений его сил. Раньше он чувствовал потоки энергии, различал слабые отголоски чужих эмоций, но никогда — никогда! — не слышал чётких слов, адресованных лично ему.       О ком шла речь? Господин Шинджуро, чья жизнь балансировала на грани, или Сенджуро, ещё не осознающий всей опасности? А может, это предупреждение касалось когото другого?       

***

      — Прошу прощения за задержку, Оякатасама, — Гёмей вошёл в зал совещаний и сел на пол впереди всех.       Аманэ не удивилась причине его опоздания, а вот остальные в зале были сбиты с толку: он пришёл на собрание с Микой, которая мирно перебирала в руках бусы.       "Какая прелесть! — кричали мысли Мицури, пока она с умилением смотрела на них. — Гёмей такой хорошенький… Отцовство ему к лицу."       Все дни, что Шинами отсутствовала, Гёмей старался изо всех сил заботиться о её дочери. Не сказать, что всё проходило идеально: иногда случались казусы, в которых ему требовалась помощь служанок.       Дело в том, что Шинами всегда сама переодевала Мику, купала её и меняла ей пелёнки. Поэтому поначалу у Гёмея всё выпадало из рук, а Мика норовила улизнуть с места переодевания — катаясь по полу или оживлённо болтая ногами. Ползать она пока не умела: девочка лишь недавно научилась держать голову. Но Гёмей решил помочь ей поработать над этим.       Однажды Мика сильно испугала мужчину, закатив истерику непонятно изза чего. То ли зубы продолжали давить на дёсны, то ли малышка остро ощущала отсутствие матери. Ночь выдалась неспокойной: Гёмей положил её рядом с собой, нежно поглаживал по спинке и тихо напевал колыбельную. Лишь к рассвету Мика наконец уснула, прильнув к его руке.       В остальное время Гёмей не оставлял её ни на минуту. Он играл с ней, разговаривал, ворковал, старательно подражая тем ласковым интонациям, которые слышал от Шинами.       "И чего он с ней таскается? Она может быть под присмотром какой-нибудь няни," — думал Гию, сидя рядом с Мицури.       Ему казалось, что эта девушка вотвот взорвётся от умиления. Такая была её натура: увидит котика — «прелесть!», съест три порции лапши — «изумительно!», на улице дождь — «потрясающе!». Оптимизм на высшем уровне — полная противоположность её мужу Обанаю, который в данный момент отсутствовал.       Мицури, не скрывая восторга, продолжала разглядывать Гёмея и Мику. Она то и дело порывалась чтото сказать, но сдерживалась, лишь тихонько вздыхала и сжимала руки. В её глазах читалась такая безмерная нежность, что Гию невольно подумал:       Если она сейчас не выскажется, то точно лопнет от переизбытка чувств.       Гию же ситуация виделась совершенно иначе. Он считал, что Гёмей излишне усердствует.       "Мужчина его положения не должен заниматься такими делами, — размышлял он. — Есть слуги, есть няньки. А он будто нарочно взвалил на себя эту ношу."       Если бы Санеми мог слышать мысли Гию, он бы с ними согласился. Но признать это было трудно. С Гию у него были напряженные отношения с начала службы. Не сошлись характерами. Шинадзугава считал правильным, что его сослали в архивы. Правда он не знал, что это была личная инициатива Гию. Там было спокойно, не людно.       Сидящий рядом с Шинадзугавой Тенген лишь ухмылялся. Недавно ему удалось выловить в коридоре Гёмея и затащить к себе в покои на допрос касательно его очаровательной невестушки. Но, как бы его жёны ни старались задобрить гостя чаями и сладостями, привезёнными с запада, тот особо не распространялся личной информацией. Про их знакомство он ничего не рассказал.       Гёмей был честным человеком — возможно, он ничего не говорил изза того, что просто не хотел делиться чемто сокровенным, либо считал враньё ужасным поступком. Конечно, Тенген понимал, что суёт нос куда не надо. Его любопытство было подстёгнуто тем, что Гёмей ни с того ни с сего решил жениться. В армии он не раз заявлял, что его не интересуют близкие отношения — ни с женщинами, ни с мужчинами. Даже когда тот был у Тенгена в гостях, отказался идти с ним в «Квартал красных фонарей». Тогда Узуй хотел отправить друга в самый лучший публичный дом, даже за свой счёт, лишь бы непоколебимый Гёмей испытал все прелести близости с прекрасным полом. А ведь большинство проституток могло лечь под него по щелчку пальцев!       И всё почему? Тенген знал, что женщины того района падки на сильных мужчин, способных принести им удовольствие. Даже его жены, будучи кунаичи, работая в том районе на секретных миссиях, выявили статистику, что большинство проституток в нескольких публичных домах были абсолютными фетишистами, предпочитающих мужчин с крепкими руками.       Но Гёмей всегда держался особняком, был человеком аскетичной дисциплины.       Тенген невольно задумался: что же могло изменить столь непреклонного человека? Не внезапная страсть — Гёмей не производил впечатления человека, ведомого порывами.       О своей ханаёмэ Гёмей отзывался сдержанно. Но Тенген не пальцем деланный и не первый год знал этого здоровяка. Говорит одно, а в мыслях — совершенно другие слова. Более выразительные, красочные, блестящие!       Кроме своих жён, Тенген не знал никого краше, но, как мужчина, ценящий прекрасное, он мог признать: невесту его друг выбрал хорошенькую. И не просто хорошенькую — в ней чувствовалось достоинство, которое не кричало о себе, но неизменно приковывало взгляд.       "Да этого чёрта даже отсутствие зрения не берёт! — мысленно усмехнулся Тенген. — Возможно, ему внешность не важна, но так сразу напасть на такую находку!"       Во всяком случае, в его светлой головушке уже зрел неплохой план — что‑нибудь да разузнать.       — Дорогая Аманэ, все в сборе? — спросил император, слегка повернув голову в сторону жены.       — Да, мы можем начинать.       — Хорошо…       Присутствующие генералы и солдаты сразу заметили в движениях и осанке императора некую скованность. Ему было тяжело сидеть. Ноги невольно пытались принять удобную позу, чтобы снять отёки, но, сидя перед своими «детишками», он понимал: от их внимательных глаз ничего не ускользнёт.       Позади него сидели две его дочери — Кирия и Куина. Их роль на этом собрании была тройной: извлекать информацию из разговоров, при необходимости участвовать в обсуждении, а также служить страховкой — на случай, если отцу станет плохо.       — Я собрал вас сегодня по одному срочному вопросу, который не даёт мне покоя. Некоторое время назад советник Обанай Игуро, отправился в соседствующее с нами государство, по северной границе – Сейги – для обсуждения некоторых политических вопросов. Но… — император сделал паузу, и в зале повисла тяжёлая тишина, — он исчез.       Присутствующие в зале переглянулись в недоумении. На Игуро было не похоже. Служители дворца знали, что тот был до нервозности пунктуальным.       — Дорогая Мицури, — произнёс Кагая. — Скажи, твой муж Обанай ничего не писал о своём возвращении?       — Нет, господин. Ничего.       Она покачала головой. Последние дни её не покидала тревога. Муж должен был вернуться из Сейги на следующие сутки после приёма — хотя была возможна и погрешность в ещё один день, — но об этом он всегда отписывался. Последнее письмо пришло как раз за несколько часов до ужина: в нём он сообщал, что уже собирает вещи и вскоре готов отправиться назад. Прошла неделя, а от него — ни весточки. Даже ворон, выделенный их семье, так и не вернулся. Мицури специально отправила его туда, чтобы выяснить, в чём дело.       — Сама себе места не нахожу, Ояката-сама, — тихо произнесла Мицури, сминая рукава кимоно. Она нервничала. — Возможно, ничего не произошло, но почему-то сердце не на месте.       — М-м… Понятно, — Кагая потёр подбородок забинтованными пальцами.       В последнее время проказа становилась всё отвратительнее на вид. Император не видел этого, но чувствовал: если выйдет в таком виде перед подчинёнными, вызовет среди них ещё большую тревогу. Не каждому хочется видеть, как близкий человек потихоньку уходит из этой жизни. А своим друзьям, ученикам и «детишкам» он был самым что ни на есть близким человеком.       — Думаете, на переговорах чтото произошло? — спросил Санеми, нахмурив брови. В его голосе звучала сдержанная обеспокоенность.       — Не знаю, — сказала Мицури. — Обанай всегда был осторожен. Он бы предупредил, если чтото пошло не так…       — Тем более Обанай — прекрасный стратег. Не думаю, что он мог чемто не удовлетворить Агайо Ирина. До этого всё было хорошо, — твёрдо сказал Гёмей.       "Прекрасный стратег, — думал Санеми, глядя на своего друга. — Зная Обаная, ему бы это польстило. Он всегда ценил трезвую оценку своих способностей, хотя никогда не кичился талантами."       А ведь раньше, на первом году Игуро на посту советника, они с Гёмеем не ладили. Гёмей, с его непоколебимой принципиальностью, поначалу с подозрением относился к молодому советнику. Обанай же, привыкший к изощрённым дипломатическим играм, считал прямолинейность Гёмея грубой и неуместной. Между ними часто возникали споры. А потом в какой-то момент жизни они успокоились и Гёмей даже начал относиться к Игуро с пониманием и уважением. Санеми до сих пор не понимал причину, да и ему было не вмешиваться в чужие конфликты. У него своих полно.       — Я подумал о том же, — сказал император. — Его последний визит, судя по отчётам, прошёл достаточно успешно. И результаты тоже обнадеживают: поставка древесины из «Красного леса» Сейги до сих пор продолжается через наши границы.       — Мой дорогой муж в последних письмах писал, что у него всё хорошо и император также доволен переговорами с ним. Но я сейчас коечто вспомнила! Прошу прощения, я сейчас вернусь.       В следующую секунду Мицури поспешила выйти из зала совещаний. Вернулась она лишь спустя десять минут. Ни от кого — кроме Гёмея и императора — не ускользнул вид бледного лица девушки. А ведь буквально недавно на её щеках играл лёгкий румянец.       Она вновь присела на своё место и достала из рукава кимоно перевязанную пачку писем.       "Ох, чёрт… — мысленно простонал Тенген, разглядывая со стороны листы бумаги, которые Мицури явно старательно собирала. — Надеюсь, она не станет их зачитывать вслух. ВСЕ."       — Мицури, ты хорошо себя чувствуешь? — спокойно спросил Гию.       — Нормально. Просто переволновалась.       По хмурому выражению лица Гёмея, императрица поняла, что тот не поверил, услышав в голосе Мицури какую-то недосказанность. Но она не подала виду, ведь только она и её дети могли видеть спереди его эмоции. С девушкой точно что-то происходило, и пока об этом из присутствующих знала только Аманэ.       — В последних письмах Обанай писал, что во дворце императора произошёл какойто случай, послуживший серьёзным переворотом в охранной системе, — сказала Мицури, мельком пробегаясь глазами по двум листам.       Боги, спасибо, что она не стала читать все, — выдохнул Тенген, продолжая слушать разговор.       — Какой случай? — спросил император.       — Всю информацию он получал из слухов, что распространялись по дворцу. Писал, что это както связано с одной из наложниц, которая бесследно исчезла из дворца.       — Бесследно? — Санеми усмехнулся, — То есть она в воздухе растворилась, что ли?       — Нет, сбежала. Остального я не знаю…       — Это не редкий случай, — пожав плечами, сказал Гию. — В гаремах бывает, что наложницы могут притворяться больными или умалишёнными, чтобы покинуть дворец. Но чтобы сбежать…Такое возможно?       Маленькие ручки Мики обхватили большой палец Гёмея, пока она с интересом наблюдала за ним. Сказанная информация никак не отразилась на его внешнем спокойствии, но слегка встревожила, гдето в глубине души. Он знал, о чём они говорят. Вернее, о ком.       Ему хотелось знать больше о том, что писал Обанай касательно сбежавшей наложницы — Шинами. Если Агайо Ирин усилил охрану своих владений, это означало, что он всё же мог искать её — и остерегался. Сейчас для него на первом месте собственная безопасность и благополучие оставшихся наложниц.       Погладив пальчики малышки, он продолжал слушать.       — Я отправляла нашего ворона, но он так и не вернулся, — сказала Мицури, судорожно вздохнув.       — Если нет никакой весточки, вариант только один — ехать за ним, — твёрдо предложил Санеми.— Нельзя это так оставлять и просто ждать.       — Вижу, ты уже вызвался добровольцем? — спросил у него Гию с невозмутимой холодностью.       — А ты, как я понимаю, струсил? Наложница сбежала, наш советник пропал. Волнуешься, что комуто понадобится служитель архивов, поэтому не вызываешься ехать, а? Томиока? — Санеми бросил слова с явной издёвкой, скрестив руки на груди.       На эти слова Гию лишь закатил глаза. Санеми был одной из главных причин, почему Гию избегал собраний и приёмов, где собиралась старая компания военнослужащих. Самое примечательное, что среди оставшихся генералов лишь Санеми продолжал носить доспехи и служить в действующей армии. Порой он чересчур задирал нос, демонстрируя своё превосходство.       "Лучше бы то приглашение где-нибудь затерялось… — мысленно вздохнул Гию. — Опять сидеть здесь и слушать эти перепалки."       — Тебе не кажется, Санеми, что твои доводы весьма… глупы? — ровно ответил он.       — Чего сказал?!       — Довольно, — голос Гёмея прозвучал твёрдо, прерывая их перепалку. Бесстыдство: даже при императоре Санеми не мог удержаться от привычных колкостей.       Сделав поклон, Томиока и Санеми одновременно произнесли:       — Прошу прощения!       При этом оба продолжали бросать друг на друга косые взгляды, полные нескрываемого раздражения.       — Благодарю, Гёмей, — кивнул Кагая. — Вообщето идея неплохая. Но мне бы хотелось, чтобы туда отправились генералы. Гёмей и Санеми— в политике вы разбираетесь не хуже Обаная. Думаю, вам не составит труда устроить переговоры с императором и заодно узнать, где Обанай. Возможно, он ещё там. Я был бы очень вам обязан. Тенгена прошу остаться во дворце.       Тенген слегка приподнял бровь, но промолчал, лишь едва заметно склонил голову в знак согласия. В его глазу мелькнуло облегчение — он явно не горел желанием отправляться в дальнюю поездку.       — Есть ещё один важный момент, — продолжил император — Нам нужно понять, почему именно сейчас пропал Обанай. Было ли это случайностью или же первым тихим звоночком к политическим проблемам?       — Мы выясним это, господин Убуяшики, — Санеми встал и почтительно поклонился. — Можете в нас не сомневаться. Гёмей, когда собираемся в путь?       — Это зависит не от вас, а от разрешения на пересечение границы и аудита, — вмешался спокойный голос Кирии. — Сначала отправим письмо. И как только вам дадут согласие, можете отправляться в путь.       — А если мы его не получим? — спросил Гёмей.       — Значит, заявимся без приглашения, — твёрдо ответил Санеми.       — Не думаю, что это хорошая идея… — сказала Мицури, робко глядя на Санеми. — Это может спровоцировать конфликт. А нам нужно действовать осторожно.       — Эй, мы вообщето собираемся найти твоего мужа! Или он не так уж и важен для тебя? — Санеми резко развернулся к Мицури, в его голосе звучала неприкрытая ярость.       Мицури побледнела ещё сильнее, но тут же взяла себя в руки. Её пальцы сжались в кулаки, но голос остался ровным:       — Он для меня важнее всего на свете! Именно поэтому я прошу вас не действовать опрометчиво. Если вы спровоцируете другую сторону, Обанай может пострадать ещё сильнее.       В зале повисла тяжёлая тишина. Даже Санеми на мгновение растерялся, встретив её твёрдый взгляд.       — Мицури права, — мягко вставил Гёмей. — Мы не можем позволить эмоциям взять верх. Наша задача — вернуть Обаная, а не разжечь межгосударственный конфликт.       Санеми фыркнул, но промолчал.       — Предлагаю компромисс, — заговорил император. Он сделал небольшую паузу, решив сменить позу. Началось. Тело уставало слишком быстро, ему хотелось поскорее прилечь, но он стойко терпел, не показывая, что ему не хорошо. Затем он продолжил. — Отправляемся официально, получив разрешение. Но готовим и запасной план — на случай отказа.       С этим решением согласились все. Даже Санеми, который наконец решил остаток собрания вести себя болееменее спокойно. Ему потом предстоит извиниться за своё поведение, хотя это и будет непросто. Прямолинейность в характере Санеми зачастую граничила с агрессией, но, по крайней мере, он не держал всё в себе и не стал бы молчать в тряпочку, если ему чтото не нравилось.       Гёмей подумал, что, возможно, Санеми тоже переживает за Обаная — просто не показывает этого. В годы войны они служили на одном фронте и неплохо сдружились. Более того, Санеми не хотел больше терять сослуживцев — как это случилось с Кёджуро. Лишь узкий круг знал, что Обанай Игуро был сводным братом Кёджуро Ренгоку. Судьба сложилась так, что императорский советник был этому искренне благодарен.       Ближе к концу собрания Мицури заметила, что Гёмей чересчур молчалив. Он прижимал к себе клюющую носом Мику — девочку совсем утомили непонятные ей разговоры взрослых — и хмурился. Голова его была занята не только текущей ситуацией, но и тем, что предстояло разузнать позже: услышать Агайо Ирина, возможно, мельком узнать про Шинами. Не из любопытства, а ради спокойствия: он должен был выяснить, угрожает ли ей и Мике какаялибо опасность. И желательно обсудить это не в присутствии Санеми и кого-либо ещё.       Пальцами Гёмей нежно провёл по коротким детским волосам и вздохнул. В Сейги действовали очень строгие правила, и это лишь усиливало его тревогу. Шинами и Мика должны избежать любого наказания — они не такие.