Глава 13
1 февраля 2026 г., 18:32
***
И всё же Сенджуро принял решение уехать. Будет тяжело — и физически, и душевно, но он, как мужчина, должен был это пережить. Поэтому, встав рано поутру, он метался по дому, собирая последние вещи. Отвезёт их в казармы — там он делит комнату с соседом, но ему будет куда всё это разложить. Из тайника, спрятанного от посторонних глаз за шкафом в спальне брата, он достал шкатулку. В ней хранились мамин шёлковый платок, отцовские и братские ордена, которые Шинджуро давно «выбросил», а также небольшой запас монет. Он воображал себя бельчонком, прячущим запасы в самых неожиданных местах: в казармах — под полом; в Комореби за рекой — под корнями старого дуба, где прятал безделушки, собранные в детстве; дома — в комнате брата. Пару орденов он оставит себе, остальные, возможно, переплавит или продаст. А платок… Отдавать его кому‑либо не хотелось, но уже давно было оговорено, что вещей покойников в доме быть не должно. Их либо отдавали, либо сжигали — для упокоения души. «— Отец, пожалуйста! Не скармливай огню мамино свадебное кимоно! Умоляю тебя! — кричал старший брат, пытаясь отобрать у Шинджуро мамину вещь. Но тот был гораздо сильнее сына и без труда бросил в пламя белую ткань с красными узорами и золотыми цветами. Брат не мог смириться с тем, что мамы больше нет. Сенджуро наблюдал за этим со слезами на глазах, затаив дыхание, из‑за створки двери.» Шинджуро сжёг всё, что оставалось в доме от Руки и Кёджуро, а Сенджуро резвой вороной быстро всё подбирал и прятал. Огонь в их семье считался ведущей стихией: с ней рождались и умирали. Братец рассказывал ему, что, когда мама была беременна Сенджуро, она часто сидела рядом с чем‑то зажжённым и глядела на пламя — до тех пор, пока голова не заболит. А во время родов в доме зажигали свет везде. По традиции ребёнка должен был принять мужчина — ибо мужская сила должна была закрепиться внутри маленькой жизни. Но когда Сенджуро должен был появиться на свет, местный врач ушёл в запой — дочь замуж выдал. И тогда на помощь пришла деревенская повитуха — хиленькая на вид женщина, но, как оказалось, с недюжинной силой. Она заверяла Шинджуро, что приняла уже множество детей — и все остались живы и здоровы. Только вот как‑то раз Сенджуро удалось услышать разговор отца и брата. Мужчина гневался, сердился на неудачи младшего сына, говорил, что всё было напрасно: женские руки вытащили Сенджуро из чрева жены. Слаб оказался младший сын — пламя в его сердце едва тлело. Он осторожно закрыл шкатулку, напоследок проведя пальцами по её потрёпанной крышке. Пора.***
— Мы так и оставим его здесь? — неуверенно спросила Шинами, оглядываясь на дом. — Другого выхода нет, — сказала Кочо. — Заставлять его нет смысла. Силком тоже не дотащим. Был бы здесь Гёмей, даже ему не удалось бы уговорить господина Ренгоку поехать с нами. — Н‑но ведь наставник такой сильный! Почему вы думаете, что и он не смог бы его увезти? — спросил Генья. — Дело не в силе. Гёмей не тот человек, который решает дела такими методами. Если это касается опасных существ или врагов на поле брани — тут другой разговор. Он пускает в ход кулаки только в крайних случаях, в основном он рассчитывает на силу слов. — Может, пойдём уже? — Сенджуро покрепче сжал лямку своей сумки, не глядя на них. — Чем быстрее сможем выехать, тем раньше будем в столице. Я и так из‑за нашей поездки свои тренировки пропустил. Он сказал это очень холодно. Шинобу знала: Сенджуро глубоко ранит такой выбор. Ему хотелось, чтобы все вокруг думали, будто ему всё равно, но она не была дурой — читала людей как книги. Холодность была лишь коркой льда на маленькой луже — тонкой, хрупкой, ногой можно наступить и легко раздавить. У человека, которому действительно всё равно, было бы другое поведение — возможно, как у его батюшки. Кивнув, Кочо махнула рукой: — Давайте, дорогуши. Сначала зайдём на рынок, а потом сразу в столицу. Едва они отошли от ворот на метр, как в сумке Сенджуро начал ёрзать его кот. Химори перебирал лапами внутри тканевой переноски, старался ими ослабить затяжку и вылезти. Когда это удалось, кот рванул за ворота к дому. — Химори, стой! — Сенджуро побежал за ним, но его тут же остановила Шинами. — Я схожу за ним. Забирайте пока лошадей, я найду дорогу. — Но!.. Рука Геньи легла на его плечо, затормозив на пол пути, когда Шинами забежала во двор. Во‑первых, Химори вызывал у неё немало любопытства; во‑вторых, ей хотелось кое‑что попробовать. Если уж мальчишки всё для себя решили, то она это так не оставит! Шинами не желала об этом думать, но сердце будто чуяло: пропадёт он. Ой, сгорит… Химори, скорее всего, и побежал обратно потому, что не желал оставлять Шинджуро одного. «Не оставляйте его» — фраза, которую слышал Генья от кота. «— У тебя ведь есть свои причины, из‑за которых ты не желаешь останавливаться, — говорил Гёмей, сидя напротив неё. Очередное морозное утро с тренировкой концентрации на тёплых одеялах. Тогда они устроили досрочный перерыв: Шинами слишком перестаралась с техникой дыхания, от чего лёгкие будто вымораживало изнутри. Покалывание было неприятным, и дышать становилось тяжело — невозможно полностью втянуть воздух. Не будь наставника рядом, она бы задохнулась. — И страхи. Если уж решила с ними бороться, не дави на себя ими слишком сильно. Он будто касался пальцами больных точек и давил на них с нажимом — от этого ей становилось стыдно. Заставила она его понервничать. А теперь она сидит перед ним как нашкодивший кот, развесив уши. — Ты думаешь, я не замечаю, как ты гонишь себя? — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Как будто, если не достигнешь цели сегодня, завтра уже будет поздно. Вы с Геньей только это и делаете. — Я не хочу разочаровать вас, Химеджима… Мне очень тяжело, но я терплю ради того, чтобы получить то, что хочу, — ответила Шинами. Гёмей низко промычал, покачав головой. А ведь изначально Шинами была весьма терпеливой. Иногда его беспокоила мысль, что недавний случай с монстром добавил масла в огонь — усилил её страх. — Не надо, — Гёмей коснулся её волос, осторожно проведя по ним пальцами. — Если ты будешь изводить себя, сгоришь. А поступить по‑иному она не могла. Познание физической силы через тренировки с Гёмеем было чем‑то важным — тем более что он мог наставлять её и духовно, чтобы у неё «не поехала крыша». Но и Аказу бросить она не могла. Пусть ёкай был вредным и неподатливым — в своих сущностях они не слишком далеко ушли друг от друга, как она думала. Тем более их связывал своего рода «договор», в котором она пообещала ему «сосуд». Раньше она относилась к этому с опаской и не понимала, для каких мотивов ему нужно было тело. Он просто хотел снова чувствовать человеческое тепло, ласку, любить в конце концов — быть Хакуджи. Тот не прожил со своей возлюбленной и десяти лет, когда война разделила их. Это мог быть обман, но Шинами ему поверила — голос его звучал убедительно. После их неудачного разговора о его прошлой жизни она даже попросила Коюки нарисовать его портрет — таким, каким та его помнит, — ссылаясь на любопытство. Но Коюки отказалась, сказав, что боится расплакаться. Когда Шинами начала медлить с ответом и замолчала, Гёмей спросил то, чего она совсем не ожидала. Это уже не давило — а било под дых: — Ты тоже особенная, верно? Особенная? Человеческая кровь, смешанная с кровью ёкая — разве это особенность? Если она таковой и являлась, Шинами бы её не страшилась. Ей не хотелось плохо говорить о матери, которую она совсем не знала, но очень желала, чтобы та была человеком — и родила её полноценным человеком, без сущности лисы. — Я не знаю, — ответила она уклончиво. Если скажет «да», посыплются дальнейшие вопросы; ответит «нет» — это скорее прозвучит как ложь. Но она и в самом деле не думала, что является кем‑то исключительным. Скорее представляла себя волком в шкуре овцы. А на самом деле была овцой в шкуре лисы. Гёмей же посчитал её ответ тем, который был ему нужен. По интонации он понял, что попал точно в цель. Но двигать тему дальше не стал. Она отличалась от Геньи — в ней пока не было той самой рискованности, что была у него, чтобы признаться в чём‑то слишком откровенном. Шинами нужно было время — авось сама скажет. И она пыталась сказать. Много раз. Только её тайна, как рыбья кость, впивалась в глотку и не шла ни туда ни сюда. От этого становилось тяжело дышать. — Больше так не делай, — говорил он о тренировке с дыханием. — Это не видно, но ты меня напугала. Не хватало, чтобы ты снова заболела. Ты маленькая, и твои лёгкие недостаточно натренированы, чтобы справиться с перенагрузкой холодным воздухом. — Как вы это делаете? — внезапно спросила она. Он сразу понял, о чём она, и ответил: — У меня был хороший учитель, — с улыбкой произнёс он и переместил ладонь к её спине, активно поглаживая и согревая её. — К человеку подход надо иметь. И при разговоре сводить всё к одному.» Нашла она хозяина дома на крыльце, ведущем в сад, а рядом с ним как раз сидел Химори. Кот развалился под боком Шинджуро, громко мурлыча и ластясь к его руке, которая чесала то за ушами, то под подбородком. Осторожно подобравшись к нему, Шинами пригляделась. На вид — опрятный, по запаху — не пьяный, да и бутылки нигде рядом не было. На нём была красная рубаха с белым поясом, чистые чёрные хакама. А когда подошла ближе, удивилась ещё больше: он побрился. Синяков под глазами и морщин, указывающих на возраст и пагубный образ жизни, конечно, было не скрыть, но Шинджуро словно на парад собрался — а то и гляди, на выданье. "Неужто проводить решил?" — думала она. Шинами молча села рядом с ним, снимая сумку с плеча и поставив её у ног. Она проследила за взглядом мужчины — усталым, но таким спокойным. В воздухе витал лёгкий сладкий запах, с горчинкой. Георгины начали потихоньку увядать. Зима была близко. — Моя жена до ужаса любила эти цветы. Именно этого сорта и именно таких оттенков, — сухо произнёс Шинджуро. — Бывало, сильно психовала, когда я случайно наступал на них, но потом быстро успокаивалась. Она уже и не знала, куда их пересадить, чтобы ничто им не мешало. И вот у забора было самое идеальное место. Правда, мы с мальчишками пару раз улетали в эти кусты во время наших тренировок. Ухмылка тронула его губы и тут же исчезла при воспоминаниях. Раньше было лучше. Для Шинджуро тогда и трава зеленее была, и музыка ласкала уши. А теперь все дни были как один. — А когда её не стало, у меня не хватило сил их выдернуть, — продолжал он, не отрывая взгляда от маленьких язычков пламени, покачивающихся на слабом ветру в тени. — Я сжёг её одежду, которую она сшила сама или которую я купил. Даже украшений не пощадил. Осерчал я — на себя, на неё и на сыновей. Не должна она была так рано уйти, не готов был я нести это бремя один. Казалось, что я был сильным воином, готовым в одиночку положить дюжину солдат на лопатки или же нечисть какую погубить… Так вот, она одна меня погубила, стала моим стержнем. Нас наши семьи сосватали, а я полюбил её, как дурак. Теперь весь остаток жизни мне мучиться. Тишина встала между ней и его монологом, который, казалось, он рассказывал не только ей. Будто покойная жена стояла перед ним, и он изливал перед ней душу: рассказывал, как тяжко ему стало жить, как он считал слабостью показать кому‑либо свои чувства или слёзы. Холод пробрался под одежду, но не от ветра — от его слов. Шинами было знакомо это чувство. В тяжёлые времена они жили — мужикам было положено держать планку. Иначе засмеют. Для людей слабый мужчина не сможет постоять за свою землю, если вдруг духом на поле боя ослабнет. Вот и Шинджуро умирал — душевно. И физическую мощь тянул за собой на дно. Неловко поёрзав на месте, Шинами сложила руки на коленях и сказала: — Я не знала свою маму от слова «совсем». Но папа порой рассказывал мне о ней. Описывал мне её внешность, а я рисовала в голове образ красивой женщины, добавляла к нему мягкий голос и свет в глазах. Иногда на песчаном берегу реки он чертил мне веточкой её лицо. Вздохнув, она перекинула косу через плечо и начала перебирать пряди на конце. — Мне не знакома нежность маминых рук. Я не засыпала под тихую колыбель её голоса, не носила платья, сшитые ею, не ела каши, сваренной ею на завтрак, — продолжала она, сплетая кончик в тонкое продолжение косы. — Всё время рядом со мной был папа… Может, я ошибаюсь, но в детстве мне казалось, что я была его единственной причиной не впадать в отчаяние, когда её не стало при моём рождении. Он сам готовил нам еду, зашивал мне одежду, зарабатывал на жизнь физическим трудом. А на ночь он рассказывал мне сказки. Мужчина не упускал ни одной эмоции, которую она передавала в своём рассказе. Шинами с таким трепетом и нежностью рассказывала про своего отца, что ему в какой‑то степени стало даже немного стыдно. Может, она приукрашивала, но он чувствовал себя гораздо хуже по сравнению с этим мужчиной. — Умер? — прямо спросил Шинджуро. Он сразу всё смекнул, когда она начала говорить о нём в прошедшем времени. — Да. Лёд на озере проломился под ним — вот и утонул, — ответила Шинами, кивнув. — Какая нелепая смерть. Нелепая. Да, Шинами была полностью согласна с ним. Нелепая — потому что ступил по тонкому льду, не удостоверившись в его прочности. Нелепая — потому что не увидел, как растёт его дочь воочию. Нелепая — потому что не выдал дочь замуж, не убедился в её счастье и не ушёл спокойно из этой жизни от самой обыкновенной старости. Но факт оставался фактом: смерть его всё же забрала — сковала под кромкой льда, обморозила конечности, растворила алую кровь, сочащуюся из затылка, в холодной воде. — Может, это не мне судить, но, думаю, вы уже сами поняли, что являетесь не самым лучшим примером отцовства? — сказала Шинами, посмотрев на него. Ей нечего было скрывать: она была на стороне Сенджуро — тех, кто не был доволен сложившейся ситуацией. И, может, она просто таким образом старалась выработать тот самый «стержень». — Не тебе судить, — ответил он и нахмурился. — Сенджуро… Но, думаю, он того же мнения обо мне. — А вы любите своего сына? "Люблю ли я Сенджуро?" — думал он, встретившись с ней взглядом. Столько ночей он засыпал в обнимку с беременной во второй раз женой. Сколько ему пришлось бегать по первому зову за желанными сливами, которые просила Рука и ещё нерождённый ребёнок. А как он ласково гладил живот, где потихоньку росла жизнь… Иногда ему приходилось самому укладывать Кёджуро, когда Рука засыпала от усталости раньше времени отбоя. А когда Сенджуро появился на свет? Была бы Рука жива, она бы сказала: «Помню, как летним утром, когда лёгкий ветер качал зелёные ветви сосен, ты сидел в тени террасы, смотрел, как Кёджиро машет палочкой от бамбука, словно катаной, а ты прижимал к себе малыша Сенджуро, спящего на твоём плече». И тут его сердце сжалось. Рука бы не хотела этого — чтобы он спивался и так обращался с сыновьями. Кёджуро уже было не вернуть, а младший сын, вероятно, и знать его не хочет. Хотя он всё же кое‑что знал о Сенджуро: тот имел сердце мягкое, любящее — но такое подавленное… Сколько раз он оскорблял сына! А бывало, иной раз в порыве «белочки» вмажет ему хорошую пощёчину — да такую, что кровь шла носом… Рука у Шинджуро была тяжёлая. Сейчас он перед Шинами этого не покажет, но и никто не докажет, что последние сутки он сидел у себя в комнате, сжимая волосы на голове и пытаясь подавить слёзы, рвущиеся наружу. Он терял последнюю ниточку, связывающую его с женой…и с жизнью. Она не понимала. Но мужчина не мог оторвать от неё взгляд несколько долгих секунд и не давал ответа на её вопрос. Блуждал глазами то вверх, то вниз, задевая каждую деталь её облика. Особенно пристально он всматривался в её лицо. — Мы с вами никогда не виделись, — проговорил Шинджуро, прищурив взгляд. — Но вы кажетесь мне знакомой. Ещё раз, как вас зовут? — Шинами, — ответила она, поёрзав. — Так что с Сенджуро? — А по девичьей? — снова спросил мужчина, уклоняясь от вопроса. — Юка. Вы будете отвечать или нет? К чему вам моя девичья фамилия? У меня и мужа нет, чтобы фамилию его носить, — всю жизнь при своей. Шинджуро хмурился. Верно, ответ на вопрос. Что-то выбило его из нужной колеи и перекинуло в другое русло — совсем ненадолго. Родителей у Шинджуро уже давно не было в живых, и он был единственным ребёнком в семье. С родственниками по родительской линии он уже давно не общался — даже забыл, как кого зовут. Не интересовался он их жизнью. Как только ступил на службу и у него появилась собственная семья, весь его мир ограничился минимальными размерами. То же самое касалось и родственников Руки. Её семья была столичной — с основания города там жила. Жена была четвёртым по счёту ребёнком. По её рассказам, она родилась на рассвете вместе со своим старшим братом — с которым у них разница в несколько минут. Двойняшки. Ещё у них было две старшие сестры. И все они были из приличной семьи. Как и полагалось женщинам в их роду, они выходили замуж, а пока вынашивали дитя — глядели на пламя, чтобы ребёнок рос сильным и здоровым, и хранили семейный очаг. В общем, получали семейный почёт путём замужества. Что же до мужчин, они должны были заслужить почёт — отправлялись служить либо шли в политику. С братом Руки они виделись всего один раз — на свадьбе, а дальше он как в воду канул. Поначалу писал письма младшей сестрёнке: узнавал, как у неё дела, рассказывал о своей жизни. Оказалось, что он оборвал связи с семьёй из‑за того, что женился на простолюдинке и перебрался жить в Сейги. Фамилию сменил. Портрет своей невесты он тоже присылал в одном из писем и говорил, что скоро у них появится ребёнок. Твою мать… — мысленно выругался он. — Да быть такого не может… — Господин Шинджуро? Покачав головой, мужчина встал, опираясь руками на колени, и произнёс: — Они уже ушли? — Да. Сейчас заберут лошадей, и мы вернёмся в столицу. — Тогда не отставайте. И кота заберите. На сей раз Химори повёл себя странно спокойно: не убегал и не вырывался, когда Шинами подняла его на руки. Тяжеленный! Туловище вытянулось так, что она чётко видела: этот шерстяной приятель был в половину её роста, а то и больше. Когда Шинджуро поднял руку, он погладил кота по голове — и Химори с довольной мордочкой лизнул ему ладонь. Мужчина даже слегка улыбнулся, а державшая кота Шинами была сбита с толку. Не могла она понять господина Ренгоку: то он рвёт и мечет, с сыном ругается, а тут вдруг такой… добрый. — Вы говорили, что любите своего отца, — неожиданно произнёс он, не отрывая взгляда от кота. — А я… Я не знаю, любил ли я своих родителей так, как следовало бы. Всё время думал о службе, о чести, о том, как оправдать ожидания. А теперь понимаю: я даже не помню, как звучал смех моей матери. — Никогда не поздно что‑то менять, — сказала Шинами, надеясь, что тот её услышит. — Вы ещё можете прожить долгую и счастливую жизнь: тренировать сына, общаться с ним, помогать ему идти к будущему. А не тянуть его за собой в прошлое. Шинджуро поджал губы и нахмурился. — Поэтому я повторю вопрос ещё раз: любите ли вы Сенджуро? Может, она ошибалась, но она считала, что это та самая точка, на которую нужно было надавить. Не для боли, а для того, чтобы заставить его задуматься. Мужчина встретился с её взглядом. Чистый янтарь горел в её глазах — почти такой же оттенок был у Кёджуро, такой стремительный и полный надежд. Но ответа он сразу не дал.***
В покоях Рубинового дворца царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь мерными шагами императора. Койнацу сидела у низкого столика, сжимая в руках пяльцы с недошитой вышивкой. Она не показывала своего волнения, держа спину ровно, а на лице читалась непреклонность. В глазах её, однако, таилась тень тревоги — не за себя, но за того, кто невольно втянул её в эту историю. Каждое движение Агайо, каждый поворот его фигуры лишь усиливали внутреннее напряжение, но она твёрдо решила: не отступит от того, что считает правильным. — И как ты могла такое допустить? — спросил Агайо, не переставая расхаживать взад‑вперёд. У Койнацу даже голова начала кружиться, пока он мельтешил перед глазами. В тот день, когда сбежал Гютаро, к ней в палаты заявился дворцовый лекарь — убедиться, что с ней всё в порядке. Отделалась небольшим синяком: упала бедром на небольшой камушек, когда притворялась «девушкой в обмороке». И ей действительно поверили, ссылаясь на её положение. Но вот император Агайо будто чувствовал какую‑то недосказанность, и через некоторое время, когда настал момент навестить наложницу, он вывел её на чистую воду. Врать императору она не могла. — А что я могла сделать? Они измывались над бедным парнем! — с сожалением в голосе произнесла Койнацу, откладывая пяльцы и иглу в сторону. — Он заявился на территорию Рубинового дворца без чьего‑либо ведома. Тем более человеку его ранга было не положено тут находиться! — Но он не сделал ничего плохого! — А если бы сделал? — Мы просто поговорили. Он мне сказал, что связан кровными узами с Варабихиме. — И для тебя это означало, что его можно было подпускать к себе так близко? Почему не позвала охрану выпроводить его? На это она промолчала, хотя понимала, что не следовало этого делать. Когда перед тобой император, не стоит оставлять недосказанностей. Возможно, Койнацу и была плохой лгуньей, но она понимала, что при нём служит куда больше наглых врунишек. С одной стороны, она считала, что сильно оплошала. Может, действительно следовало доложить всё сразу? Что, если брат одной из наложниц так же не отличается характером и готов был навредить? При дворе велись не просто вздоры между наложницами — это целая шахматная партия, в которой тебя либо съедают, либо ты становишься ферзём. Но с другой… Она не чувствовала опасности. Кто‑то сказал бы ей, что это глупо — просто надеяться на интуицию, на какие‑то чувства. Гютаро даже не думал о чём‑то подобном, она была уверена. Ибо почему он так забеспокоился о том, что она его увидит? Он думал, что обезображенное лицо, напугает наложницу. — Койнацу… — покачал головой император, присев напротив. Своими большими ладонями он взял её пальцы и нежно погладил. — Я знаю, насколько ты добросердечна и милостива. Ты даже не представляешь, насколько мне любы в тебе эти черты. Но и ты пойми меня: в последнее время я очень не рад подобным ситуациям. Речь идёт о вашей безопасности, о том, что происходит внутри моих владений. Один раз я уже оплошал… — Вы это о Шинами? — тихо спросила Койнацу, встретившись с ним взглядом. Теперь он не знал, что ответить. Ситуация с наложницей из Аметистового дворца до сих пор оставалась у всех на устах. Слухи распространялись не только внутри двора, но и за его пределами, обрастая с каждым днём новыми, всё более причудливыми подробностями. Кто‑то утверждал, что Шинами тайно связана с мятежными кланами, другие шептали о том, что она из личных побуждений решила вытянуть из императора жизнь. Заворожила, пленила чарами. — Не будем говорить о ней, — произнёс он сухо, снова возвышаясь над ней. Его голос звучал твёрдо, но в глазах мелькнуло нечто необъяснимое — то ли тревога, то ли затаённая вина. Койнацу глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Она знала: настаивать опасно, но и молчать больше не могла. — Она ведь ни в чём не виновата! — её голос задрожал, но она не отступила. — И не была чудовищем. А что, если с ней и с Микой что‑то случилось? Мика. Его маленькая принцесса… Ох, сколько же гадостей ему удалось узнать из случайных разговоров! Но никто не осмеливался высказать их ему в лицо. Эта очаровательная маленькая девочка стала в глазах его подчинённых дьявольским отродьем — из‑за Шинами, из‑за того, кем она оказалась. Ходила ещё одна молва, которую он не хотел признавать: Шинами забеременела от него, дабы продолжить свой род. Но тут же у него вставал вопрос: почему он? Это звучало нелогично. Для этого она могла родить от простого мужчины. Неужто в этой скромности таилось желание разбавить кровь будущего ребёнка благородными корнями? Или, может, у неё были давние счёты с императорской семьёй? Его отец не был самым хорошим человеком. И отношения у них были на уровне императора и принца, нежели отца и чада. Покойный папка всё считал, что Агайо за бабьей юбкой прятался, — оттого боялся, что государство тот не убережёт. Матушка скончалась, рожая младшего брата. Роды были тяжёлыми: ни её, ни другого спасти не удалось. Тогда Агайо едва исполнилось двенадцать зим отроду. И после этого прошлый император стал пуще прежнего нагружать его науками и военному делу — чтобы страна держалась на сильных мужских плечах. Отец не знал милости: в детстве Агайо не слышал от него ни похвалы, ни тепла. Он только хлестал по затылку за промахи и кидался военными трактатами. Какая нелепица! Он отказывался принимать тот факт, что она таким образом хотела отомстить. И на то была веская причина – ликвидация кицунэ. В висках начало стучать, и лицо Агайо исказилось от напряжения. Его одолевала усталость — от этого разговора, от слухов, от того, что он не может понять и объяснить. Ему хотелось честных ответов и спокойствия. И главное — вернуть Шинами и Мику назад, домой. Вывести её на чистую воду в надежде, что всё образумится и успокоится. У него и так было полно государственных дел, а тут ещё вся ситуация с ними. Но это был его долг — он в ответе за наложниц, которым было уготовано родить ему сына. Притом все наложницы не из знати, не считая Касуми. Поэтому о выборах императора люди также старались держать языки за зубами. Именно от Касуми больше всего желали получить наследника, и он мог бы появиться на свет, если бы не несчастный случай. — Я так же, как и ты, надеюсь, что они в порядке, — тихо произнёс Агайо. Опустив все приличия и маску власти, он наклонился, поцеловав её в щёку. — Сегодня я тебя оставлю. Постарайся отдохнуть. И больше не допускай незнакомцев так близко к себе, моя дорогая Койнацу.***
Снаружи царил промозглый ноябрьский холод. Фонари на балконе уже не горели, но внизу, вдоль дворцовых галерей, мерцали редкие огни — тусклые жёлтые пятна в густеющей тьме. Воздух был неподвижен и колюч, словно предвестник надвигающейся зимы; на оголённых ветвях ближайших деревьев оседал едва заметный иней. В этой хрустальной тишине каждый звук раздавался особенно отчётливо: шорох опавшей листвы под ветром, приглушённые голоса стражников на посту. После такого напряжённого дня хотелось просто забыться и помолчать. Послушать тишину, украшенную спокойными шорохами окружающего мира. Агайо был не прав. Но то были тяготы императорского долга — на нём повисло слишком много ответственности. И иногда Койнацу задумывалась: что, если родится мальчик? Готова ли она после этого встать рядом с Агайо и править целым государством? А станет ли она императрицей вообще? То были лишь разговоры о том, что такое возможно, ведь прошлая императрица была наложницей, но из знати. Она была принцессой государства, граничащего с Сейги и Фуджи. Остальные четыре женщины двора остались при своём статусе и продолжали императорский род, но их дети уже не имели возможности занять трон, пока существует главный наследник. Так, у Агайо было две старшие сестры от двух разных наложниц, которых женили на султанах из далёких земель. Младшая сестра не дожила до совершеннолетия. Влюбилась в простого солдата — и не вынесла мысли о браке с престарелым вельможей. Её судьба повторила участь сестёр, только оборвалась ещё до свадьбы. Мертворождённый брат, которого похоронили вместе с императрицей. И младший брат, которого застрелили во время войны вместе с его матушкой. Остальные дети либо не доживали до своего рождения, либо умирали от болезней. Несчастная, оказывается, была жизнь в семье императора. И Койнацу иногда страшилась, что ей уготована такая же судьба. Она стояла у перил, плотнее кутаясь в шерстяную накидку, и всматривалась в сумрак, когда… — Госпожа Койнацу… — хриплый голос, раздавшийся со стороны растущего рядом клёна, заставил её вздрогнуть и едва слышно пискнуть. — Н‑не бойтесь! Это я. Гютаро. Всматриваясь в темноту, она увидела, как из‑за веток дерева, почти полностью сбросившего листву, на неё смотрит человек. Бледное лицо парня было едва различимо в свете убывающей луны. Держась за ветки, он, словно обезьянка, начал подбираться ближе к балкону второго этажа и скромно улыбался, стараясь не отрывать взгляда от наложницы. — О боги… — прошептала Койнацу, приближаясь к нему. — Что ты тут делаешь? Уходи, тебе нельзя здесь находиться! — Простите, ваше высочество… — он замялся, осторожно ступив в носках на перила. Чуть не свалился! — …Просто я не мог не зайти и не поблагодарить вас. — Брось. Не стоило ради этого заявляться на мой балкон. Пожалуйста, уходи. — Нет‑нет, ваш поступок — не простой пустяк, госпожа. Если бы вы не вмешались, думаю, я бы провалялся в конюшне с переломанными рёбрами несколько недель. Теперь я ваш должник. — Глупости, Гютаро. Криво улыбнувшись, он осторожно спустил ноги и сел на угол перил, сгорбившись. Очевидно, сегодня он решил заявиться в потёмках по двум причинам — в темноте труднее попасть в поле зрения, и черты лица куда сложнее разглядеть. Последнее Койнацу сразу просекла: он почти не смотрел на неё, поворачивал голову так, чтобы ей не пришлось разглядывать его лицо. — Стой, нет! — забеспокоилась она, оглядываясь по сторонам. — Отчего же вы меня так гоните, госпожа? Я хотел поговорить с вами… — Просто не хочу, чтобы тебя снова поймали. Тебя тогда не сильно наказали? — Не беспокойтесь, я не попадусь на этот раз. Наказание не такое страшное, уверяю вас. Он солгал. Начальник конюшни приказал хорошенько выпороть его за то, что он был пойман на территории Рубинового дворца. Боль была невыносимой. Ни один удар плетью не оставил свободного участка на бледной коже. Гютаро был хилым парнем: тонкая кожа туго обтягивала кости, позвонки и рёбра выпирали, как у бродячего пса. Между лопаток и в поясничной зоне кожа полопалась и окровавилась. Он до сих пор не мог нормально спать на спине — каждое движение причиняло режущий дискомфорт. Даже сейчас он не сомневался, что под чёрной рубахой вскрылись рубцы от плети. Но ради встречи с наложницей он вытерпел всё: пробрался в сад и взобрался на дерево. — Лучше скажите мне, — продолжал он, — как вы? Вы же тогда упали понарошку? Нигде не ударились? — Всё хорошо. Мы с малышом в порядке, — ответила она с лёгкой улыбкой, положив ладонь на живот. — А ты смог найти свою сестрицу? До Уме так и не получилось дойти. Стража гонялась за ним по всей территории внутреннего двора и настигла рядом с зоной прислуги. Хоть Гютаро и казался немощным, бегал он отменно: всю жизнь провёл на улице, где либо ты бросаешься на врагов, либо спасаешься бегством. Порой голод доводил до потери сознания — приходилось воровать. Его могли узнать сразу, но татуировку «вора» ему так и не набили. Сестрица постаралась. И что самое противное — не за красивые глазки и мольбы. Ох, как же ему не нравилось, что младшая сестрёнка начала торговать своим телом! Ещё и в таком юном возрасте…Не сладко ей пришлось — перед гвардейцами ноги раздвигать, зато брат остался чист. От этого ему становилось тошно. Она пошла по маминым стопам, а он ничего не мог поделать: если Уме закатит истерику, ему не удастся вставить ни слова — только осквернить её резкими речами и скрыться с глаз долой. Он всегда был для неё тенью, часто выступал защитником. Правда, не помнил, когда в последний раз слышал от неё «спасибо». — Нет. Думаю, она и видеть меня не хочет, — усмехнулся Гютаро, почесав шею. — Если бы и дошёл, мне кажется, она бы меня прогнала. Теперь она – наложница Варабихиме. — Гютаро, отчего же сестра не замолвила за тебя словечко и не поселила рядом с собой? Хоть прислугой, хоть чиновником… На вопрос Койнацу он рассмеялся, стараясь хихикать тихо, чтобы никто ненароком не услышал. Если его снова поймают, участь может оказаться куда хуже порки. — Вы рожу мою видели? С таким даже в прислугу не берут, а уж в чиновники и подавно. Не образован я, да и… не хочу, чтобы меня кастрировали. Я ж беспризорник — мало ли к какой наложнице тайком в покои зайду. Меня казнят, а возможных выродков утопят. В худшем случае. От его слов у неё чуть ноги не подкосились. До чего дурные вещи он говорил! И как ужасно о себе отзывался — словно глядел на себя глазами общества, уже заранее вынесшего приговор. — Вот сестрица и запихала меня в конюшни, — продолжил Гютаро с горькой усмешкой. — Ну, по крайней мере, это не в кладовой дома удовольствий спать — там ото всюду крики, стоны, смех. С лошадьми хотя бы спокойно, хоть и пахнет не очень. — Зато там было тепло. А как же ты зимовать там будешь? — тихо спросила Койнацу, всматриваясь в его осунувшееся лицо. Гютаро пожал плечами, стараясь выглядеть беспечным: — Переживу, мне не в новинку это. В конюшнях сено есть — завернусь в него, как в одеяло. Да и лошади греют — от них тепло идёт. Вы не переживайте за меня, госпожа, — словно угадав её мысли, добавил Гютаро. — Я привык. Жизнь на улице научила: если не ты — то тебя. — Но ведь ты не должен жить так! Ты человек, а не скотина… Он коротко рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья: — Для многих я именно скотина. А для кого‑то и хуже. Но это ничего. — Зачем же ты так? Она замолчала, не зная, что ещё сказать. Этот человек так уничижительно относился к себе — на слух это было даже непривычно. Она уже давно не встречала никого похожего. Гютаро был безобразен, и, по всей видимости, характер у него был очень сложный. Взглянув на сад, она задумалась. Ветерок, легко подувший в их сторону, холодом коснулся лица Койнацу — она обняла себя, плотнее кутаясь в накидку. Гютаро даже не вздрогнул. Он привык к холоду — как привык к голоду, к презрению, к тому, что его место всегда где‑то на краю, за чертой, где люди не смотрят, не замечают, не считают за равного. В один момент их затяжного молчания она потянулась к нему, но тут же опустила руку. Что она могла сделать? Слова утешения казались пустыми, почти оскорбительными рядом с этой твёрдой убеждённостью в своей личности, образе жизни и происхождении. Он не просил жалости — он давно научился обходиться без неё. — Я… я тоже из низов, — тихо призналась она. — Была почётной Ойран в Квартале удовольствий. Теперь Гютаро чётко смотрел ей в лицо, не скрывая искреннего удивления. Она? Эта изящная, словно фарфоровая статуэтка, девушка — и вдруг оттуда, откуда и он? Не укладывалось в голове. — Только, в отличие от Уме, я больше продавала искусство, чем тело, — продолжила она, встретившись с ним взглядом. — Тебе раньше доводилось слышать игру на кото́? Очнувшись от лёгкого остолбенения, он покачал головой. Гютаро и в музыке‑то ничего не понимал. Сестра в основном занималась чайными церемониями и танцами с различными атрибутами — веерами и лентами. Иногда он слышал в публичном доме, как другие девушки играли на флейтах и перебирали струны инструментов, названий которых он не знал. Не понимал их — да и неинтересно ему было. Но именно сейчас его охватило любопытство. — А в каком доме вы работали, госпожа Койнацу? — спросил он. — Токито. А вы с Уме в каком были? — Ну…Кёгоку. — Хмм. И почему же я раньше тебя не видела? Мы были практически по соседству. — Предпочитал находиться в тени. С этим человеком было так чуждо общаться. Будто она забыла, каково это — разговаривать с кем‑то, кто остаётся на самом дне. За последнее время с ней никто не беседовал так долго, пусть это и не было чаепитие или простой ужин в компании других наложниц. Гютаро отвёл взгляд, услышав шорох в стороне сада. Благо, это была всего лишь ветка, надломившаяся от взмаха крыльев парящей к земле ночной птицы. Сова? Видимо, охотилась за кем‑то. Ещё не вся мелкая добыча отправилась зимовать, но скоро должен пойти первый снег. Наблюдая за происходящим, он не заметил, как Койнацу отлучилась. Она скользнула в тень дверного проёма своей спальни и через мгновение вновь появилась с флаконом в руке. Гютаро вздрогнул, почувствовав прикосновение её ладони на своём плече. Она стояла ближе, чем он позволял к себе подходить. В таких случаях он либо отходил на расстояние, либо начинал толкаться. Но идти было некуда — за спиной лишь полёт вниз, а перед ним — Койнацу, наложница в положении. И внутри неё было не просто дитя, а предполагаемый наследник императора. Если с ним что‑то случится, Гютаро мгновенно распрощается с жизнью. — Тише, — успокоила она с добротой. Она даже не постеснялась вложить в шершавые ладони Гютаро прозрачный флакон. Лёгкий свет луны, отражался от стеклянных граней, а внутри переливалось что‑то болотно‑зелёное и жидкое. — Намажь, если где‑то болит. Труд твой тяжёлый, мало ли поранишься, ещё зараза какая попадёт. А тебя и так не жалуют за твой внешний вид. Это мазь на травах. Затягивает раны быстро и не оставляет рубцов. Я сама её готовлю. А он не понимал, за что заслужил это. В растерянности он переводил взгляд с лекарства на наложницу, а её губы растянулись в ласковой улыбке — будто перед ней стоял не Гютаро, а кто‑то другой. "Наложница Койнацу…" — шептали мысли её имя, не отрывая взгляда от белого личика. Это было слишком. Из‑за собственной ошибки он навёл шумиху, а она — его лечит. Они ведь даже не были знакомы по‑настоящему. То ли наложница и впрямь обладала столь добрым сердцем, то ли между ними возникло невысказанное взаимопонимание — ведь оба они вышли из одного района, оба знали, что такое жить самому по себе. Под балконом заскрежетали доспехи. Они с опаской взглянули вниз и увидели проходящую мимо стражу — трое мужчин осматривали сад. Девушка совсем забыла о том, что изначально гнала Гютаро отсюда из‑за опасности быть пойманным. И теперь она начала паниковать. Койнацу потянула парня за собой, и он неловко проследовал за ней до дверей. Кожа начала отдавать болью от поспешных телодвижений, но он продолжал терпеть и старался не кривить лицо. Он и не сопротивлялся идти за ней. Скользнул за створку двери, скрываясь в тени. — Стой тут, — прошептала она, возвращаясь к перилам. Он покосился на девушку — та напряжённо вглядывалась вниз, пальцы её судорожно сжимали резные перила. Её ладони вспотели от волнения, а сердце забилось в бешеном ритме. Между тем стражники замедлили шаг прямо под балконом. Один из них, с массивным копьём, вдруг остановился и поднял голову. — Госпожа, вы припозднились, — спокойно произнёс он. — Что‑то не так? — Нет‑нет, всё в порядке. Просто вышла подышать перед сном. Так легче засыпать. В последнее время это становится всё труднее, — произнесла она, улыбаясь стражникам. Те с пониманием кивнули и не стали больше задавать вопросов. — Доброй ночи, госпожа. Койнацу медленно отошла от перил, стараясь не выдать волнения. Лишь когда шаги стражников окончательно стихли вдали, она выдохнула. Ноги стали ватными, хотелось просто сесть на пол и не вставать, но она должна была выпроводить своего незваного гостя, пока не стало ещё хуже. — Гютаро! Они ушли, теперь ты можешь… — она запнулась, вернувшись к тому месту, где оставила нарушителя спокойствия. Парня уже не было. Того будто тут и не было — испарился без следа. — Гютаро? Она сделала несколько шагов вглубь комнаты, всматриваясь в тёмные углы, но нигде не заметила ни малейшего движения. Для достоверности заглянула за шкаф – никого. — Гютаро?.. – её голос дрогнул. Но в ответ – тишина. Лишь пламя лампы затрепетало от сквозняка, бросив на стены причудливые тени. Куда он мог деться? Вернуться таким же путём, как и пришёл он не мог. По соседству были только комнаты, окна которых запирались на ночь. Через двери, ведущие из спальни в коридор? Но тогда бы она услышала шорох сёдзи. Или она из-за волнения не могла слышать этого? И даже так выход был не безопасным – по тёмным коридорам так же дежурила стража с фонарями. Ей нельзя было волноваться, но сердце всё равно почему-то не стояло на месте. Она успокаивала себя мыслью, что, во всяком случае, ему удалось уйти незамеченным. Кажется, достаточно потрясений за сегодняшний день.***
Лошадь ещё не успела остановиться, а Шинами уже рвалась соскочить с седла позади Геньи и побежать к встречавшим их Гёмею и Мике. В отличие от про́водов, сегодня встречали их только они. Девочка болтала своими маленькими ножками на руках у мужчины и что-то лепетала, а завидев мать, начала пищать и улыбаться. — Ну всё, всё, теперь можешь слезать, — усмехнулся Генья, придерживая Шинами за руку, пока она спускалась с лошади. Затем он с благоговением наблюдал за тем, как девушка бежит к ним. — Не врежься! На тренировках бы так бегала, — крикнула ей Кочо, сдерживая смешок. Неделя разлуки показалась вечностью, но даже несмотря на притупившиеся чувства тоски по любимым людям, сейчас Шинами не могла не чувствовать, как внутри всё ноет от радости. Ноги несли её легко, хотя до этого она испытывала дискомфорт от долгой езды. — Моя девочка! — с лёгкой хрипотцой произнесла Шинами, когда сдерживала слёзы перед дочерью, тянущей маленькие ручки к ней. Девушка, не колеблясь, забрала её из рук мужчины и прижала к себе, качая дитя на груди. Голос дрогнул и последнее слово утонуло в шёпоте, когда она продолжила: — Я так скучала по тебе… "Сейчас она точно заплачет," — думал Гёмей с улыбкой, прикрывая блёклые глаза. Она целовала макушку дочери, её щёки, хрупкие пальчики. Вдыхала знакомый детский запах — молоко и свежевыстиранная одежда. Она боялась забыть и не забыла, каково это — чувствовать свою маленькую радость. И всё же Гёмей не обманул. Мика выглядела так же, как и в их день расставания — розовощёкой, здоровой. Этот человек смог уберечь её, возможно, не без помощи, но теперь она точно убедилась, что с Гёмеем её дочь в безопасности. — Она тоже скучала, — тихо произнёс он, наклонившись к ним. — Всё прошло хорошо. Не без капризов, но, думаю, она не поняла, что ты куда-то уезжа… Лёгкий поцелуй коснулся подбородка. Он опешил, руки замерли в воздухе, не зная, как ответить. И в следующий миг она прижалась к нему, укрывая Мику между ними. Лбом она потёрлась о его рубаху, будто пытаясь впитать тепло его тела, и прошептала: — Спасибо. Ты настоящий воин, рядом с которым нам спокойно. Он всё ещё пытался осознать происходящее. Даже если бы он мог сейчас видеть лица его подруги, Геньи и Сенджуро, ища в них поддержку, подсказывать не пришлось. Он наклонился ниже, осторожно смыкая объятия. Его ладонь скользнула по спине девушки от самого позвоночника до лопаток. Она на мгновение замерла, ощутив его прикосновение, а затем расслабилась. Может она и ошибалась, но, похоже, он тоже скучал. Ибо почему его прикосновения были такими чувственными?***
Ожидать письмо они решили уже дома. Гёмей и так считал, что они слишком загостились. Когда Шинами вернулась из поездки, он заметил, что та даже как‑то посвежела. Говорила ровно, громче, увереннее, а движения перестали быть скованными. Хотя она активно общалась с Микой, Гёмей чувствовал, как часто она начала касаться его. После того как она получила свою дочурку, Гёмей удостоился поцелуя и тёплых объятий. Это было необычно и так приятно. В день приезда император собрал генералов снова на ужин, но на этот раз более скромно — по‑семейному, в узком кругу. Поэтому ни Шинами, ни Геньи рядом не было. Шинобу Кочо подробно рассказала императору детали всей поездки, а позже сообщила Гёмею, что Ояката‑сама выглядел не столько опечаленным новостями, сколько очень задумчивым. Химеджима и сам не испытывал радости от того, что старший Ренгоку так медленно и нелепо тянет свой остаток века. Сам он к алкоголю не пристрастился, хотя не сказать, что вовсе не пробовал. Однажды на привале близ горной границы командующие решили поспорить и попытаться «раскрепостить» их генерала, который за всю жизнь не принял в рот ни капли спиртного. В чай подливать было слишком рискованно — Гёмей бы сразу понял. Поэтому они насобирали в лесу ягод и сварили из них горячий напиток. Получился он очень кислым. Затем влили туда чарку саке. Суть пари заключалась в том, что Гёмей выпьет напиток, и, если не заметит подвоха, учитывая, что алкоголя он никогда не пил, победитель получит тридцать мон. Гёмей раскусил замысел сразу — по запаху. Но решил подшутить над поспорившими командующими: выпил всю чашу — и ничего не почувствовал. Ни опьянения, ни привкуса саке на языке, лишь лёгкое жжение в пищеводе. С его габаритами маленькая доза алкоголя или яда была неэффективна. Алкоголь сумел проникнуть в храм его тела, но безрезультатно. Сначала он лишь притворился будто его шатает при ходьбе, но затем он схватил военных за шкирки, да так, что их ноги оторвались от земли. За глупое поведение по отношению к генералу он приказал провинившимся бегать вокруг лагеря с привязанными брёвнами — именно бегать. Для Гёмея было важно, чтобы они умели вытаскивать товарищей с поля боя в трезвом уме, а не занимались шутками и развлечениями. На время войны работа для него была на первом месте. Он исполнял свой долг как генерал, и у него были чёткие обязанности, которые следовало выполнять. В утро отъезда из дворца Гёмей встал, как обычно, рано и собрал вещи. Затем он уделил несколько минут медитации и молитве, чтобы привести разум в порядок после сна. Служанка любезно принесла ему чай и лёгкий завтрак — чтобы не выезжать на голодный желудок. Аромат жасмина разлился по комнате, а кусочки омлета были ещё тёплыми — только с кухни. Рабочий день поваров обычно начинался чуть позже, но они приходили пораньше, чтобы сготовить завтрак для императора. Он и его семья тоже были ранними пташками. Остальные получали завтрак в положенное расписание. Сначала он подумал позвать Шинами и Мику, но, скорее всего, они ещё спали. На всякий случай он решил убедиться в этом и попросил пришедшую служанку проверить, не спят ли его подопечные и могут ли они прийти на завтрак. Через несколько минут служанка вернулась одна и сказала: — Госпожи Шинами Юки и её дочери нет в спальне. Моя помощница сказала мне, что та ушла около десяти минут назад на встречу. Госпожа Аманэ пригласила её на завтрак. — Вот как, — усмехнувшись, произнёс Гёмей. — Только приехала, а уже нарасхват. Можете тогда оказать мне небольшую услугу? Пригласите, пожалуйста, сюда Генью Шинадзугаву из комнаты напротив — моего ученика. Поклонившись, она вышла из комнаты, оставляя Гёмея ненадолго в тишине. Он задумался. Вероятно, Генья тоже сейчас спит. Обычно в выходные дни юноша просыпался лишь тогда, когда солнце ещё не достигало зенита. Но так, бывало, лишь в те дни, когда он не помогал в кузне у Хотару. А Гёмей и вовсе не помнил, когда в последний раз спал до обеда. Он привык вставать до первых солнечных лучей и ложиться до полуночи. Бывали, конечно, исключения: иногда он засиживался допоздна. В таких случаях он либо не спал вовсе и бодрствовал целые сутки, либо досыпал урывками, если сна оказывалось недостаточно. В коридоре раздался громкий стук и торопливые шаги. Затем всё стихло. Возможно, юноша второпях во что‑то врезался или даже упал, но главное — чтобы не разбудить Санеми из соседней спальни. Если тот просыпался раньше положенного, то мог бухтеть весь день или же он сорвётся на Генью. А им ещё предстояло вместе ехать домой. Кочо сообщила, что останется во дворце и не поедет. Она просила передать Канао, что та снова остаётся за старшую и что она скоро вернётся. Пока же ей хотелось пообщаться с Тамаё и присмотреть за состоянием императора. Поэтому Санеми останется у неё дома — так будет спокойнее и ей, и всем остальным. Генья легко постучал, зная, что наставник услышит, а затем заминкой приоткрыл дверь: — Можно? — спросил юноша, заглядывая в щель. — Проходи, Генья. Присаживайся. Он кивнул и почти бесшумно прошёл в комнату, останавливаясь рядом со столиком. — Доброе утро, наставник, — произнёс Генья, присев напротив него и поклонившись. — Доброе утро, Генья. Хочешь чаю? Тётушка Эма принесла на завтрак омлет и онигири, — спросил Гёмей. — Да, спасибо, — ответил Генья. По его голосу Гёмей понял, что юноша чувствует себя очень неловко. Когда Шинами уезжала от Мики, та осталась без своей маленькой радости, наедине со страхами и переживаниями. А Генья оказался во власти тягостного чувства стыда. Тот, кто всегда поддерживал и понимал, теперь словно отодвинулся на расстояние вытянутой руки и вёл себя отстранённо. Хоть Шинами и была рядом с Геньей, легче ему от этого не становилось — пока он не поговорит с наставником. Генья разлил чай по пиалам, но к напитку и завтраку так и не притронулся. — Гёмей, — отодвинувшись от низкого столика, юноша склонился к полу, касаясь ладонями лба, — я сожалею. Мне очень стыдно перед вами за свою ложь. Правда, я не хотел вас обманывать, но поступил так лишь потому, что не желал видеть Санеми. Мне осточертело, что вы переживаете за наши отношения. Выступаете перед нами как голубь мира, а толку от этого — ноль. Мне казалось, что так будет лучше, но вышло ещё хуже. Вы ведь волновались за него, верно? Сначала Гёмей молчал. Он обдумывал услышанные слова юноши. Но едва наставник собрался заговорить, Генья перебил его, поднимаясь: — Простите. Возможно, мои слова не вернут вам доверие, но я хочу всё исправить. А ещё я хочу попросить вас… как мужчина мужчину: пожалуйста, больше не вмешивайтесь в наши с Санеми отношения. С ним я разберусь сам. Хватит уже этих посреднических бесед, от которых только хуже. Я больше не стану обманывать. Пусть ненавидит меня сколько угодно — я готов это принять. Но терять человека, который дал мне кров, учение и поддержку, я не намерен. Я вас глубоко уважаю, наставник! «Как мужчина мужчину», — эта фраза позабавила Гёмея, но, хоть он не видел лица юноши, он буквально чувствовал его решимость. Не сказать, что это был первый раз, когда его кто‑то обманывал: в прошлом бывали случаи и хуже. Люди были настолько жестоки, что принимали его слепоту за выгоду — обокрасть такого человека было лёгким делом. Так же легко было и обвести его вокруг пальца. Когда он присматривал за сиротками, те частенько привирали, если вдруг что‑то натворили, и тем самым пытались себя защитить. Гёмей этого так не оставлял. Был ли он строгим в этом плане? Да, но зато дети понимали, что врать своему наставнику нехорошо. И, что самое интересное, они знали: если сразу скажут правду, Гёмей их за это не накажет — не будет бить или кричать. С Геньей было почти то же самое. Хоть ему и пришлось рано повзрослеть, Гёмей по‑прежнему считал его ребёнком. Даже если на втором месяце зимы тому исполнится семнадцать лет. Ему ещё многое предстоит узнать и многому научиться. Столица не сразу строилась — камешек за камешком. Гёмей усмехнулся. От этой улыбки юноша потерял свой серьёзный вид: брови опустились, взгляд расслабился. Он сделал первый глоток из своей чаши и ощутил травянистый, лёгкий привкус. Затем он медленно поставил пиалу, прежде чем ответить: — Я и не заметил, как ты вырос, — хрипло произнёс Гёмей. — А?.. — Генья недоуменно взглянул на него. — Вырос, — мягко повторил Гёмей, — И я порой забываю о том, что ты можешь защищать себя сам. Когда ты только пришёл ко мне, я взвалил на себя ответственность обучать и оберегать тебя, потому что тогда ты был слаб — эмоционально и физически. Ты замыкался в себе, а любая неудача выбивала тебя из колеи. Мимо приоткрытых дверей, ведущих во двор, пролетела птица. И никто из них не обратил на это внимание. Чай в пиалах уже не дымился – так же, как напряжение, что недавно сковывало Генью. — Ты хороший ученик. Один из лучших. Ты научился не просто сражаться — ты научился думать, анализировать, принимать решения. Ты больше не тот мальчик, которому нужно прятаться за спиной своего наставника. Генья закусил губу, пальцы сжались в кулаки, а в горле встал ком. Теперь стыд жёг его сильнее за содеянное. — Я не стану больше вмешиваться в вашу семью. Но это не значит, что ты перестанешь быть моим подопечным. В любой момент ты можешь обратиться ко мне за советом — я не откажу. — Вы — моя семья, — тихо сказал Генья и, не сдержавшись, шагнул к нему, крепко обнимая. На мгновение Гёмей замер от неожиданности, а затем положил ладони ему на спину, прошептав: — Я прощаю тебя. Больше так не делай. — Да, — руки Геньи сжались крепче, когда он отвечал, глядя в пол, — я обещаю. "Я обещаю," — мысленно повторил он. И сразу после этих слов его охватила тревога. Распространяется ли это обещание на всё? Потому что теперь он хранил ещё один секрет — но уже связанный с другим человеком. А точнее — с Шинами, которая оказалась получеловеком. Сначала они лишь подозревали, что с ней и Микой что‑то не так. Теперь же Генья знал, что именно. Шинами была кицунэ, и, если рассказать об этом наставнику это ровнялось тому, что теперь он может подорвать и её доверие. А этого ему совсем не хотелось! Если Гёмей был для него мудростью и опорой, то Шинами стала для него тихим уголком, в котором даже молчание исцеляло. Сестрицей Шинами. Завтракать они начали под рассказ Геньи о их поездке. Всё это Гёмей уже слышал на ужине у императора от Кочо, но Генья рассказывал по-своему, эмоциональнее. Он рассказал: о том, какой кавардак был в доме Ренгоку; какие чувства испытывал Сенджуро после того, как услышал разговор между Кочо и Шинджуро; а самое главное — о расширении своих способностей. Он не скрыл, что слышал, как разговаривал кот Сенджуро. Ему было важно увидеть реакцию наставника. И Гёмея, кажется, поразило это — его брови приподнялись, а глаза расширились. Потому что он ещё ни разу не слышал, как Генья говорил ему, что с ним робщаются животные. Они не опустили предположений, что под одной крышей с семьёй Ренгоку жил какой-то дух. Но как заверил Генья — опасностью от него не веяло, но очень жгло в теле. Гёмей не перебивал и внимательно слушал — видно, соскучился по их прежним беседам. Служанка зашла к ним, чтобы заварить новый чай, и ушла незамеченной. — …Мы ждали у конюшни около двадцати минут. Не знаю, то ли Шинами не могла так долго поймать кота, то ли она заблудилась. Но вид у неё был… слишком довольный? Я спросил, что случилось, а она, мол: «Химори просто милый. Он пару раз лизнул меня в нос». Но что-то в это слабо верится. — Хм. А ты не думал, что она побежала за котом чтобы поговорить с Шинджуро? — Думал, конечно! Но вот толку? Это всё равно что со стеной поговорить. Тем более вы же знаете нашу Шинами. Она тихая. С господином Ренгоку, за всё время, она и словом не обменялась. Хотела попробовать внести свою лепту? А Гёмей знал причину, но не подал вида. Он понял ещё вчера, когда она рассказала ему перед сном. Тихо, на ушко, чтобы никто не подслушал. Её дыхание щекотало ухо, поэтому ему пришлось держать себя в руках, с трудом сдерживая улыбку. Вот так он сложил три разных истории в одну: Кочо, которая говорила сдержанно, но не скрывая обиды; Генья, рассказывающий с пылкостью и чувствами; и Шинами — с сочувствием и ниточкой надежды в голосе. — А ты больше ничего не смог узнать о ней? — поинтересовался мужчина, решив направить тему в не менее интересное русло. — Вы о том, что я чувствую? — Именно. "Он будто мысли мои читает. Может, я и будущее предсказывать умею, раз предполагал, что он задаст этот вопрос?" — думал Генья. Ему нужно было что-то быстро сообразить, чтобы не выдать секрет Шинами и заодно не соврать. Гёмей был слишком догадливый. Но вот с обманом у Геньи всё прокатило, потому что ему и в голову не приходило думать, что ученик сжигал письма. Теперь наставник будет держать ухо востро. — Ну… Я чувствую… — говорил Генья, оглядываясь по сторонам, пока думал, что сказать. А когда его осенило, он с лукавой улыбкой сказал то, во что Гёмей точно поверит. — Я чувствую, что вы ей нравитесь. Брови мужчины нахмурились в непонимании, после чего Генья уточнил: — Не в том плане, что вы её опекун, наставник и друг. Я имею в виду как мужчина. "Мужчина…" — задумался Гёмей, вздыхая. Возможно, он и сам это замечал. То, как звучит её голос, когда он слишком близко — с волнением, тихо. Он чувствовал, как мягко она касается его, как вздрагивает, когда он дотрагивается до неё. А то, что Шинами целовала его пару раз? Тут и дурак мог понять, что между ними что-то происходило. С женщинами он никогда не был близок. Не знал, как лучше с ними себя вести, да и не нужно ему это было. В голову пришла глупая мысль: чем же он ей полюбился? А потом мысленно одёрнул себя. Конечно, его мягкость. Та сторона, которую он показывал не каждому. Его забота о младших. То, что было с ним всю жизнь. Возможность защитить — Шинами, девушка с ребёнком, которые нуждались в сильном плече, за которым можно было спрятаться от опасности. Опять же, за этим следует важная деталь — Шинами наложница в бегах. Императорская наложница. Пусть по статусу он был выше, но ему было бы непозволительно даже касаться её без разрешения. И Мика была принцессой. Но это всё покрывалось тем, что из-за Агайо они были вынуждена прятаться, чтобы избежать наказания за обман. От этого у него внутри всё вскипало. Никому не позволит сделать им больно, будет готов пойти против слова императорского, но их защитит. И всё же он не отрицал, что слышать о её симпатии к нему было приятно. Потому что это взаимно.***
По чему́ он не скучал, так это по соломенным циновкам в казармах. Видать, слишком изнежился спать на матрасе, под тёплым одеялом. А тут было всё строже: еда и сон по расписанию, много тренировок и почти не бывало свободного времени. Ну, хотя бы тепло зимой. Потом, после мороза, будет настоящим блаженством забегать в тёплые казармы. Сосед по комнате у Сенджуро был порядочным юношей. Немного постарше его самого, но тем не менее не терявший своего очарования. Очень хозяйственный и рукастый парнишка, иногда даже сам добровольно вызывался в помощь поварам, а бывало, Сенджуро видел его во дворе, подметавшего не свои участки. Порой некоторые солдаты ужасно отлынивали от работы, когда надо было поддерживать порядок. Ведь, как говорят старшие, – это залог дисциплины воина! Правда, парнишка был ужасно болтлив. Иногда мог около часа разговаривать на тему своей семьи до армии или о чём-то личном. И всё же он был очень добрым. С Сенджуро вставал в пару чаще всего. Кушать они тоже ходили вместе, и, что удивительно, тот мог по запаху понять, что сегодня будут подавать вместе с рисом. Засыпали они пока перешептывались друг с другом во время отбоя. А утром сосед поднимал его на тренировки. Вот только… У Сенджуро появилось странное чувство, что он уже лежит дольше положенного времени. Так и оказалось! Самая первая тренировка начиналась, как только солнце выглядывало из-за крыши здания напротив, которое хорошо было видно через окно. А теперь солнце было уже на два пальца выше крыши. Проспал! Подскочив с пола, он быстро начал приводить себя в порядок, чтобы успеть хотя бы к середине занятия. Чем ближе была зима, тем тяжелее просыпаться. А соседушки не было. Только сейчас он вспомнил, что тот взял вольную на несколько дней, чтобы навестить семью. Мама приболела, а дома за старшую только сестра осталась. У них семья была многодетная и давно уже без её главы. Вот сосед и остался единственным старшим мужчиной в доме. Одеваться пришлось по дороге – чуть не выскочил в носках на улицу, а там уже двор знатно подморозило. Но снега ещё не было. Вернулись они во дворец позавчера. Шинами первым делом побежала к своей дочери, обнимала и целовала её чуть ли не до слёз. В глубине души Сенджуро испытывал от этой картины невероятное тепло. И совсем каплю зависти. В последний раз из родных людей его обнимал только брат, а теперь совсем забудет, что такое родственная ласка и любовь. Госпожа Кочо Шинобу осталась во дворце, и скорее всего, это было связано с болезнью императора. Господин Химеджима, Шинами, Мика, Генья и его брат, генерал Санеми Шинадзугава, уехали ещё вчера — в сторону гор, где как раз проживал генерал Северного фронта. И, судя по выражению лица Геньи, тот был не слишком рад такому раскладу. Когда между Сенджуро и его отцом произошёл конфликт — они с Геньей прогулялись, тот рассказал, что брат его прогнал и у них не самые лучшие отношения. Сказал, что у того свои тараканы в голове и ему не нужен младший брат, который ведёт себя как тряпка. С последним Сенджуро был не согласен – Генья пожестче его будет, а тряпкой был как раз он. Приближаясь к тренировочному полю, где по плану у них сегодня должны были проходить бои на муляжах мечей, Сенджуро сбавил шаг и начал идти очень тихо. Командующий был сложным человеком. Даже противным. За любой промах и опоздание начинал визжать, как свинья, и наказывал физическими нагрузками: бег, отжимания, либо тяжёлая работа. А он и так был нескладным, и учения давались ему с трудом. Лучше он будет выполнять построенный план и не сбиваться, вместо того чтобы перетаскивать ящики с овощами. Высокий мужчина, с сединой в висках и лысиной на макушке, вышагивал перед рекрутами, которых несколько месяцев назад приняли на службу, и что-то громко им высказывал. Молодые парни старались стоять ровно, некоторые не могли не вздрагивать. Голос у него был слишком писклявый. — А опоздавшие сегодня будут мешки с рисом на склад таскать! — резко сказал командующий, заметив крадущегося в строй Сенджуро. Парнишка вздрогнул, но понял, что от наказания за опоздание он не отвертится. Когда Сенджуро приняли в армию, командующий сразу заявил, что он слишком худой, а потом не выпускал с обеда, пока не съест пять чашек риса с овощами. Это было пыткой. — Вы что, ещё не начинали? — шепнул он стоящему рядом сослуживцу. — Нет, ждали, — ответил ему сослуживец. — «Пиявка» сказал, что сегодня у нас сменится командование. Должен прийти какой-то важный перец, чтобы нас натаскивать. — Важный перец? А кто? — Сенджуро! Два наряда вне очереди на склад! За опоздание на построение и разговоры в строю! — громкий голос мужчины прорезал воздух, и парни напряглись. Ну вот. Договорился, теперь ему предстоит долгая работа с рисом. Его от него уже и так тошнило, учитывая, как стараются его откормить, а тут ещё и мешки. Скоро эти белые зёрна будут ему в кошмарах сниться! Вот они, все прелести армейской жизни. А как он хотел? Почёт за «пожалуйста» не дают. И это ещё никто не знал, что Сенджуро был сыном и братом Пламенных генералов. Все подозревали внешнее сходство, кто мог, но потом отмахивались, что это просто совпадение и ни капельки он не похож. В чём-то они были правы. В бумагах Сенджуро числился по другой фамилии — маминой, Хинодэ. Он сделал это для отвода глаз. Не хотел лишних разговоров, боялся, что отца и покойного брата засмеют. — Всем смирно! — крикнул командующий, и все тут же выровнялись, включая его. Из-за высоких ребят Сенджуро было плохо видно, что творилось впереди, но, когда пришедший человек заговорил, у него пересохло в горле и широко раскрылись глаза. — Какой ужас… Да из вас даже плотники хуёвые выйдут. Это кого вы здесь выстроили, командующий Хиру?! — Э… рекруты, господин… Человек подошёл ближе, и тогда Сенджуро заметил хвост светлых волос с проступающей рыжиной на концах. Шаги его были громкими, размеренными, от их стука у юноши похолодело за шеей. — Рекруты?! — мужчина взял стоящего перед ним молодого солдата за грудки формы и встряхнул. — На него погляди! Это щепка, ещё и неопрятный, будто спал всю ночь в этих доспехах. Ты хоть катану в руках держал когда-нибудь? — Д-да, господин, я уже тут пять месяцев и… — заикнулся юноша и тут же замолчал, когда его грубо отпихнули на место. Тот не устоял на ногах и приземлился на пятую точку. Его товарищи присели, чтобы помочь быстро подняться и избежать дальнейших неприятностей. — Я с вами нянькаться не собираюсь, сосунки, — прорычал мужчина, сложив руки на груди. — Готовьтесь. Потому что дни с командующим Хиру вам покажутся настоящим праздником. Тогда он поднял глаза на Сенджуро, который замер, словно время остановилось, и не понимал, что происходит. Шинджуро стоял грозно, в красной лёгкой униформе, а на его поясе висела катана в чёрных ножнах. Бритый, опрятный — не тот, кого Сенджуро приходилось видеть в их имении. И самое главное: как он тут оказался? Когда он приехал? Для чего? — Здравствуй, Сенджуро, — хрипло произнёс мужчина, не переставая смотреть на сына. У присутствующих солдат и командующего также появилось немало вопросов, пока они наблюдали за стоящими друг напротив друга людьми, внешне похожими на молодую и повзрослевшую версию самих себя. «— Поэтому я повторю вопрос ещё раз: любите ли вы Сенджуро? Думать долго не пришлось, ведь он уже знал ответ. Иначе бы не стал так наряжаться с самого утра, вместо того чтобы подыхать в одиночестве с бутылкой. — Люблю, — чуть тише произнёс Шинджуро. — И я собираюсь поехать за ним. Я потерял слишком много, чтобы отпускать его так. Без меня он про… Затем он покачал головой и поправил себя: — Я пропаду без него».
