Когда все дома

Плачут берцы в коридоре,

А Чонгук и вовсе воет.

Ведь Тэхён закрылся в ванной

И прогнал всех тряпкой ссаной.

Коридор родной квартиры встречает привычной свежестью и тихим тарахтением старенького кондиционера из гостиной. Обувь ровно расставлена по полкам, на крючках всего две куртки, выглаженные, чистые, будто на витрине магазина. Зеркало ослепляет отблесками лунного света, и ни пылинки не оседает на его ровной поверхности. На полке под ним только пара флаконов с одеколоном и ключи с облезлым принтом какой-то мультяшной рожи на железке. Такой порядок, что невозможно не усмехнуться. Сразу видно, что Чонгука давно не было. Он осторожно сгружает увесистую сумку на пол, не глядя куда, и завтра, когда Тэхён об нее обязательно запнется, Чонгук точно получит нагоняй. Расстегивает пару пуговиц на армейской куртке, чуть ослабляя давление воротника, шарит по карманам. Собственные ключи с тихим звоном отправляются куковать со связкой Тэхёна. Носком поддевает пятку ботинка, но те все равно не стаскиваются, отчего приходится присесть с недовольным цыком и торопливо схватиться за шнурки. Надо было надеть что-то более легко снимающееся, быстрее бы до спальни добрался. Лунный свет редкими белесыми полосами холодит ламинат, пробиваясь сквозь шторы из гостиной, в отражении зеркала собственное лицо в армейской форме кажется непривычным, незнакомым. Собственный дом тоже таким кажется. Но от него же в груди бьется и пульсирует такое родное, предвкушающее чувство, что хочется плюнуть на все и ломануться в спальню прямо в обуви, но тогда его точно по головке не погладят. Приходится возиться со шнуровкой. Это муторно и быстро выбешивает, так что через пару минут Чонгук уже снова старается стянуть берцы как есть, прям с тугой шнуровкой. Пыхтит, почти снимает вместе с кожей, а потом тоже беспорядочно отбрасывает в сторону и широкими шагами спешит в спальню. Наконец-то. Тэхён его вряд ли похвалит за такие выкрутасы, но Чон Чонгук был бы не Чон Чонгуком, если бы не устроил крошечный сюрприз своему, конечно же, безумно скучавшему парню. Сослуживцы, правда, отговаривали от этой затеи как могли. Мол, а вдруг ты приедешь, а он, не ждавший тебя именно сегодня, там с другим парнем? Или вообще с девушкой? Или не при параде и расстроится? Это звучит настолько тупо, что даже как будто стыдно смеяться. Во-первых, Ким Тэхён не может быть не при параде. Не для Чонгука. Тэхёну так-то даже стараться не надо, чтобы дух захватывало от одного его только вида. А что касаемо измен… возможно, Чонгук просто глупец, что слишком доверяет, но, боже, представить Тэхёна изменяющим?.. Ну что за бред? Хотя, если честно, сейчас Чонгуку в целом Тэхёна сложно представить. Как он изменился за эти два года? Появились ли у него новые привычки? Или избавился ли он от каких-то старых? Судя по порядку в квартире, все такой же повернутый на уборке. Хотя брелок с ключей не снял. Его вроде Чонгук дарил как раз перед уходом в армию, может, поэтому и оставил? Тоже не похоже на Тэхёна. Это ощущается до глупого волнения в груди странно. Вроде продолжали общаться, созванивались, списывались просто на расстоянии, виделись во время отпуска, и все же… Все же насколько изменился Тэхён за эти два года, что они провели вынуждено порознь, не считая редкие и короткие встречи, и видели друг друга только в крошечном экране смартфона? Чонгук нетерпеливо облизывает губы, осторожно надавив на ручку двери. Та совсем непривычно скрипит петлями, не слишком громко, но раньше такого точно не было. Надо будет смазать. Сквозь плотно задернутые шторы едва проникают огни вывесок, фонарей и изредка проезжающих мимо машин. Глаза щурятся, привыкая к еще большей, чем в коридоре, темноте. Тэхён, что, впрочем, ожидаемо, на кровати. Спит. Чонгук бы очень удивился, если бы не спал, почти два часа ночи же. Было не очень весело шататься семь с половиной часов по улицам только вот ради такого сюрприза, на который Тэхён потом обязательно будет ворчать. Особенно, если узнает, что Чонгук мог действительно приехать раньше. А он и хотел. Но еще больше хотел как сейчас, когда стопы осторожно ступают по — о, Чонгук уверен — до блеска начищенному полу, пока глаза сами чуть ли не блестят от предвкушения, а Тэхён даже не подозревает о том, что Чонгук вернулся. На две недели раньше вернулся. Над прикроватной тумбочкой висит календарик, и день возвращения обведен ровным красным кружком с совсем крошечной подписью, что в темноте даже не разберешь. Вряд ли там будет что-то вроде «Любимый возвращается». Наверное, в стиле Тэхёна было бы написать «Чонгук» и все. У него, наверное, даже готов список дел, что надо успеть завершить до возвращения: 1. Еще раз отдраить квартиру х5 2. Набить холодильник едой, потому что Чонгук жрет как не в себя 3. Приготовить ужин и сразу завтрак 4. Поменять постельное белье 5. Купить ему новую щетку Вряд ли там будет что-то в стиле «убрать следы своих истерик от невыносимой тоски». Таких у Тэхёна точно не было. Тот спит, завернувшись в одеяло, как гусеница, с головой. Только пятки и видно. Носом приткнулся к углу подушки Чонгука, но вряд ли, опять же, дело в том, что это подушка Чонгука. Скорее всего так просто удобнее. Хотя Тэхён никогда так не спал. Его сонные привычки были весьма безобидными и даже милыми в некоторой степени, особенно для такого серьезного и сдержанного Тэхёна. Возможно, именно поэтому Чонгук так хотел вернуться именно ночью. Ночью Тэхён, обязательно изначально улегшись на бок, спиной к Чонгуку, чтобы последнему было удобно обнимать, просто переползал всем телом и наваливался сверху, обмотавшись вокруг конечностями, а носом притыкался куда-то в район плеча, шеи или груди, как пойдет. Спал Тэхён всегда немного хмуро, с едва напряженной линией густых бровей и цеплялся крепко. Когда Чонгука не было под боком, жертвой становилось одеяло. А сейчас Тэхён лежит завернутый в кулек, и это странно. Странно не в плохом смысле слова, а просто необычно. Так непохоже на него. Чонгук присаживается на край кровати, прямо около своего белоснежного рулета, пытается заглянуть в спящее лицо. Пальцы сводит от желания его прямо сейчас стиснуть и зацеловать до смерти, но план все еще состоит не в этом, так что приходится стискивать только простынь и терпеть. Разглядывать привычно хмурые брови, чуть поджатую линию губ, тень от длинных ресниц на примятых щеках. Красивый. Всегда таким был. Всегда таким будет. Для Чонгука. И вот не жарко же ему? Пальцы невесомо сдвигают челку, открывая чуть нахмуренный лоб. И вот даже во сне серьезный. Точно думает о важных делах, настолько важных, что даже во сне нельзя о них забывать. Серьезно, Тэхёну даже будильник не нужен, он себя так настраивает, что сам в часы превращается и встает ровно по минутам. Всю ночь крутит в голове, что надо обязательно в семь и ни минутой позже, а потом подрывается ни свет, ни заря вершить важные дела. Чонгук улыбается уголками губ. Странно ощущать себя в той же армейской форме во всей этой стерильности. Белоснежные хрустящие простыни, одеяло, наволочки, отглаженные шторы, пол сверкает, Тэхён хмурится. Наверное, даже во сне чувствует, что кто-то обнаглевший бросил где попало свою обувь. Легкий смешок слетает с губ непроизвольно. Как же он соскучился. Кто-то покрутит пальцем у виска и не поймет, а Чонгук соскучился. Ужасно по этому чистоплюю соскучился. Даже носки теперь свои будет складывать куда надо, лишь бы их не разлучали так надолго снова. Тэхён, наверное, тоже соскучился. Он, возможно, скажет об этом в своей скуповатой манере, мол, теперь мне действительно придется убираться, и обязательно улыбнется при этом. Может, прижмется щекой к плечу в свойственном только ему жесте. Немного скромном, но бесконечно нежном. Чонгука крошит каждый раз. Его и сейчас крошит, когда белоснежный хрустящий и отглаженный кокон ворочается, лоб, хмурый, прижимается к ладони, к пальцам, видимо, чтобы те разгладили складки в присущем уже Чонгуку жесте. — Чонгук, — на выдохе. Возможно, до утра Чонгук не дотерпит. Форму он снимает рывками, судорожно, бросает ее на пол, и утром его за это точно проведут лицом по месту преступления, как нассавшего не в том углу кота, но сейчас это волнует в последнюю очередь. В шкафу на своей же полке находится спальная футболка, будто и не уезжал никуда, в шкафчике — белье. Чонгук в своей спешке едва не забывает про душ, почти даже хочет на него забить, а потом почти поскальзывается в кабинке. Решение все же помыться было принято, когда взгляд упал на белоснежные простыни и завернутого в одеяло Тэхёна. Если брошенную на пол одежду ему еще простят, то, немытого и потного, его в чистой кровати точно нет. Черт, он же в армейских штанах на матрас присел. Видимо, его все-таки убьют. Белоснежный кокон по возвращении в комнату лежит все так же неподвижно, хмуро, уткнувшись лицом в подушку Чонгука, и последнему внезапно хочется себя убедить в том, что это не случайность. Тэхён вот, например, вообще в случайности не верит, можно его же правило применить к нему самому? Еще кокон что-то едва разборчиво бубнит, стоит попытаться его развернуть. Нет, ну правда взмокнет же весь, и как часто Тэхён теперь так спит? Так, это когда вцепляется в одеяло со страшной силой и хмурится еще больше. Войну прям за него вести готов. Ну и ладно. Чонгук выдыхает, позволяя Тэхёну снова обернуться всему в одеяло, только обхватывает его руками, притираясь носом к макушке. О, кажется, шампунь сменил. Запах такой знакомый, легкий совсем. Какие-то отдаленные нотки моря, свежести, совсем немного порошка, видимо, от наволочки. С влажными лёг? Пахнет как дом. Как шампунь Чонгука, которого стало как-то слишком много на полке в душе с учетом того, что последние два года Чонгук дома не появлялся от слова совсем. Совпадение? Точно нет. Тэхён же не верит в совпадения. Чонгук блаженно улыбается. В шею привычно тычется нос, Тэхён вошкается, даже приоткрывает глаза, смотрит из-под ресниц, а потом руки все-таки выпутываются из кокона, ноги тоже, и все они потом привычно перетекают в самое родное из всех положений. О, Тэхён, наверное, даже не понял, что случилось. Блаженно выдохнул, откинув одеяло, вцепился пиявкой в плечи и уснул. Утром, наверное, будет ругаться. Но до утра еще целая ночь, а пока… пока можно просто поспать. Дома поспать. Наконец-то. Как же чертовски сильно Чонгук скучал.

***

Просыпаться дома гораздо приятнее, чем в казарме, тем более без будильника. Приятно ощущать негу в отдохнувших за ночь конечностях, телом под боком — человека, который, возможно, еще ни разу не вставал за утро с кровати, оттого и не видел, что Чонгук натворил в коридоре. Любой другой, конечно, сказал бы, что ничего такого страшного Чонгук не натворил, но он-то все про себя сам знает. Знает, оттого и лениво улыбается, не открывая глаз. Чувствует, как тяжело дышит ему в шею Тэхён, как сильнее впиваются его пальцы в плечи. Видимо, уже проснулся. Жаль даже, что Чонгук не успел застать самую первую реакцию. Тэхён, наверное, очень долго пялился на него. Возможно, даже ущипнул себя. Может, и не один раз. Надо будет потом ненароком проверить сгиб локтя. Сюрприз удался. Проснуться рядом всегда приятнее всего. Тэхён, когда еще не успевает вылезти из кровати и увидеть всю ту пыль, что успела налететь в комнату за ночь, всегда особенно мягкий, почти нежный, растаявший. Ловить его поперек талии и валить обратно на кровать — самое благородное дело из всех. Тэхён, конечно, сопротивляется для вида, но это недолго, все равно сдается, позволяет и себе, и Чонгуку понежиться в простынях чуть дольше, позволяет мягким поцелуям запорхать бабочками по коже. Многое позволяет, а сейчас даже встать не пытается. Лежит как пришибленный. Тяжело дышит в шею. Плачет, что ли? Чонгук лениво раскрывает один глаз. Второй. Под подбородком обнаруживается темная макушка. В шею все так же вжимается нос и ударяется тяжелое дыхание. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Когда на эту же макушку ложится ладонь, дыхание на мгновение замирает. И снова выдох. Протяжный такой выдох. Кажется, не плачет. Не то чтобы Чонгук был удивлен. — Это самый дерьмовый сюрприз, который ты только мог устроить. О, видимо, до телефона он все-таки добрался. Там Чонгук оставил совсем нескромное и нежное «сюрприз» в надежде, что так все и пройдет с утра. Все-таки он слишком хорошо знает Тэхёна. И его долбанную привычку просыпаться в самую рань. — Что такое? Убраться не успел? У Тэхёна, вопреки характеру, мягкие волосы. Это потому что на самом деле характер тоже мягкий, хоть никто с Чонгуком с этим утверждением никогда не соглашается. Плохо знают Тэхёна потому что. Чонгук, например, никогда человека мягче не встречал. Пряди скользят сквозь пальцы, щекочут кожу, у Тэхёна по шее бегут мурашки, и Чонгук приглаживает их второй ладонью. Кажется, от этого мурашек становится больше. — А ты уже где-то насвинячил, чтобы я убирался? Приглушенно бубнит самый главный чистоплюй в этой квартире. Возможно, во всем доме в целом. Чонгук тихо смеется. В грехах своих пока не признается, потому что иначе Тэхёна точно как ветром сдует из кровати. Серьезно, иногда он напоминает того крошечного робота из «Валли», что вечно трет-трет-трет и впадает в панику, когда видит грязь. Нет, конечно, это все шутки, а Чонгуку слишком нравится Тэхёна дразнить, чтобы отказаться от них. Ему в целом от многого тяжело отказаться в отношении Тэхёна. Вот если бы тот начал орать, что поцелуи — это негигиенично, микробы и все дела, не целуй меня, хрен бы Чонгук его послушал. Хотя вряд ли бы Тэхён, конечно, так сказал. Он и сейчас ничего не говорит, только наконец отрывает свое надышавшееся лицо от шеи Чонгука, привстает на локтях. Щурится от солнечного света, фыркает из-за мешающихся волос. Вот сейчас его снова хочется стиснуть до хруста костей. Чонгук и стискивает, и хрустит в общем-то. Тэхён вообще весь хрустит, или это простыни, пока Чонгук обхватывает его руками, пока меняет местами, когда нависает сверху, вглядываясь в снова чуть хмурое, явно недовольное такой резкой сменой положения лицо. И черты вроде наизусть уже выученные, вдоль и поперек, совсем давно, так, что даже с закрытыми глазами только одними подушечками пальцев нарисует все родинки, морщинки у уголков глаз в минуты радости, ямочки на щеках. Он бы так всего Тэхёна нарисовать смог, а сейчас смотрит и будто заново. Все заново — влюбляется в первую очередь. Разлука всегда тяжело ощущается, тяжело не видеть, не касаться, не слышать так, как ты привык, а только по ту сторону трубки телефона. Тяжело привыкать к тому, что на определенный срок ты не будешь слушать ворчание по поводу снова брошенного не там полотенца или грязной тарелки в раковине. Не узнаешь, как прошло совещание и что вновь учудил бессовестный начальник, какая отвратительно жаркая погода и как Тэхён хочет завести собаку или хотя бы кошечку, но не хочет, чтобы в доме была шерсть. Проблема мирового масштаба вообще-то! Тяжело слышать в первые месяцы о том, что у того, что по ту сторону трубки, бессонница, не спрашивать о причинах, но прекрасно их понимать. Тэхён вообще ни разу не говорил, что скучает, но Чонгук, к сожалению, знал, что он все же скучает. Возможно, даже больше, чем просто скучает, и от этого было тяжелее всего. Тяжело понимать, что все еще по ту сторону трубки тебя ждут очень сильно, но пытаются всем своим голосом делать вид, что все нормально. Не тревожить. Тэхён вообще не любит кого-то тревожить, пока дело не касается уборки. Там он весь мир перевернет, но это другое. И как сладко после такой разлуки смотреть глаза в глаза и знать, что это не временно, что это не жалкие два дня, может, неделя отпуска, а больше. На всю жизнь теперь, и ничто не заставит Чонгука уехать куда-то настолько надолго и оставить. Нет, ну мало ли, а вдруг Тэхён тогда от своей тоски у соседей бы начал прибираться? Дома-то срач наводить некому. — Скучал? — подушечки пальцев касаются горячей со сна щеки, еще совсем мягкой, примятой, и Тэхён прикрывает глаза на это прикосновение. Как же сладко. До пожара под ребрами сладко. — А ты как думаешь? — на выдохе. Видимо, и правда сильно скучал, раз даже не отрицает. Чонгук улыбается, простыня хрустит под его ладонью, и этот звук тоже кажется родным. Стены в доме, люстра над головой, окно и даже визги детей с площадки. Все такое родное. При свете дня совсем привычное. Тэхён на простынях, блаженно впитывающий в себя просто само присутствие Чонгука — особенно. Когда вплетает пальцы в волосы, тянет ближе, чтобы губами к губам, когда шепчет о том, что просто невероятно скучал, что если Чонгук еще хоть раз оставит его настолько надолго, Тэхёну, возможно, придется сойти с ума. Поцелуй получается смазанным, ленивым, по утреннему тягучим, с пальцами все в тех же совсем мягких волосах, потом — на скулах, плечах, ребрах. Заползают под футболку, чтобы обжечься о кожу, чтобы собрать подушечкам мурашки, губами — выдох. Будто Тэхён всего себя в это мгновение отпускает. И отдает тоже. А Чонгук вообще-то жадный, возьмет — и заберет. Ни с кем не поделится. Это он буднично сообщает Тэхёну, когда тот, вдводоль нацеловавшись, все-таки сползает с кровати, тут же угождая стопами в разбросанную по полу форму. Его взгляд красноречивее всех слов, которые он мог бы сказать. Возможно, в этот раз Чонгука буря все-таки минует. А Тэхён эту форму подбирает с тяжелым вздохом, отряхивает от пыли, которой в их доме вообще никогда не бывает, но Тэхёну, опять же, виднее. Складывает в стопочку тут же. Это чтобы потом эту аккуратную стопочку убрать в стирку, конечно же. — Я и не собирался никому другому отдаваться, — пожимает плечами, пока роется в шкафу, тоже буднично. Почесывает голень стопой, зевает еще, достает чистую одежду. Чонгук тоже хочет с ним в душ. Можно же? Тэхён вроде возражений не имеет, даже улыбается через плечо, и это тоже привычно. Тепло. Совсем по-родному. Как будто и не было этой долгой разлуки. Наверное, это самое замечательное, когда ни расстояние, ни время не способно образовать между вами пропасть. Когда даже спустя месяцы, годы вы встречаетесь так, будто расстались вчера, и просто наслаждаетесь. Друг другом, друг с другом, и ничего больше не надо. Чонгук даже готов убирать все свои вещи по местам сразу же и куда надо, лишь бы каждое его утро было вот таким. Беззаботным, нежным, теплым, с улыбающимся Тэхёном, полотенцем в его руках, блестящими от радости глазами. Скучал потому что. Оба скучали. Правда, улыбка с лица Тэхёна сползает в то же мгновение, когда он пересекает порог комнаты и попадает… в коридор. Точно. Как Чонгук мог забыть? — Чон Чонгук, — вкрадчивое. — Тэхён, — Чонгук подрывается с постели тут же, — я сейчас- — Ты что, думал, что раз мы два года нормально не виделись, то теперь можно и срач дома разводить? — его глаза выразительно щурятся. Опасно щурятся, вот прям аж по копчику холодок ползет. Чонгук напрягает губы, чтобы не разулыбаться. О боже, он, кажется, даже по этому скучал. — Я сейчас же все-все уберу, — Тэхён вот даже не сопротивляется, когда его лицо берут в ладони, когда на щеках, губах, лбу оставляют торопливые поцелуи. Только предупреждающе сжимает запястье пальцами, мол, нет, ты реально все уберешь. Намекает, короче, всеми силами. Их у него так-то немало. Чонгук идет спиной все в тот же коридор убирать свою несчастную сумку да ставить ровно обувь, вытягивая руки перед собой. — Стой на месте, — тоже щурится. — Я сейчас уберу и мы вместе- — Сам помоешься, — ироничное в ответ. — Тэхён, — Чонгук еще больше щурится, — ради моего ментального спокойствия, — пальцами тыкает ему под ноги, — стой на месте. — Ради моего ментального спокойствия, — теперь Тэхён даже, кажется, веселится, — ставь вещи на свои места сразу же. — Да откуда у нас в доме место для армейской сумки, которой отродясь тут не было?! Эй, нет- Обувь так и остается лежать в коридоре. Все еще не на своем месте. — Стой! Дверь хлопает. — Тэхён! По ней хлопает кулак, досадно хлопает, потом еще хлопает лоб, а с губ слетает обреченный смех. Вот же засранец. Как же он его, блять, любит. — Ты не можешь так поступить! В душе включается вода. — Тэ! Вряд ли он за ее шумом не слышит, как Чонгук скребется и долбится в дверь. — Ну Тэхён… И вот вам человек с самым мягким характером на свете. Закрылся от своего парня в душе. От своего парня, который только предыдущим вечером вернулся из армии. Нет, серьезно, Чонгук его обожает. Со вздохом отлепляет лоб от двери. Уныло шлепает босыми ногами в коридор. Нет, еще вообще есть шанс уломать Тэхёна помыться с Чонгуком. Просто еще раз. Ему же даже лучше. Аж в два раза чище будет! В общем, ботинки остаются лежать в коридоре. За них Чонгук все равно получит пиздюлей, но это многим позже. Точно получит, потому что ему было дано аж две попытки их убрать, но Чонгук возможностью не воспользовался. Точнее, нет, он-то воспользовался. Да только не той. Замок приглашающе щелкает за спиной. Ноги прирастают к полу. По лицу ползет довольная улыбка. Да, он все-таки Тэхёна обожает. Не то чтобы Чонгук вообще когда-то в этом сомневался. И ботинки, да, все-таки остаются лежать в коридоре совсем не на своем месте. Да и неважно это, пф, ботинки. Зато дома. И Чонгук дома. С Тэхёном. И это самое главное.

Плачут берцы в коридоре,

Но Чонгук совсем не воет.

Ведь теперь он тоже в ванной

И не прогнан тряпкой ссаной.