adulation

adulation

Теплым днем в среду Майк практически заваливается на него сверху. У Уилла есть примерно четыре секунды, чтобы поспешно отложить комикс в сторону, когда Майк падает на него, и они с тихим «ух» погружаются в матрас кровати Майка, а из легких Уилла при ударе выходит весь воздух. — О боже, Майк, — стонет он, и Майк издает приглушенный смешок, прижимаясь к нему всем телом, и похоже, ничуть не смущаясь отсутствием свободного пространства. Уилл извивается под ним, потому что пусть Майк и относительно легкий, но его практически сто девяносто сантиметров роста, длинные конечности и копна взъерошенных волос не сильно помогают Уиллу комфортно разместиться. Майку, однако, кажется, все равно, поскольку он не встает и не уходит, да и Уилл, немного потакая своим желаниям, не отталкивает Майка, как, наверное, следовало бы, а вместо это ладонью крепко прижимает его ближе к себе. Уилл смотрит на голубой потолок комнаты Майка и чувствует дыхание Майка рядом с ним. — Ты в порядке? — Ммм, — красноречиво отвечает Майк, уткнувшись лицом в грудь Уилла, и кажется, он вполне доволен своим расположением. Уилл поджимает губы и ждет, но Майк не предлагает никаких дальнейших объяснений. В те спонтанные и неожиданные моменты, когда Майк нуждался в физическом комфорте, жертвой всегда становился Уилл: Майк притягивал его ближе, растекался по нему, обнимал его, держал его за руку и утыкался лицом в плечо Уилла. Уилл считает, что это одновременно честь и пытка — быть лучшими друзьями. И Уилл, будучи тем еще идиотом, принимает все это безропотно и без возражений, потому что он, конечно, идиот, но он также влюбленный идиот, и если Майк собирается прижимать их тела друг к другу, то Уиллу, вероятно, позволено наслаждаться этим в неплатоническом смысле. Ему позволено на секунду погрузиться в атмосферу легкости, окрашенную фантазиями. Это не делает его ужасным человеком. Возможно. Он надеется. Проходит еще несколько мгновений в тишине, и Уилл моргает. — Окей. В комнате жарко, летний зной проникает сквозь стены и открытые окна, изредка навевая освежающий ветерок. Жар прижавшегося к нему всем телом Майка просачивается сквозь их тонкие летние рубашки — жара становится невыносимее. Погода не благоприятствует настолько тесным объятиям. Однако Уилл не собирается собственноручно рушить момент, даже если ему кажется, что он горит, — по другим, не имеющим отношения к делу, причинам. Его лицо определенно побагровело. Он надеется, — ради собственного достоинства и по другим, совершенно не связанным с этим причинам, — что Майк не встанет в ближайшее время. — Эм, — говорит Уилл, готовый попросить Майка подвинуться, совсем чуть-чуть, просто чтобы у него не было ощущения, что с каждым его вдохом на его груди балансирует вся Азия, потому что — это здорово, правда, но дышать время от времени тоже довольно приятно. — Можешь немного… Майк смещается на середине фразы, стукаясь коленями и задевая волосами подбородок Уилла — щекотно. Но он не отодвигается далеко, ровно настолько, чтобы уткнуться лицом в шею Уилла и перекинуть руку через его живот, чуть ниже грудной клетки, лишая Уилла возможности дышать. Он перекидывает свою длинную ногу через Уилла, и это… И, ладно, — Уилл может это признать — это немного компрометирует. Это немного не платонически. Определенно, это самое интимное, что у них было за последнее время. В этом нет ничего неприятного. На самом деле, — не для протокола, даже если признание придется выбивать из Уилла, — это все же очень приятно. Очень, очень приятно. Уилл не может не обращать внимание на бедро Майка, прижатое к его бедру. Он осторожно сглатывает, яростно краснея, при мысли о том, что его горло находится в непосредственной близости от лица Майка. Возможно, он слышит нервозность Уилла, когда тот с шумом втягивает в легкие свежий летний воздух. Ему приходится прилагать усилия, чтобы дышать ровно. Уилл широко раскрытыми глазами и, несомненно, красными щеками смотрит в потолок. Он пытается подавить внутреннюю панику, когда Майк поворачивается ближе к шее Уилла, прижимаясь носом к его коже, и его теплое дыхание проникает в пространство между шеей и плечом Уилла. Он едва сдерживает дрожь. — Ты уверен, — начинает Уилл и морщится от дрожи в голосе, — что тебя ничего не беспокоит? — Конечно, я уверен, — отвечает Майк мягким голосом в нескольких миллиметрах от уха Уилла. Кажется, он совершенно спокоен и не обращает внимания на медленное погружение Уилла в безумие. — А что? Ты в порядке? Он произносит это, слегка наклонив голову, касаясь губами кожи Уилла, а его пальцы впиваются в рубашку Уилла, совсем чуть-чуть, словно мысль о том, что Уилл может быть чем-то расстроенным, уже вызывает у него беспокойство. Прикосновение кончиков пальцев Майка к его боку и его губ, скользящих по шее, не лучшим образом сказываются на его сердцебиении. — Я в порядке, — выдавливает Уилл несколько пискляво, и в его теле больше не остается места для смущения, после того, как Майк притягивает его еще ближе. — Я просто хотел узнать, что привело к этому. Возникает пауза, и Уилл думает, не перешел ли он какую-то черту, пока Майк не пожимает плечами. — Я не знаю. Я просто думал. Думал. Конечно. Точно. Уилл все время думает, только это никогда не заканчивается тем, что он валится на Майка, как бы ему этого ни хотелось, что — не имеет отношения к делу. Хотя нет, всё же немного имеет значения. Майк такой теплый. Уилл не знает, что с собой делать. Он преодолевает свою очень распространенную неспособность быть неполноценным человеком и спрашивает: — О чем? Вопрос приводит к более продолжительной паузе, такой долгой, что Уилл почти готов подумать, что затронул что-то невысказанное, но Майк не отстранился, продолжая прижиматься к его боку, и все еще дышит довольно ровно, так что он точно не умер. Его последовательное дыхание помогает Уиллу успокоиться, напоминает ему о том, что тоже нужно набирать в легкие побольше воздуха, держать себя в руках и не превратиться в мужчину-катастрофу. Или, насколько он вообще мужчина, как младшеклассник, переходящий в старшеклассника. У него есть водительские права. Это, наверное, говорит о какой-то мужественности. Или о взрослости. Наверное. Тело Майка, прижатое к его телу, служит хорошим напоминаем, что Уилл тоже не умер, ведь — молчание действительно затягивается, и это отчасти заставляет его нервничать, потому что это не был особенно волнующий или наводящий вопрос, но иногда Майк становится… — Почему мы до сих пор не поцеловались? И — черт возьми, может быть, Уилл мертв. — Ты, — тупо произносит Уилл. — Я… что? — Мы, — уточняет Майк, словно речь могла идти о ком-то другом, хотя уточнение все равно приветствуется, потому что мозг Уилла сейчас вышел немного из строя. — Поцеловались. Ты и я. — Да, я… я понял, — хрипит Уилл, и, по его мнению, самое интересное, что ни один из них не сдвинулся с места. Майк по-прежнему прижимается носом к шее Уилла, как бы трется лицом о кожу в области плеча и шеи Уилла, а Уилл застывает на месте, и… Майк слишком спокойно относится к этому. — Хорошо, — говорит Майк, слегка подталкивая, как бы говоря: «И что?» Уилл прочищает горло, которое внезапно стало очень, очень сухим. — Я, э-э-э — быстро начинает он, а голубой потолок все еще смотрит на него сверху вниз. Почему-то внезапно он кажется очень осуждающим. — Наверное, я имел в виду… эм. Зачем? Майк вопросительно хмыкает в кожу Уилла, что немного настораживает, потому что, если уж на то пошло, Уилл — самый здравомыслящий и разумный человек в этом разговоре, что не слишком-то убедительная конкуренция, но все же. — Что значит «зачем»? — фыркает Майк и проводит большим пальцем по боку Уилла, отчего рубашка сминается от круговых движений. — Ты никогда не думал об этом? Лицо Уилла становится свекольно-красным. — Хм. Это, похоже, становится последней каплей, потому что Майк с трудом приподнимается, опираясь на руки по обе стороны Уилла, и он — все еще слишком близко, гораздо ближе, чем кто-либо должен быть, но он — там. Или, здесь. Майк здесь. Его щеки слегка порозовели, и он выглядит мило, даже взволнованным, с растрепанными волосами и темными глазами. Его взгляд всегда был пристальным, таким внимательным, когда он смотрел на Уилла, как будто запечатлевал в памяти каждую деталь. Уилла никогда не смущала тяжесть его взгляда, но сейчас ему кажется, что он вот-вот задохнется под ним, когда лицо Майка нависает над ним вот так. Майк поднимает бровь. — Уилл, — говорит он, и это плохая идея, потому что его имя звучит так сладко в устах Майка, а его рот находится едва ли на приличном расстоянии, и Уилл мог бы — на самом деле мог бы — сделать много вещей, но он благоразумен и добропорядочен, и не планирует делать ничего вообще. Это было бы странно. Майк, не обращая внимания, продолжает. — Ну же. Уилл сглатывает, теребя пальцами подол рубашки. — Я… что? Майк пристально смотрит на него сверху вниз. — Хочешь сказать, что никогда не думал об этом? — спрашивает он, но это звучит так, будто он уже знает ответ. И — это определенно ловушка, потому что хорошего ответа на этот вопрос быть не может. Он не может солгать, не будучи совершенно очевидным, потому что друзья не лгут и все такое, и ясно, что Майк, по крайней мере, думал об этом, независимо от того, попытается ли он сейчас пойти на попятную. С другой стороны, Уилл скорее умрет, чем признается, что да, я несколько раз думал о том, как мы целуемся, и вообще-то надеялся унести это с собой в могилу, так что, если бы ты был так добр отодвинуться, это было бы… — Уилл, — канючит Майк, и он выглядит немного расстроенным, тыча пальцем в руку Уилла, и едва удерживается на ногах, приподнимаясь и почти усаживаясь на Уилла, возвращая его внимание к себе. — Ну же. Сосредоточься. Уилл невольно закатывает глаза, хотя его губы растягиваются в улыбке. — Я сосредоточен. — Тогда ответь мне, — настаивает Майк, снова тыкая в него пальцем, и Уилл испускает протяжный вздох, преувеличенный и наигранный. — Давай. Ответь на мой вопрос. — Какой вопрос? — спрашивает Уилл, явно уклоняясь от ответа. Майк бросает на него недовольный взгляд. — Ты знаешь, — фыркает он. — Если ты… ты когда-нибудь. Ты знаешь. Думал о нас. — Румянец заливает его шею и щеки, и только сейчас, когда он встречается с изумленным взглядом Уилла, его, кажется, охватывает застенчивость. Он прочищает горло. — И поцелуях, — наконец добавляет он. Возможно, просить разъяснений было не очень хорошей идеей, думает Уилл, потому что пристальный взгляд Майка не идет ему на пользу, особенно когда его губы так близко, а слово «поцелуи» действительно вызывает у него в голове несколько гипотетических мыслей, прямо сейчас. Выпалив, он обвиняет во всем Майка. — Может быть. Майк не двигается с места. — Это не ответ. — Может быть, — повторяет Уилл, просто чтобы проявить упрямство. Его губы невольно растягиваются в улыбке, и он готов поклясться, что это не игра его воображения, когда взгляд Майка опускается вниз, а затем снова поднимаются. Майк сощуривает глаза. — Дурак, — заявляет он, но это звучит слишком мягко и нежно, чтобы быть обидным. Улыбка Уилла становится шире, и что-то сладкое и красное расцветает на щеках Майка, чуть розовея по всему телу, и спускаясь к ключицам. Уиллу хочется протянуть руку и прикоснуться к нему. Он прерывисто выдыхает, слишком громко для воцарившейся между ними тишины. Майк поджимает губы и смотрит на него чуть пристальнее — расчетливый, как всегда, умнее, чем кажется. Затем он сдвигается, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы опуститься чуть ниже, — выдох теплого дыхания, — и вдруг между ними почти не остается пространства. Уилл, захлебнувшись, судорожно вдыхает, но Майк не отклоняется назад. Темные волосы закрывают его лицо, тенью ложась на щеку, и Уиллу хочется обхватить его подбородок, притянуть его немного ближе, заправить прядь ему за ухо. Взгляд Майка опущен и напряжен, как это часто бывает, когда он смотрит на него, но избегать сейчас его труднее, потому что бежать некуда. Уилл слишком хорошо чувствует свое тело, слишком хорошо осознает себя: он сжимает руку в кулак и ощущает прикосновение хлопка к ладони, свое слегка сдержанное дыхание, осторожное сглатывание, то как Майк смотрит на происходящее сверху вниз. Он облизывает губы, и Уиллу внезапно хочется оттолкнуть его и убежать, и одновременно целовать, прижимаясь к нему всем телом. Он остается на месте и смутно осознает, что Майк, если уж на то пошло, сидит на нем. Не самое плохое место. Он не может оторвать взгляда от губ Майка. Губы Майка тут же растягиваются в улыбке, такой, какая появляется у Майка, когда он придумывает что-то революционное — самодовольную, знающую, привлекательную, соблазнительную и слишком трогательную. — Уилл, — произносит он так, словно его имя означает что-то еще. Уилл жалеет, что у него нет подушки, чтобы задохнуться. — Майк, — отвечает он, но его голос звучит измученно и хрипло, и он прочищает горло. Майк убирает правую руку, которой он упирался, и чуть сильнее наклоняется на левый бок, где он едва нависает над бедром и торсом Уилла. Его пальцы чуть дрожат, касаясь руки Уилла, обтянутой коротким рукавом и обнаженной кожей. Несмотря на почти тридцати-градусную жару, Уилл быстро приходит к выводу, что надеть рубашку с коротким рукавом было, пожалуй, худшим решением за всю его жизнь. Рука Майка обхватывает его бицепс, ладонь теплая и сухая на ощупь, а кончики пальцев слегка огрубели от перебирания гитарных струн. Его прикосновение нежное, а в голосе слышится что-то невыразимое, когда он спрашивает: — Ты никогда не думал об этом? Это, возможно, худший и лучший день в его жизни. Уилл понятия не имеет, что с собой делать. Это похоже на прыжок с обрыва. Он медленно качает головой, и Майк приподнимает брови. — Я этого не говорил, — бормочет он с пылающим лицом. Майк замирает и моргает. Удивление читается на лице Майка, и Уилл на мгновение задумывается, стоило ли вообще спасать мир, и не слишком ли поздно отправиться назад в Изнанку. Майк совершенно неподвижно нависает над ним, не сводя с Уилла широко раскрытых глаз. Он и так не думает, что сможет заставить себя сдвинуться с места, но эта мысль становится ужасно заманчивой, ведь Майк все еще не двигается, и его лицо все еще розовое, а глаза блестящие и темные, а волосы слегка вьются так, что Уиллу хочется потянуть за прядь, чтобы расправить петлю, а Майк все еще не двигается. Уилл начинает паниковать. — Эм, — говорит он и гримасничает — его голос звучит слишком откровенно, на его вкус. — Ты можешь… Губы Майка мягкие. Его губы, прижатые к нижней губе Уилла, немного потрескавшиеся, тёплые, и он немного странно наклоняет голову, стараясь не раздавить Уилла, складываясь, как оригами странной формы. Дыхание Майка обдувает его подбородок, а колено упирается в бедро Уилла, и Уилл издает приглушенный стон, когда Майк, падая на Уилла, приземляется ему на ногу, но отказывается отодвинуться, лишь наклоняет голову ближе. Секунду глаза Уилла остаются широко открытыми, он не знает, что делать со своим телом, пока Майк не сжимает его руку чуть крепче, и ощущая на себе вес тела Майка, он позволяет своим глазам закрыться. Губы Майка мягкие, немного потрескавшиеся, теплые и нежные; Уилл думает, что в этом есть смысл, что даже сейчас, целуя Уилла, Майк нежен, потому что с Уиллом он редко ведет себя по-другому. Нежность расцветает в нем: в груди, в задней части горла и в ладонях. Он поднимает руки, чтобы прижаться к бокам Майка, чувствует, как опускается его грудная клетка, ощущает прерывистое дыхание. Поцелуй длится несколько секунд, но время такое податливое в его руках, и ему кажется, что он путешествует во времени, и — кто-то где-то сказал, что время относительно, и теперь он это понимает, думает Уилл, потому что могли пройти годы, а он бы так и не заметил. Когда Майк отстраняется, его глаза слегка осоловевшие, и он немного напоминает клубнику. Это мило. Уилл хочет поцеловать его снова. Он не делает этого, а как идиот, здоровается: — Привет. Майк моргает раз, другой, затем ухмыляется, и он выглядит созданным для поцелуев. Теперь Уиллу позволено так думать. — Привет, — повторяет он, и это все любезности, которыми они обмениваются, прежде чем Майк снова наклоняется. Уилл никогда ни с кем не целовался, но он позволял себе думать об этом мимолетно, с чувством вины, поздними вечерами, в те моменты, когда ему казалось, что он может побыть немного снисходительным к себе, и смущенно краснея, фантазировать о первых свиданиях, совместных молочных коктейлях, держаниях за руки и поцелуях на ночь. Тем не менее он никогда ни с кем не целовался, и в голову ему приходили мысли лишь о чмоке, быстром прикосновении губ, но никогда не о соприкосновении их носов, о том, как без всяких раздумий он прижмется к Майку, о тяжести тела Майка на его теле, о том, как по позвоночнику пробежит дрожь, когда Майк медленно проведет языком по его нижней губе, по огрубевшей коже, которую Уилл нервно грыз весь день. Все это было так непривычно, и Уилл думает, что может умереть, если никогда не испытает этого. Он невольно вздрагивает, когда Майк лижет его рот, уткнувшись носом в щеку Уилла, и Уилл думает, что все, через что он когда-либо прошел, стоит этого момента. Он осторожно проводит зубами по нижней губе Майка, и ему кажется, что после этого Майк пытается проглотить его язык. Он издает нечленораздельный звук, и его мозг кажется жидким в черепе, затуманенным и осоловевшим. Он впивается пальцами в кожу Майка, как раз когда тот отстраняется. Воздух, который он вдыхает, одновременно и бодрит, и приносит удовлетворение; и он смутно чувствует, что только что пробежал около километра. Майк выглядит не лучше: дыхание прерывистое, губы красные. Уиллу нужно немедленно поцеловать его снова. — Я думал об этом, — выпаливает Уилл. — Много. Я много раз думал о том, чтобы поцеловать тебя. Майк, в прямом смысле этого слова, загорается, как будто это неожиданно, даже после того, как у него во рту побывал язык Уилла. — О, — выдыхает он довольно. — Это хорошо. Отлично. — Мхм, — отвечает Уилл, потому что его кости словно превратились в желе, а мозг спешит наверстать упущенное. С сидящим Майком на нем, это оказывается гораздо сложнее. Майк облизывает губы, и Уилл обращает на это гораздо больше внимания, чем ему хотелось бы признать. — Я тоже думал об этом, — говорит он, и Уилл не может сдержать улыбку. — Кажется, ты уже упоминал, — поддразнивает он, и лицо Майка, которое медленно возвращалось к привычному бледному, как лист бумаги, снова порозовело. Что-то похожее на гордость вспыхивает в груди Уилла. Они снова смотрят друг на друга, и это приятно — бесстыдно задерживается взглядом на губах Майка, на его щеках, усеянных веснушками, на изгибе челюсти, на острых уголках рта, на выступающем кадыке. Майк почти ошеломляет. — Ты должен поцеловать меня еще раз, — говорит Уилл, потому что, будь проклято чувство собственного достоинства, он больше не может не целовать Майка. — Желательно сейчас. Немедленно. Улыбка Майка яркая и бессовестная, он тихо смеется, кивает, а затем мягким голосом бормочет: — Да, хорошая идея, отличная идея, нам определенно следует… Майк наклоняется к нему. Уилл встречает его на полпути.