— Мы можем поговорить? — Спрашивает Майк. — Вообще-то, я не думаю, что нам есть о чем разговаривать, — Уиллу нужно прекратить это, и немедленно. Он встает и начинает бездумно рыться в одной из своих коробок, надеясь, что Майк уловит слишком очевидный намек, на то, что Уилл предпочел бы делать что угодно, но не разговаривать с ним. — Ладно, — Майк медленно проходит в комнату Уилла. О, господи, нет. — Тогда я перефразирую. Нам нужно поговорить, Уилл.

Глаза Уилла застилают слезы, а нос щиплет от жара. Ему кажется, что он горит, будто он в огне. Но она права — ему не нужно бояться. Она знает, она любит его, и она не уйдет. Остались только слова. И он не должен боятся слов. Если после всего, что он пережил, его одолеет английский алфавит, значит у мира действительно хреновое чувство юмора. Ему просто нужно сорвать пластырь.

— Ну, она также была ужасно красивой, — сознается он со смущенным смешком. — Но это было как смотреть на произведение искусства, понимаешь? Просто смотришь на человека и думаешь: как он вообще существует? Такой уровень… почти благоговения. Уилл думает о Майке на заднем сиденье фургона Аргайла. О его выступающих скулах, о блеске в глазах. О изгибе его губ. И при всем при этом, что-то скрывающим. Как и сказал Джонатан — прекрасная тайна, завернутая в одну из самых замысловатых упаковок.

— Почему мы до сих пор не поцеловались? И — черт возьми, может быть, Уилл мертв. — Ты, — тупо произносит Уилл. — Я… что?  — Мы, — уточняет Майк, словно речь могла идти о ком-то другом, хотя уточнение все равно приветствуется, потому что мозг Уилла сейчас вышел немного из строя. — Поцеловались. Ты и я.

— Нет, правда. Если бы я был девчонкой, — настаивает Майк. Его глаза полузакрыты, радужки покраснели, и кажется, он совершенно не замечает, что Уиллу не по себе от такого вопроса. — Ты бы хотел… [ау, в котором Майк и Уилл накуриваются в пустыне]