Наши тайны

Стефан говорит: — Ну, что уставился? После этих слов всегда начинается всё самое интересное. Ответ никому не нужен; он тонет в грубом и нетерпеливом поцелуе-укусе. Руки Стефана беспокойно мечутся, пока наконец не ложатся мне на плечи, пока холодными пальцами не обхватывают лицо под челюстью, притягивая, прижимая. Я целую его в ответ. Конечно же. Прикрываю глаза, укладываю руки на талию. Теперь мне можно всё. Совсем всё – Стефан нетерпеливо тянет меня в новый поцелуй, но куда там – я отклоняюсь, заставляя его грязно выругаться и потянуться снова. — Какого хрена?! — рычит он, и я позволяю себе улыбнуться. Что за игры?! Стефан достаёт с лёгкостью и целует снова – рвано и жадно, как будто ждал чертовски долго;, на этот раз отвечаю, но медленно, не поддаюсь на его провокации, избегаю замечать раздражение. Он вертится в моих руках, не знает, куда себя деть. Когда я говорю, что могу делать всё, я имею ввиду совсем всё. У Стефана холодная пустая комната, всегда застеленная кровать. Не похоже, что здесь кто-то живёт. Когда мы ложимся, покрывало мнётся, а я испытываю какую-то детскую радость. Стефан, кажется, не замечает ничего, нетерпеливо тянет меня на себя. Мне можно всё — Стефан любит, когда его душат, шлёпают или кусают, он так мстит себе, потому что ненависть сжирает его изнутри постоянно. Потому что ему кажется, что он заслужил боль и только боль. Я мучаю его долгими поцелуями, потому что люблю его настолько же, насколько он себя ненавидит. Он ложится, поднимая руки над головой, впиваясь пальцами в сухую ткань одеяла. Это наше условие – что бы ни случилось, он не трогает себя. Я медленно расстегиваю куртку, поднимаю чёрную водолазку так, чтобы он мог уцепиться за край зубами, снимаю штаны и трусы. И целую. Много, долго. Целую грудь, прохожусь по контурам шрамов, целую напряжённый живот, опускаясь всё ниже и ниже, целую бёдра разведенных ног, которые он разводит ещё шире. Ноги мелко дрожат, когда я провожу языком от самого основания бедра и почти до колена, а сам Стефан подаётся вперёд тазом в весьма недвусмысленном жесте. Рано. Я смотрю на влажные красные скулы, смотрю на блестящий от пота лоб, на сведенные у переносицы брови, на потемневшую от слюны ткань водолазки, на то, каким бессмысленным стал его взгляд. Он беспорядочно гуляет по моему лицу, потолку и стенам. Стефан любит, когда грубо и быстро, и чем грубее, тем лучше. Я долго подготавливаю его. Так, как будто мне самому давным-давно не снесло крышу от колом стоящего в узких штанах униформы члена. Вокруг всё липкое от смазки, химически пахнет малиной; он слабо мычит, прикрывает глаза, я избавляюсь от своей одежды. Когда я делал всё это в первый раз, то казался себе до смешного неловким, — сейчас же все мои движения точно выверены. Сначала Стефан слегка напрягается, но быстро привыкает, беспорядочно-рвано двигается мне навстречу. Я навязываю ему медленные и глубокие движения, он стонет, теряя спасительную чёрную ткань водолазки, запрокидывает голову, сжимает руками пододеяльник. От его стонов у меня в голове становится совсем пусто и лихорадочно горячо. Сложно понять, в какой момент я все-таки срываюсь, когда движения становятся быстрее, когда я прижимаюсь ближе. Перед тем, как кончить, Стефан крепко обхватывает мою талию ногами и прижимается близко-близко, а, когда кончает – запускает руки мне в волосы, тянет на себя, горячо и влажно целует. Ну кто бы тут сдержался? Несколько долгих минут мы лежим в обнимку, ощущая приятную усталость во всём теле. Эти мгновения кажутся мне самыми честными. Потом, конечно, Стефан закуривает, хмуро говорит, что я улыбаюсь как последний придурок, и усердно избегает моего взгляда. Улыбка и в самом деле выходит дурацкая, но я совершенно точно ничего не могу с этим поделать.