Залечивая раны

— Кавех, пожалуйста, ложись спать, — аль-Хайтам, прислонившись плечом к дверному проёму, стоит на пороге комнаты Кавеха, которая в последнее время служила ему лишь рабочим кабинетом. Правда, в ней он всё равно проводил больше времени, чем в ставшей их общей спальне аль-Хайтама. На его слова Кавех не реагирует: либо действительно не слышит, увлёкшись чертежом, либо предпочитает игнорировать вместо того, чтобы последовать полезному совету. Аль-Хайтам выжидает ещё несколько мгновений, наблюдая за тем, как Кавех со сосредоточенным лицом выводит карандашом на бумаге линии, которые однажды превратятся в прекрасные здания — в этом он не сомневается. Так же, как он не сомневается в том, что его любовнику нужен немедленный отдых. — Кавех, — всего одно слово, но аль-Хайтам добавляет в него столько угрозы, что любой другой человек на месте Кавеха не осмелился бы ослушаться. — Я работаю, — коротко отвечает Кавех, и аль-Хайтам отчётливо слышит раздражение в его голосе. Он уверен, что оно вызвано недосыпом и переработками, а не отношением к нему. — Я вижу, — соглашается аль-Хайтам и прежде, чем он успевает добавить что-либо ещё, Кавех продолжает: — Тогда почему бы тебе не перестать меня беспокоить и заняться своими делами? Аль-Хайтам уже чувствует подступающую головную боль. Он опускает скрещенные на груди руки и медленно отстраняется от дверного проёма. Он делает несколько шагов вперёд и быстро преодолевает расстояние, отделяющее его от Кавеха. Тот даже не поднимает на него взгляд, так что аль-Хайтам просто останавливается у него за спиной и рассматривает чертежи. Затем он тихо вздыхает и кладёт руки на напряжённые плечи архитектора, начиная их массировать — всё равно карандаш в его пальцах неподвижно застыл над бумагой. Кавех позволяет прикасаться к себе всего несколько мгновений, прежде чем передёргивает плечами, сбрасывая с себя чужие руки. — Я же попросил тебя не мешать, — он делает паузу. — Мне нужно сдать этот чертёж через два дня. — Именно поэтому я хочу, чтобы сейчас ты отдохнул, а завтра продолжил с новыми силами, — спокойно объясняет свою точку зрения аль-Хайтам. — Аргх, ты не понимаешь!.. — Кавех зарывается ладонью в уже растрёпанные волосы — наверняка он не раз повторял этот жест раньше. Он откладывает карандаш в сторону, вскакивает со стула, так что его ножки неприятно скрипят по полу, и поворачивается лицом к аль-Хайтаму. Под глазами Кавеха пролегли тёмные круги, и потребуется некоторое время, чтобы его лицо снова выглядело свежо. Их взгляды пересекаются, но в обоих отражается твёрдая непреклонность в своих намерениях. — Я и так уже несколько раз переносил сроки, мне буквально делают одолжение, так что я должен не только закончить вовремя, но и сделать работу в наилучшем виде. Это вопрос принципа и моей гордости, и я должен показать все свои умения. Если проект одобрят, я смогу какое-то время пожить спокойно на заработанные деньги и отдохнуть. — Кавех, я не могу смотреть, как ты так загоняешь себя сейчас, — аль-Хайтам принимает эту тираду Кавеха, но тем не менее остаётся при своём мнении по этому вопросу.  — Тогда не смотри, — холодно бросает Кавех и возвращается на свой стул. Его плечи грустно поникли, но он всё равно хватается за карандаш и делает пару штрихов на бумаге. — Иди спать без меня. — Я не хочу спать без тебя, — аль-Хайтам произносит это мягко, стараясь вложить в свой голос всю любовь и нежность, которую он испытывает к Кавеху, даже несмотря на их словесную перепалку, — лишь бы его удалось уговорить отдохнуть. — Извини, но придётся. Мне надо работать. — Тогда я заставлю тебя. — Ты не имеешь права! — Кавех полностью забывает о своём деле. Вместо этого он поворачивается к аль-Хайтаму, и его пылающий гневом взгляд будто пытается прожечь в нём дыру. Аль-Хайтаму кажется, что в любой момент Кавех набросится на него, но тот лишь встаёт, демонстративно проходит мимо и застывает перед выходом, как будто вспоминает, что это его комната и он имеет полное право здесь оставаться. Тогда он просто хватается за ручку двери и выразительным жестом руки указывает аль-Хайтаму выйти. Этот разговор ни к чему ни привёл, кроме как к обиде. Аль-Хайтам старался сделать как лучше, но, похоже, выбрал неправильные методы. Ему жаль, что так вышло, с этим нельзя поспорить, но в этот раз он одержал безоговорочное поражение. Лучше всего и правда было просто уйти. Он подходит к Кавеху, чьи плотно сжатые губы подрагивают, будто он вот-вот заплачет, и тянется к нему, чтобы оставить поцелуй в щёку на ночь. В последний момент Кавех отстраняется от него, и аль-Хайтаму кажется, будто в алых глазах он видит неприязнь, но тот уже опускает голову, всё ещё указывая рукой на выход. Аль-Хайтам лишь вздыхает. — Спокойной ночи.  Кавех молчит. Аль-Хайтам уходит.

***

Аль-Хайтам выжидает не слишком много, но и не слишком мало: час или два, не позволяя себе полностью погрузиться в сон. Он надеется, что Кавех всё же как минимум сделал перерыв, поэтому встаёт с кровати и бесшумно вновь возвращается в его комнату-кабинет. Лампа больше не горит, и он обнаруживает Кавеха в кровати — он так и не пришёл спать к нему, видимо, затаив слишком сильную обиду. Аль-Хайтам готов извиниться и показать, что не злится, поэтому и пришёл. Он приподнимает край одеяла и заползает в постель, прижимаясь грудью к чужой спине и перекидывая руку через его бок. Ровное дыхание Кавеха через какое-то время нарушается — он просыпается, явно недовольный вторжением. Аль-Хайтам успевает оставить лёгкий поцелуй на шее Кавеха, прежде чем тот отодвигается и неловко пытается оттолкнуть его. Аль-Хайтам прижимает его обратно к себе, его рука заползает под рубашку Кавеха и нежно гладит плоский живот. — Побудь так немного. — Ты так хотел, чтобы я поспал, а теперь, когда именно этим я и занимаюсь, ты пришёл мне мешать, — бурчит Кавех, и, хоть напряжение в его теле от присутствия аль-Хайтама не проходит, он уже не так активно сопротивляется. — Зато я могу помочь тебе расслабиться — это тоже часть отдыха. — Аль-Хайтам слегка улыбается и двигает бёдрами так, что самой чувствительной частью своего тела скользит по ягодицам Кавеха. — Ах ты!.. — Кавех цепляется в руку аль-Хайтама, которая его обнимает, но аль-Хайтам подсовывает под него другую руку, которая уже опасно опускается к паху Кавеха. Аль-Хайтам прижимается ещё теснее, а потом внезапно чувствует, как Кавех заметно расслабляется, так что он даже немного удивляется этой перемене. — Ладно, если хочешь это сделать — делай это нормально, — Кавех вздыхает и разворачивается к нему лицом. Они практически не видят друг друга в темноте комнаты, но аль-Хайтам слышит его разъярённое дыхание. Рука Кавеха на ощупь поднимается к лицу аль-Хайтама, чтобы подушечками пальцев обвести его черты.  Аль-Хайтам находит его губы своими, и то, что он представлял себе как нежный поцелуй, быстро превращается в яростное столкновение губ, в котором Кавех перенимает инициативу и практически подавляет все попытки аль-Хайтама контролировать ситуацию, кроме как отвечать так же страстно. Конечно, аль-Хайтам позволяет это Кавеху. Он бы позволил ему всё на свете — даже то, как тот прикусывает ему губу, явно вымещая таким образом всё своё недовольство их вечерним конфликтом. Вкус крови неожиданно неприятно отзывается на языке — аль-Хайтам привык чувствовать его во время сражений с пустынниками, а не во время занятий любовью. Тем не менее он не разрывает их контакт, только чувствует, как сам распаляется от тех чувств, которые пытается передать ему Кавех. — Какой ненасытный… — неосознанно шепчет аль-Хайтам, чем очевидно вызывает недовольство Кавеха: тот с силой тянет его губу. Своим поведением Кавех не оставляет ему места для нежности, поэтому вместо того, чтобы мягко прижать его к себе, пальцы аль-Хайтама крепко вцепляются в его талию. Его нога властно скользит между бёдер Кавеха, и колено прижимается к его паху, так что он слышит сорвавшийся с губ Кавеха тихий стон. Он замечает замешательство Кавеха, и на короткое мгновение ему даже удаётся перехватить инициативу, но его любовник быстро приходит в себя и нападает с удвоенным усердием. Аль-Хайтам и вовсе разрывает поцелуй, но Кавех не тянется к нему, чтобы возобновить его, только тяжело дышит и немного ёрзает на постели. Тогда аль-Хайтам губами плавно опускается к линии челюсти Кавеха, вызывая у него мурашки по телу, и медленно переходит к шее, а когда его зубы смыкаются на мягкой коже, он слышит, как Кавех резко втягивает воздух. Довольно ухмыльнуться ему мешает только занятый рот, и он продолжает в том же духе, увлечённо оставляя метки на чувствительной шее. Кожа Кавеха довольно тонкая, и следы на ней появляются быстро и наверняка продержатся долго, но сейчас это их беспокоит меньше всего. Аль-Хайтам кусает его острые ключицы, выглядывающие из-под рубашки, которую тот даже не переодел, прежде чем лечь спать. Этот дурацкий предмет одежды мешает ему покрывать поцелуями-укусами другие участки кожи, например, покатые плечи и вздымающуюся грудь, и розовеющие на ней соски. После нескольких сумбурных попыток ему всё же удаётся раздеть Кавеха под его тихие вздохи.  Руки аль-Хайтама ложатся на тёплый изгиб обнажённой талии, и Кавех, скорее всего, неосознанно, прижимает своими руками его голову ближе к себе, в то время как новый укус уже бесцеремонно расцветает на груди. Его выразительные стоны подначивают не останавливаться, и аль-Хайтам обхватывает губами набухший сосок, ловко играет с ним языком, пока тот не становится твёрдым, и только тогда он прикусывает кожу вокруг него, а потом с удовольствием втягивает в рот. Кавех в его объятиях дрожит и что-то неразборчиво шепчет, пока аль-Хайтам настойчиво вылизывает его тело.  Аль-Хайтам знает, что на самом деле Кавеху многого не надо, чтобы возбудиться. Он чувствует это коленом, прижимающимся к Кавеху, но ничего не делает, чтобы облегчить его участь — разве что не убирает свою ногу, об которую тот трётся. Видимо, в какой-то момент аль-Хайтам увлекается ласками слишком сильно и прикусывает нежную кожу особенно болезненно, потому что Кавех как будто вспоминает, что он был зол и что аль-Хайтам вообще-то снова умудрился довести его своими словечками. Даже сейчас, когда он мог бы спать или даже работать, аль-Хайтам находит способы выводить его из себя. Его ладони, до этого ласково обнимавшие затылок и шею аль-Хайтама, внезапно сжимаются в кулаки, и пальцы путаются в серых волосах, тянут за пряди, так что аль-Хайтам непроизвольно вскидывает голову. В его потемневшем взгляде нет удивления — только нескрываемое вожделение и готовность принять любой каприз Кавеха. Он выжидающе смотрит в алые глаза, и Кавех злится от того, что тот не чувствует ни капельки сожаления о своём поведении.  Кавех отпускает его волосы и принимается стягивать его рубашку — пусть не он один будет здесь уязвимым и обнажённым, пусть жар их тел не останавливают какие-либо преграды. — Кавех… — выдыхает аль-Хайтам, когда их разгорячённые тела соприкасаются, и Кавеха выводит из себя, с какой нежностью он это произносит. Он понимает, что всё это время его только дразнили, проверяли на прочность, растягивали удовольствие, когда он так сильно был возбуждён и нуждался в большем. Аль-Хайтам совсем его не жалел, и это было несправедливо. Кавех тянется к штанам — ему даже не важно, к своим или аль-Хайтама, — лишь бы они наконец перешли к чему-то большему.  — Не торопись, у нас ещё есть целая ночь. — Аль-Хайтам перехватывает его копошащиеся ладони и помогает себе сам, стягивая с себя одежду. — Если ты не забыл, мне ещё надо работать, — чтобы добавить выразительности своим словам, Кавех произносит это громким шёпотом, но последующие пререкания замирают в воздухе, потому что аль-Хайтам переворачивает его на спину, а сам нависает сверху. Именно из этой позы он помогает Кавеху тоже избавиться от штанов, уже успевших немного намокнуть в паху. — Из нас двоих память здесь лучше у меня, — серьёзно отвечает аль-Хайтам и не может сдержать смешок, когда видит лицо архитектора, на котором изумление смешано с истинным гневом, и не ясно, покраснело оно от злости или неконтролируемого возбуждения. Кажется, будто он вот-вот замахнётся рукой и ударит его, но вместо этого его тонкие пальцы вцепляются в плечи аль-Хайтама, а короткие ногти немного глубже необходимого погружаются в кожу.  Аль-Хайтам всё ещё ухмыляется, когда приставляет набухший член к сжатой дырочке Кавеха. — Прямо так?! — недовольно шипит тот и пытается выбраться из-под крепкого тела аль-Хайтама. — Разве это не то, чего ты хочешь? — хоть аль-Хайтам и замирает, его руки останавливаются на талии Кавеха, не позволяя тому сбежать. Кавех, явно преодолевая смущение и не желая соглашаться с правдой, всё же отвечает: — Я не против грубого секса, но это уже чересчур. — Он закрывает глаза и отворачивает лицо, на которое падают светлые прядки волос, словно до глубины души обижен недалёкостью аль-Хайтама. Будто если тот правда не способен понять простых истин, то им нечего здесь делать. Аль-Хайтам вздыхает, отнимает одну руку от приятного изгиба талии Кавеха и двумя мозолистыми пальцами касается его недовольно сомкнутых губ. — Лижи, — командует он, и Кавех распахивает глаза. Его рот раскрывается в изумлении, и аль-Хайтам, быстро воспользовавшись ситуацией, проталкивает пальцы в тёплый рот.  — Мнх… — Кавеху ничего не остаётся, кроме как послушаться ради своего же блага, и аль-Хайтам даже не вздрагивает, когда ему в отместку прикусывают подушечки пальцев. Спустя некоторое время они так увлекаются, что Кавех даже забывает, что был чем-то недоволен. Аль-Хайтам не перестаёт толкаться пальцами в его влажный рот, увеличивая скорость и постепенно добавляя к двум пальцам третий. Язык Кавеха двигается по кругу, его губы опухают, а стоны становятся рваными, ведь его рту кое-что мешает издавать внятные звуки. Их бёдра трутся друг об друга, и даже без проникновения эти ощущения кажутся невероятно приятными. Аль-Хайтам не обращает внимания, как чужие ноготки царапают его лопатки, он весь увлечён зрелищем перед ним: тем, как в блаженстве изогнуты брови Кавеха, как подрагивают его ресницы и как затуманен его взгляд, но больше всего он восхищён этим умелым ртом, который так старательно работает для него. Аль-Хайтаму нужна вся его сила воли, чтобы вытащить пальцы и прекратить это очаровательное представление. Конечно, просто слюны им не хватит. Конечно, Кавеху будет больно. Но они оба как минимум сделали вид, что попытались все эти проблемы предотвратить, и ночь была жаркой и страстной, и они всё же любили друг друга, так что аль-Хайтам без промедления приставляет свои пальцы, обильно смоченные слюной, к тугому колечку мышц. Кавех вздрагивает, стараясь расслабиться, его ногти уже без стеснения царапают чужие лопатки, пока аль-Хайтам настойчиво проталкивает первый палец внутрь.  — Тише, тише… Словно нехотя, Кавех пускает его в себя, и впервые за ночь ласки аль-Хайтама не яростные укусы и засосы, а действительно помощь в облегчении процесса. Он гладит свободной рукой бока и бёдра Кавеха, целует его линию челюсти и вспотевший висок, и уже второй палец победно массирует напряжённые стеночки. Кавех вскрикивает и, кажется, кусает его плечо, на котором наверняка останется заметный след, но это позволяет отвлечься от того, как третий палец наконец заполняет его. Как бы осторожно аль-Хайтам ни старался действовать, совсем не помогало то, что Кавех неуёмно извивался под ним, и он не мог понять, вызвано это было дискомфортом или чрезвычайным удовольствием. Возможно, это не тот вопрос, которым ему следует сейчас задаваться, но всё же то, как Кавех очаровательно прикусывает нижнюю губу от переизбытка чувств, не даёт ему покоя. Аль-Хайтам считает, что всё же может подумать немного и о себе в этой ситуации. Его член болезненно ноет от тягучего возбуждения, внизу живота всё переворачивается от жгучего нетерпения. Только Кавех вызывает в его теле такую необычную реакцию, и это кажется ему невероятным и восхитительным. Только его томно закатанные глаза заставляют сердце биться чаще, только его вздымающаяся от непрерывных стонов грудь вынуждает трепетать всё его естество. Кавех неизменно разжигает в нём тот яркий огонь, который обычно накрепко заперт в глубинах его души. То, как тело Кавеха развратно реагирует на его —  и только его прикосновения, — заставляет опасно вспыхивать внутри него искры, грозящие превратиться в огромный пожар. Потушить его можно только страстным поцелуями, и громкими стонами, и признаниями в любви, и удушающими объятиями — или же это разожжёт его ещё больше. Как бы он ни старался наспех подготовить Кавеха, этого в любом случае было недостаточно. Поэтому он больше не собирается заставлять ждать их обоих ещё дольше — хотя было удивительно, что Кавех до сих пор не кончил как минимум раз, ведь обычно подобные активные стимуляции быстро доводили его до предела. На этой мысли он тоже не задерживается надолго, ведь сил терпеть практически не оставалось, — аль-Хайтам несколько раз проводит ладонью по стволу своего члена, небрежно размазывая по нему выступившую белую жидкость. Пальцами одной руки заботливо придерживая дырочку Кавеха раскрытой, а другой рукой придерживая член, он осторожно приставляет головку ко входу. Его член так требовательно пульсирует при соприкосновении, что аль-Хайтам не сдерживает гортанный стон, чуть ли не превращающийся в глухое рычание. Ещё немного, и он будет внутри Кавеха, сможет овладеть им целиком и полностью, и тот безоговорочно примет его и поделится жаром своего тела. — Постарайся сейчас расслабиться. Кавех кивает ему куда-то в плечо и цепляется за него, словно за спасательный круг, когда аль-Хайтам совершает первую попытку толкнуться внутрь. Не удивительно, что он входит туго, и приходится делать короткие перерывы, чтобы они оба могли сполна привыкнуть ко всем ощущениям: приятным и неприятным одновременно. Стоны Кавеха короткие и приглушённые и сопровождают каждый новый толчок. Расцарапанная спина не будет для аль-Хайтама сюрпризом с утра, как и синяки на талии Кавеха, за которую он с силой его удерживает, чтобы тот хоть и непроизвольно, но не так активно сопротивлялся проникновению. Наконец они занимаются любовью. Да, аль-Хайтам всё ещё чувствует обиду и раздражение Кавеха в его поведении по тому, как тот иногда отстраняется от поцелуев. Как с таким же рвением, как и он сам, кусается в ответ, как будто бы нарочно сжимает сильнее и без того тугие стеночки своего ануса, чтобы аль-Хайтаму было тяжелее задать определённый темп своим движениям. Но всё же он по-прежнему с ним в одной постели, всё так же не преминет оставлять собственные метки на нём, и именно это заставляет аль-Хайтама толкаться глубже и не останавливаться. Каждый толчок словно пронзает тело электрическим током — достаточно приятным и возбуждающим, чтобы хотеть ещё и ещё, чтобы практически потерять контроль над собой, своими действиями и ощущениями. Кавех тоже начинает получать удовольствие — это видно по тому, как меняется его лицо и выразительность стонов с того момента, как аль-Хайтам входит в него достаточно глубоко, чтобы постоянно касаться простаты. Прозрачные дорожки слёз вытекают из распахнутых глаз Кавеха, смачивают длинные ресницы, и аль-Хайтам находит мгновение, чтобы осторожно стереть их с его лица подушечками пальцев. Кавех встречается с ним взглядом — поволока возбуждения исчезает из них, и остаётся только напускная обида — и дрожащими губами яростно шепчет: — Ты зверь. Аль-Хайтаму хочется в голос засмеяться, и он едва сдерживает этот порыв. Пожалуй, это было точным его описанием в эту ночь. Если он хищник, то Кавех — его идеальная жертва: всё его отчаянное сопротивление сводится к нулю, когда он в умелых и сильных руках аль-Хайтама, который не собирается его выпускать. Кавех так же трепещет под ним, как загнанный в угол оленёнок, и его стоны словно молят о пощаде, которую аль-Хайтам не планирует ему давать. Их занятие любовью сейчас похоже на отчаянную борьбу за право на победу, за то, чтобы доказать, кто из них прав — это их извечная война, ведущаяся и днём, и ночью. Каждая оставленная царапина или укус являются неоспоримыми боевыми доказательствами любви, отметкой превосходства одного над другим — и напоминанием на ближайшие несколько дней о произошедшем столкновении. Аль-Хайтам подхватывает ногу Кавеха под колено и с необычайной ловкостью переворачивает его податливое тело набок. Кавеху теперь не за что цепляться, кроме как за взмокшие простыни, которые он беспрестанно комкает пальцами. Рука аль-Хайтама бесстыдно блуждает по его поднятой ноге: царапает ногтем тонкую кожу под коленом, сжимает мякоть бедра Кавеха, прихватывает его сочную округлую ягодицу. Упругость его тела пьянит аль-Хайтама, хочется овладеть каждым его кусочком, прочувствовать каждую его часть, присвоить и никому не отдавать.  Под новым углом толчки выходят немного другими: он входит глубже, отчего ощущения становятся ярче, а вместе с ними и увеличивается скорость движений. Кавех под ним всё ещё не сдаётся, но аль-Хайтам уверен: ещё немного, и Кавех сможет кончить прямо так, не прикасаясь к себе. Захлёбываясь в наслаждении, он как будто вовсе забывает, что может прикасаться к себе, словно все его силы уходят на то, чтобы выдерживать напор аль-Хайтама. Его твёрдый член подрагивает, явно отображая желания хозяина, с розовой головки уже давно стекает предэякулят, испачкавший белые простыни и обнажённое тело. Аль-Хайтаму кажется, что он видит на его упругом животе проступающие очертания собственного члена, когда входит особенно глубокого, и это зрелище его завораживает. Шептать приторные нежности сейчас было бы ошибкой, которую аль-Хайтам не совершает: вместо это он только у себя в голове повторяет мысли о том, как Кавех красив в своей уязвимости, как прекрасен его срывающийся голос и как внутри него хорошо и жарко. В любой другой момент он бы сжимал Кавеха в своих объятиях и зацеловывал бы его покрасневшие щёки, но сейчас он только вдалбливается в него без остановки, оставляя ласковые слова только в своём воображении. Аль-Хайтам чувствует, что сам неминуемо приближается к своему пределу. Внизу живота закручивается невероятное томное чувство, требующее скорого высвобождения, всё его тело охвачено напряжением. Он с лёгкостью отпускает удерживаемую на весу ногу Кавеха, отчего тот снова заваливается на спину, а его руки безвольно следуют за движением тела. Аль-Хайтам допускает небольшую поблажку за то, что Кавех всё это время так восхитительно и беспрекословно его принимал: он сам освободившейся рукой обхватывает его член, на что Кавех отзывается протяжным стоном — как будто он только и ждал этого прикосновения. Аль-Хайтаму хватает всего несколько движений рукой вдоль изогнутого ствола члена Кавеха, чтобы тот кончил первым. Всё его тело содрогается и изгибается, пространство комнаты заполняет его звонкий вскрик — аль-Хайтаму кажется, что прежде он не слышал такого отчаянного звука из уст Кавеха, — и белёсые капли обильно расплескиваются повсюду. Кавех, наконец получив долгожданную разрядку, заметно расслабляется на простынях, отчего у аль-Хайтама получается входить в него плавнее и с большей лёгкостью. Он знает, что ему самому осталось совсем чуть-чуть, чтобы вслед за Кавехом получить дозу наслаждения, поэтому в последние толчки он вкладывает всего себя. Наконец аль-Хайтам замирает. Он не сразу обращает внимание, что на несколько секунд перестал дышать, а его глаза сами по себе крепко зажмурились. Тело пронзает та же волна удовольствия, которую прежде ощутил на себе Кавех, и он хочет продлить эти восхитительные мгновения, продолжая оставаться внутри. Его сперма до краёв заполняет мягкие стенки, небольшое её количество уже вытекает наружу, и он, словно завороженный, наблюдает за струйками, прокладывающими свой путь между ягодиц. Усталость, накатившую на него, невозможно передать словами. Ему требуется некоторое время, чтобы восстановить сбившееся дыхание. Кавех тоже постепенно приходит в себя, весь растрёпанный и раскрасневшийся, с цветущими по всему телу багровыми метками. Их взгляды пересекаются, но глаза Кавеха не выражают ничего, настолько произошедшее опустошило его восприятие реальности. В то же время аль-Хайтам медленно вытаскивает свой обмякший член, и сперма ещё больше вытекает из растянутой дырочки Кавеха. Его мышцы, лишённые опоры, несколько раз сокращаются, выталкивая из себя жидкость.  Аль-Хайтам думает, что съел бы Кавеха заживо прямо здесь и сейчас. Вместо этого он заставляет себя подняться и найти салфетки, чтобы хотя бы немного прибраться за собой. Это особенно необходимо потому, что совсем обессиленный под его напором Кавех уже умудряется провалиться в такой необходимый ему сон — тот самый, на котором так настаивал аль-Хайтам, а затем сам же нарушил его, так вины архитектора в этом совершенно не было. Как заботливый любовник, аль-Хайтам делает всё, что может, прежде чем самому заснуть, сжимая Кавеха в своих объятиях.

***

Первое, что чувствует аль-Хайтам, когда просыпается с утра, — это тепло Кавеха под боком и ломоту во всём теле. Он быстро вспоминает, как они полночи терзали друг друга — яростно и без остановки. Возможно, сейчас пришло их время зализывать раны.  Солнце проникает в комнату сквозь радужный витраж на окне, оставляя разноцветные пятна на стенах и потолке. С улицы доносится приглушённое пение птиц. Незаконченные чертежи так и лежат на столе со вчерашнего вечера, напоминания о причине произошедшего. Аль-Хайтам решает ещё немного полежать и понаблюдать за Кавехом. Если честно, тот выглядит ужасно. Мешки под глазами так никуда и не пропали, если не сказать, что стали больше, вдобавок ко всему на всех возможных участках его кожи виднеются засосы и укусы, которые будут ещё долго болезненно проходить. Аль-Хайтам отводит волосы с его лица, потом осторожно гладит по плечу. Кавех морщится во сне, но не спешит из него вырваться. Неожиданно на аль-Хайтама накатывает чувство, похожее на стыд: он не помнит, чтобы когда-то вёл себя так агрессивно в постели. Он быстро прогоняет это ощущение: всё же не было похоже, что Кавеху что-то не нравилось, значит, всё в порядке. Наконец архитектор просыпается. Он открывает глаза с очевидной неохотой: сказывается накопившаяся усталость и активно проведённая ночь. При виде аль-Хайтама рядом он выдавливает из себя слабую улыбку. Аль-Хайтам тянется к нему, чтобы оставить лёгкий поцелуй на его губах, и не встречает сопротивления.  — Будешь вставать? — спрашивает аль-Хайтам, всё ещё не отстраняясь от него. — Я бы хотел ещё поспать… — Слова Кавеха сопровождаются сладким зевком, который у него не получилось сдержать. — Разве тебе не нужно было работать? — Аль-Хайтам знает, что бьёт по больному, но всё равно не может сдержаться от колкого замечания. — Аргх, ты последний человек, от которого я хотел это услышать!.. — Кавех отталкивает его от себя, а затем они оба смеются. — Я сделаю кофе. — Когда аль-Хайтам встаёт с кровати, боль отзывается в каждой клеточке его тела. — Хотя, пожалуй, стоит сначала принять душ… — И намазаться целебной мазью, — заканчивает за него Кавех. — И намазаться целебной мазью, — соглашается аль-Хайтам. Когда они заканчивают с душем, они снова встречаются на кровати Кавеха. Аль-Хайтаму кажется, что той небольшой баночки, полученной от Тигнари, которую он держит сейчас в руках, не хватит им на двоих, поэтому он решает начать обработку ран с Кавеха. На его светлой коже каждая метка отчётливо выделяется, и, когда он прикасается к первой, Кавех недовольно шипит. — Потерпи, — просит аль-Хайтам, размазывая пальцем густую смесь. — Да уж придётся, — вздыхает Кавех и покорно позволяет наносить на себя столько лекарства, сколько потребуется.  Прикосновения аль-Хайтама аккуратные, его пальцы двигаются осторожно — уж теперь он не совершит промашку. С таким же рвением, с каким он оставлял все эти засосы, он сейчас обрабатывает их, чтобы хотя бы немного облегчить боль. Спина и грудь Кавеха быстро становятся блестящими от мази, и аль-Хайтам постепенно переходит к его ногам.  — Здесь… — пальцы аль-Хайтама ненавязчиво замирают между его бёдер, и он бросает на Кавеха вопросительный взгляд. — И здесь тоже, — разрешает Кавех, после чего немного откидывается на постели, чтобы его любовнику было удобнее обработать самую пострадавшую часть тела. Кавех непроизвольно морщится, когда обильно смазанный палец довольно легко входит внутрь, и только теперь они понимают масштаб нанесённого ущерба. Тем не менее Кавеху жаловаться не на что: аль-Хайтам двигается внутри него медленно, но с определённым усердием, и Кавех подбадривает его слабой улыбкой. Напоследок аль-Хайтам целует Кавеха в плечо и чувствует на своих губах горечь мази, и уже повеселевший Кавех падает на постель, вслед за чем раздаётся его возмущённый стон. — Эй, теперь твоя очередь помогать мне, — напоминает ему аль-Хайтам, укладываясь рядом. — Да-да, сейчас, — тянет гласные Кавех и потягивается сам. Им всё же хватает одной баночки на двоих.