Lonely pup

      Сынмин тяжело прислонился к стойке на заправке, его тело было измотано. Его желудок болезненно скручивало, и волны жара расходились по нему, заставляя его чувствовать, что он сгорает изнутри. Он едва мог сосредоточиться, его разум был затуманен тупой болью, которая отказывалась утихать. Флуоресцентные лампы над головой мерцали, бросая резкий свет на потертый линолеум. Каждый звук — гул холодильника, жужжание неоновой вывески снаружи — казался усиленным, раздражая его и без того изношенные нервы.         Было уже за полночь, а это означало, что официально наступил его день рождения. Но эта мысль не подняла ему настроение. Единственное, чего он ждал с нетерпением, был маленький торт, купленный им ранее и спрятанный в глубине холодильника дома.         Это должно было быть тихим праздником, чем-то только для него. Мысль о том, чтобы сесть после смены, зажечь одну свечу и, может быть, просто может быть, найти утешение в этом простом действии, была единственным, что заставляло его пережить эту бесконечную ночь.         Но даже это теперь казалось далеким, так как боль в животе вспыхнула снова, на этот раз острее, и ему пришлось схватиться за стойку, чтобы удержаться. Его мысли блуждали, несмотря на его усилия сосредоточиться на рутинных задачах перед ним.         Он не мог перестать думать о Чонине, о той ссоре, которая их разлучила. Чувство вины терзало его, и он не мог избавиться от ощущения, что совершил ужасную ошибку. Боль от потери Чонина была как постоянное давление в его груди, и она только усиливалась. Но он скучал не только по Чонину. Он скучал и по стае — по теплу их присутствия, по тому, как они заставляли его чувствовать, что он не так одинок в этом мире. Он жаждал этого сейчас, больше, чем когда-либо.         Но он знал, что Чонин, вероятно, ненавидел его после их ссоры, и, соответственно, стая тоже должна была. Он оттолкнул их всех, и теперь он платил за это цену. Одиночество было сокрушительным, и он чувствовал, что балансирует на грани чего-то темного и подавляющего.         Дверь заправки звякнула, вырвав Сынмина из раздумий. Вошла женщина, направляясь к проходам. Она была Омегой, рассеянно заметил Сынмин, запах был безошибочным. Она двигалась с непринужденной уверенностью, ее глаза сканировали полки, как будто искали что-то конкретное.         Сынмин заставил себя выпрямиться, пытаясь стряхнуть с себя головокружение, которое нависло над ним, словно туман. Женщина подошла к стойке с несколькими вещами, поставив их на пол и вытащив кошелек. Но когда она взглянула на него, выражение ее лица изменилось, глаза слегка сузились, когда она глубоко вдохнула.         «Ты в порядке?» — спросила она, ее тон был пронизан беспокойством. «Ты выглядишь не очень хорошо».         Сынмин попытался выдавить из себя успокаивающую улыбку, но это было больше похоже на гримасу. «Я в порядке, просто немного устал», — пробормотал он, и его голос показался ему грубым.         Но женщина не выглядела убежденной. Вместо этого она наклонилась немного ближе, ее нос дернулся, когда она уловила еще один запах, его запаха. Ее глаза слегка расширились, и она издала тихий, понимающий звук. «О, милая, почему ты работаешь во время своей презентации?»         Сынмин моргнул, в его усталом уме промелькнуло смятение. «Презентация?» — повторил он, не совсем понимая, что она имела в виду.         Она нежно улыбнулась, в ее взгляде читались жалость и немного удивления. «Твой жар, дорогая. Скоро начнется, не так ли? Я чувствую его по тебе. Ты вся горишь».         Слова обрушились на Сынмина, как грузовой поезд, и внезапно все встало на свои места. Боль в животе, жар, то, как он чувствовал, что он разваливается изнутри наружу, — все это теперь имело смысл. Он представлялся. Осознание заставило его пошатнуться, смесь страха и неверия захлестнула его.  

      Как он не распознал этого раньше?

Как он мог так не обращать внимания на собственное тело?

        Женщина протянула руку, утешая его. «Тебе действительно нужно отдохнуть, а не работать в таком состоянии. Кстати, ты сделаешь Альфу очень счастливым своим запахом. Он такой сладкий — как праздничный торт».  

Торт на день рождения.

        Слова повисли в воздухе, скручивая что-то внутри Сынмина, что и так было болезненно туго. Он почувствовал, как его желудок скрутило, и волна тошноты накрыла его. Не поэтому ли он был так зациклен на идее своего праздничного торта? Не потому ли, что его тело жаждало чего-то, кого-то, чтобы успокоить боль, которая становилась все сильнее?         Он не хотел этого — не хотел нуждаться в ком-либо, не хотел полагаться на Альфу или даже на стаю в чем-то столь первобытном и неконтролируемом. Но чем больше он пытался это отрицать, тем сильнее его тело кричало об облегчении, об утешении, о ком-то, кто снял бы это бремя с его плеч.         Взгляд женщины смягчился с пониманием. «Тебе пора домой, милый. Это не то, с чем ты должен разбираться в одиночку».  

Один.

        Это слово затронуло струну глубоко внутри Сынмина, отозвавшись эхом в пустоте, где укоренились все его сомнения и страхи. Но разве не этого он хотел? Быть одному, не нуждаться ни в ком? Так почему же мысль об одиночестве теперь пугала его больше всего?         Сынмин оцепенело кивнул, его мысли были запутанным беспорядком смущения и страха. Он успел поблагодарить женщину, когда она ушла, но слова показались ему пустыми. Он остался стоять там, осознание того, что с ним происходит, погружалось все глубже и глубже, пока не стало казаться, что он тонет в этом.         Ему нужно было отработать смену, вернуться домой, съесть этот торт и притвориться, что все в порядке. Но даже эта маленькая, утешительная мысль теперь казалась далекой, затмеваемый знанием того, что грядет, чего он не сможет избежать.         Ночь тянулась, и Сынмин не мог избавиться от ощущения, что все выходит из-под контроля. Страх того, что его ждет впереди, терзал его, и он не мог не задаться вопросом: если он оттолкнул всех, кто будет там, чтобы поймать его, когда он, наконец, упадет?

------

      Сынмин едва мог сосредоточиться, когда он выходил из заправки, его разум был затуманен болью и страхом. Его ноги казались свинцовыми, каждый шаг давался с огромным усилием, пока он шел по пустым улицам. Гнетущее тепло, исходящее от его тела, было невыносимым, каждая его волна высасывала из него последние силы. Он никогда не чувствовал себя таким слабым, таким полностью истощенным. Его дыхание было прерывистым, а зрение затуманилось, когда он боролся, чтобы удержаться на ногах.         Все, о чем он мог думать, это вернуться домой. Еще несколько кварталов, и он сможет рухнуть в безопасности своей квартиры.         Мысль о его кровати, о маленьком торте, который он купил для себя, была единственным, что заставляло его двигаться. Но даже это казалось далекой мечтой, когда он наконец добрался до своего здания, возясь с ключами, его руки неудержимо дрожали. Каким-то образом ему удалось открыть дверь, спотыкаясь, ввалившись внутрь и закрыв ее за собой дрожащим толчком.         Подъем по лестнице в его квартиру казался бесконечным, с каждым шагом ему казалось, что он пробирается через зыбучие пески.         К тому времени, как он добрался до своей двери, он был почти на коленях, все его тело кричало в знак протеста. Боль в его животе стала невыносимой, жгучая боль, которая скручивала и поворачивала, заставляя его задыхаться. Его кожа была слишком горячей, как будто она была в огне, и комната, казалось, вращалась вокруг него.         Он едва успел открыть дверь, рухнув на диван, как только вошел внутрь. У него даже не было сил дойти до кровати. Его тело было тяжелым, отягощенным истощением и невыносимой жарой, которая поглощала его изнутри. Он свернулся калачиком на диване, схватившись за живот, когда рыдание вырвалось из его горла.         Так не должно было быть. Он всегда хотел быть Бетой, жить жизнью, свободной от хаоса и первобытных побуждений, которые приходят с бытием Омегой. Он никогда не хотел этого — этой боли, этой потребности, этого неконтролируемого желания, которое теперь грозило разорвать его на части. Он провел всю свою жизнь, подавляя это, притворяясь, что этого не существует, и теперь все это рушилось вокруг него.  

И он был в ужасе.

        Его рыдания становились громче, когда он сворачивался в клубок, страх грыз его, подавлял его. Он не знал, что делать.  

Он этого не хотел. Он ничего этого не хотел.

        Как раз когда отчаяние начало затягивать его, он услышал это — звук кулаков, стучащих в его дверь. Шум был резким и настойчивым, посылая толчок ужаса сквозь него. Его обостренные чувства уловили отчетливый запах Альф — множество Альф, их запахи смешивались в пьянящую, подавляющую смесь, от которой у него свело живот. Они все были за его дверью, привлеченные к нему, к запаху, который он источал, запаху, который он не мог контролировать.         Дыхание Сынмина сбилось, когда новая волна страха нахлынула на него. Он мог чувствовать их запах, мог почти чувствовать тяжесть их присутствия, давящего на него.         Каждый запах был сильным, мощным, и он наполнял его страхом, которого он никогда не знал прежде. Он хотел, чтобы они ушли, нуждался в том, чтобы они ушли, но их стук становился только громче, отчаяннее, и это создавало у него ощущение, будто он попал в ловушку кошмара, от которого не может проснуться.         Его разум метался, мысли сбивались друг с друга в хаотичном беспорядке. А что, если они сломают дверь? А что, если они проникнут внутрь? Он был слишком слаб, чтобы отбиваться от них, слишком истощен, чтобы даже думать здраво.

 Он не хотел этого, не хотел, чтобы его взяли, не хотел быть Омегой.

        Слезы теперь лились свободно, рыдания сотрясали его тело, когда он вжался лицом в подушки дивана, пытаясь заглушить звук.  

      Он был напуган, очень напуган, и никогда еще не чувствовал себя более одиноким.

        Реальность его положения была удушающей, холодной, жесткой правдой, от которой он не мог убежать. Он оттолкнул всех, и теперь не было никого, кто мог бы ему помочь, никого, кто мог бы защитить его от того, что происходило.         И все же, как бы он ни боялся Альф за дверью, как бы он ни ненавидел то, как его тело предает его, была маленькая, отчаянная часть его, которая хотела позвать на помощь. Он хотел Чонина, хотел стаю, хотел, чтобы кто-то пришел и спас его от этого кошмара.         Стук в дверь продолжался, неумолимый, каждый стук посылал ему новый укол страха. Он больше не мог этого выносить, не мог выносить, как его тело предает его, не мог выносить мысль о том, что может случиться, если они войдут. Он глубже зарылся лицом в подушки, его рыдания были приглушенными, но не менее интенсивными.         Сынмин чувствовал, как он падает по спирали, страх, смятение и боль смешиваются во что-то невыносимое. Он был потерян, полностью и окончательно потерян, и он не знал, как найти дорогу обратно.         Он знал только, что не хотел этого — не хотел быть Омегой, не хотел быть одиноким, не хотел бояться.         Но по мере того, как стук в дверь становился громче и настойчивее, Сынмин с тошнотворным страхом осознавал, что у него может не быть выбора.