Роковая бутылка

      Сентябрь окрасил город на Горхоне в оранжево-золотые тона, облив этим цветом не только ветки деревьев, но и на тротуары, скамьи и потемневшую от начинающихся морозов траву. Несмотря на первые заморозки, степь пока не планировала засыпать ещё около полутора месяцев — начинался самый сезон цветения твири, травы, горький запах которой разливался по всему городу. Люди судачили меж собой, что воздух может сделаться таким густым, что пару раз вздохнёшь, да в обморок брякнешься — настолько особенным и резким был этот запах. Из твири в это время начинали вовсю гнать твирин — алкогольный напиток, столь любимый местными работягами и приехавших из столицы архитекторов братьев-Стаматиных, а, в особенности, Петра Стаматина, который пытался забыться в этом зелёном напитке. Только брат его, Андрей, мог знать причину такого состояния и, вероятно, знал, да только держал в тишине, да при себе.       В кабаке старшего близнеца в это время начали дорого покупать травы — чёрную, бурую и красную твирь, савьюр, сечь, белую плеть — все они годились для производства алкогольного напитка, вкус которого был не менее горьким, чем запах самих трав. Вот и Артемий Бурах после того, как наварил тинктур, пришёл в кабак, чтобы продать оставшиеся, неиспользованные стебельки, которые ещё вчера колыхались на вольном ветре. Подошёл к стойке, выложил товар, да стал оглядываться по сторонам, пока бармен оценивал растения и считал, сколько придётся выложить монет врачу за проделанную работу. В глаза первым делом бросился сидящий на диване владелец кабака — Андрей сидел со скучающим видом; возможно, он тосковал по дракам, в которые так обожал впутываться. А может, он просто утомился глядеть на однообразный танец степнячки, выглядевшей в этом притоне, как синица в клетке: она танцевала от сердца, каждое движение её ласкало воздух, но ступни не щекотала трава — она не мяла землю, не давала червям путь в небо.       И однообразие, видимо, медленно, но уверенно обручем сдавливало голову и грузом оседало на плечи хозяина кабака. Раньше он ходил навещать брата, чтобы развеяться, но наступил полный карантин, и ему было строго-настрого запрещено покидать заведение, и запрет этот дал сам Данковский — главный распорядитель антиболезненных мер. А дело было так: всегда обожал Андрей нарушать закон, никто ему не авторитет — ни Судья Каин, ни Сабуров, ни Хозяйки — он не считал верным слушаться их, а уж запреты старого однокашника Даниила казались ему детским лепетом. Одним тёплым осенним днём собрался Андрей проведать брата, дык Данковский остановил и по обыденному вычурно-вежливо начал говаривать:       — Ты, Андрей, заканчивай к брату ведаться. Я здесь врач и только я могу ходить по всем районам. Знаешь, что произошло с того момента, как ты в последний раз ходил к Петру? Заболел он. Поэтому прошу тебя — не ходи к нему. Если узнаю, что ходил — лечить его не буду ни за что. И Бураху накажу, и Рубину, чтобы не лечили.       И всё. И сел с тех пор Стаматин на диван. Своим здоровьем он бы всегда рискнул, отдал бы его за брата, ровно, как и жизнь свою, но Петра опасности ни за что подвергнуть не мог. Никогда не простил бы себе смерти брата, ведь, пока жив Пётр, жив и сам Андрей.       Наблюдал Артемий, как напряжённо хмурит брови Стаматин, как с силой, скованной яростью, сжимает кулаки, видел, как напряжённо набухают вены у того на шее. Ему явно нужна была разрядка. Запрет, связавший ему руки, терзал изнутри, буравило и буждоражил возбуждённый разум. Скучающий взгляд Андрея поднялся, обвёл стойку и остановился на Бурахе. Он изучал врача в тишине мыслей, а после, поднялся с дивана, да подобрался поближе к посетителю, словно пантера в засаде, к захватившему его внимание.       — Эй, степняк, — развязно обратился он к Артемию. — Поиграем мускулами?       Бурах сверху вниз оглядел вставшего перед ним Стаматина, упёршего руки в бока и гнусно ухмыляющегося. Мельком перевёл взгляд на бармена, но тот уже успел отвлечься на бочонки с твирином. Вернул взгляд к Андрею. Вопрос показался Артемию довольно странным — он ведь ничего плохого, а уж тем более задевавшего эго хозяина кабака, не сделал. В чём же тогда причина?       — Поиграй, да только мне на танцовщиц приятнее смотреть, — парировал Бурах и, взяв деньги со стойки, хотел было направиться к выходу, однако Андрей встал прямо перед ним, выставив руку перед собой — останавливал.       — Не глупи, вижу достойного бойца в тебе. Рука у тебя крепка, для драки хороша. Неужели испробовать не хочешь?       — Не сегодня. Дел полно, знаешь ли. Врачевать надо, мор на дворе — минута промедления и десятки новых заболевших, — очередная попытка направиться к двери была сорвана хозяином кабака.       — Человеком больше, человеком меньше… Давай потягаемся, кто больше людей сгубит?       — Я — хирург, — серьезно ответил Артемий, глядя в глаза надутому, самоуверенному, как индюк, Андрею, пытаясь максимально ужесточить свой взгляд. — Я им сохраняю жизни, а ты мне сейчас в этом мешаешь.       — Ну так убери меня с пути, — уголки губ Стаматина нагло растянулись в гнусную улыбку — он явно пытался вызвать Артемия на драку. — Ты ведь парень рукастый.       — Дай пройти, тэнэг! Не мешай врачу, пока по-хорошему прошу. Не нарывайся.       Вместо слов говорили глаза Андрея: в них распылалась искра задора, предвкушение надвигающейся драки, удовольствие от гнева Бураха. Как же чесались его кулаки…       — Ты ведь знаешь, как меня называют? Яргачином, мясником, — продолжал попытки урезонить или вразумить Андрея Артемий. — Раз уж люди так говорят, то стоит их послушать.       — Да, да, «тот, кто батю своего порешал», — палец Андрея твёрдо уткнулся в грудь врача. — А я — Стаматин-злодей, и тоже люди меня так нарекли. От чего же нам не помериться тогда силой?       — Достал ты меня, Стаматин-злодей, понимаю теперь Данковского, который смог тебя усмирить только после угрозы. Драки хочешь, так? — разум Артемия начал затуманиваться яростью, вылившийся в то, что врач взял ворот белого плаща Андрея, да подтянул того ближе к себе.       В помещении повисла тишина. Бармен выглянул из-за стойки, безучастно смотря на зачинающуюся драку — он, видимо, привык к данному явлению. Посетители удивлённо вытаращили глаза: врач хочет бить простого человека!       Вместо словесного ответа, в скулу Артемия врезались побитые костяшки Андрея, да с такой силой, что место удара обожгло тупой болью, а лицо скривилось, как после дольки лимона. Тогда уже ярость полностью затуманила разум Бураха: «Ну, Стаматин, пёс, держись!». Хватка на вороте Андреиного плаща ослабла. Артемий занёс руку для удара — точного, ошеломляющего и мощного, такого, чтобы мгновенно проучить хозяина кабака и его желание буч. Но, незадача — Стаматин ловко отвёл руку степняка и ударил его в открывшийся беззащитный живот. Съеденный накануне батон с молоком подкатили к горлу. «Издевается, шудхэр…Ну, ничего… Задам трёпку…».       Теперь Бурах не ограничился только мысленными ругательствами — резко подняв голову, ударил затылком по подбородку Стаматина — последний прикусил язык. Следующий удар пришёлся Андрею в рёбра — послышался сдавленный, резкий выдох. Артемий выпрямился, выставил перед собой кулаки, следил за движениями хозяина кабака, а тот, в свою очередь, начинал ловко, как хищник, двигаться. В блок из предплечий врезалась тяжёлая рука, далее начались весьма неудачные попытки прорвать его. И только заметив, уличив момент, когда Андрей на долю секунды сбился, хорошенько вмазал по его лицу. Голова Стаматина резко развернулась в сторону, а по подбородку потекла красная струйка — губа была разбита. Достаточно.       — Давно собственной крови не пил, — восхищённо подметил Андрей, пальцами убирая алую каплю, зависшую на подбородке. — Молодец, степняк, уважил.       — Получил, что заслужил, — костяшки на правой руке покраснели, тупая боль отдавалась в них.       — Ты, брат, не серчай, — рука Андрея приземлилась на плече Артемия после парочки лёгких похлопываний ладонью. — Приходи после дел своих снова в кабак, твирину изопьём, о жизни потолкуем. Может, чего о брате о моём расскажешь — как там Пётр? Не могу боле ждать. Измучился в неведении сидеть.       После глубокого, полного усталости вздоха, Бурах кивнул владельцу кабака и поспешил выйти. Сколько времени он потерял там, в этом твириновом притоне, подвале для обиженных жизнью? В любом случае, следовало бы зайти к Ларе, к ласковой Форельке, ведь она обещала накормить врача. Ещё Александр Сабуров просил зайти — снова поймал «убийцу» отца. Да и Стах в последнее время что-то темнит со своей версией панацеи…

***

      Лара вместо сытного обеда предложила Бураху план по расширению «Дома Живых». Очень ей хотелось сделать его обособленной крепостью для всех нуждающихся. Надобна ей только бочка с водой. Да только он ей отказал — сейчас вода для всех ценный ресурс. Кто знает, какие последствия в будущем будет иметь данный поступок Артемия? Не станет ли он медвежьей услугой? Единственное он уже знал чётко — Лара сильно огорчилась. Ну, ничего, пообижается, да перестанет.       Сабуров снова ошибся, назвав убийцей Исидора Бураха какого-то степняка. Как сознался последний — он всего лишь своровал краюшку хлеба, а об убийствах и думать не мог. Насколько же сильно не справляется со своей работой главный жандарм Горхонска, что незаслуженно обвиняет первых попавшихся людей в столь страшных деяниях? И всё же, степняк направил вектор поиска в нужное русло — говорил, что видел, как Исидор с Симоном Каиным в степь ходили яму копать, да тайно всё делали. Рассказ объяснял наличие земли под ногтями умершего отца… И всё же, главный вопрос не решён — кто убийца?       Со Стахом ситуация оказалась ничуть не легче. Рубин сидел на складах, забившись в угол, руки его были измазаны кровью. В последнее время он занимался разработкой панацеи, но материал оказался непонятным, странным, спрятанным за белой шторой, из-под которой, казалось, лилось белёсое свечение. Сам патологоанатом много не сказал по ситуации, ответил лишь, что устал, да что Уклад Артёмов за ним охотится, преследует, изжить со света хочет. И действительно, у входа поджидали четверо одонгов, которых пришлось порешать.       Никуда больше Бурах не ходил — устал смертельно, да и есть хотелось, чувствовал, как желудок сам себя съедает. В Берлогу он не пошёл, хотя и было до неё ближе идти. Ноги сами понесли его по рельсам, а дальше налево, через дыру в кирпичном заборе и прямо к кабаку, внутри которого почти никого не было — лишь бармен всё так же стоял за стойкой, да парочка засевших в углах алкоголиков. Даже степная танцовщица, вероятно, пошла в свою каморку отдыхать, и то не мудрено — часовой бой недавно пробил два часа ночи.       Стаматина в зале не было. Лишь, когда Артемий подошёл ближе к стойке, бармен гаркнул: «Пан Стаматин, врачеватель вернулся!». А что, удобно! И колокольчика на стойке ожидания не требуется. В ожидании Бурах стянул с себя тяжёлую сумку, набитую новыми травами, таблетками, да безделушками для детей, присел на табурет, сложил руки в замок перед собой и опустил на них голову. Он переваривал день, думал о том, что сделано и что не сделано. Особенно задумался над вторым пунктом — чувствовал, что забыл что-то, но не мог вспомнить что… Работа в больнице, Лара, склады, Ноткин, кабак, травы, Андрей… Сердце неприятно сжалось — вспомнил, что забыл! Про Петра то! Про Андреиного брата-близнеца. И как теперь быть? Врать? Небылицы о визите придумывать? Н-нет, уж больно чутко Стаматин чувствует Стаматина.       По лестнице спустился вальяжно Андрей, раскручивая конец пояска своего плаща в руке; он явно успел пропустить парочку рюмок твирина, пока Артемий занимался своими многочисленными делами. Подошёл сзади, положил крепкую руку на плечо Бураха. Последний в свою очередь напрягся, нервно дёрнулся от неожиданного и не особо желанного прикосновения.       — Приветствую снова, — хозяин кабака сел рядом, положив одну ладонь на стойку. — Что о Петре разузнать довелось? Как он там? Ещё держится на своих двоих?       — Слушай, Андрей, — после тяжелого вздоха мягко выдавил из себя врач, морально готовясь либо к гневным речам, либо к очередной драке, в которой он вряд ли сможет снова выйти победителем. — Ты пойми, много людей я повидал сегодня, половину города исходил… Да забыл про Петра совсем. Брови Стаматина напряглись, сам он громко и резко выдохнул, отвернув голову от собеседника, крепко сжал кулаки — костяшки побелели, вены вылезли, словно корни над землей, — а после мерно их разжал. Постучал пальцем пару раз по стойке — бармен мигом смекнул, поставил рюмку перед ним. Одним быстрым глотком осушил Андрей горячительный напиток, скривился то ли от жжения внутри, то ли от попадания спирта на разбитую губу.       — Губу жжёт? — спросил Артемий, пытаясь разрядить обстановку, а главным образом напряжение архитектора.       — Пустое…       — Ты её после драки обработал-то? У меня руки не стерильные.       — Пустое же, говорю! Себя мне не жалко, а вот если что с братом случится… Не дай Бог, или кто там ещё с небес командует, заболеет хворью этой, — взгляд хозяина кабака помрачнел.       Его пьяный разум метался среди событий, произошедших с неделю назад — долбаная чума, отсутствие поездов, скорый дефицит всего подряд… Многое свалилось на Горхонск. Многое предстояло ему пережить.       — Твирин будешь? — тихо, почти шёпотом нарушил тишину мыслей Андрей, прямо смотрел он в глаза Бураха. — А-то я совсем как нерадивый хозяин, совсем забыл гостю предложить своё добро.       — Не откажусь.       Бармен достал ещё один гранёный стакан, наполнил его зелёной жидкостью, горько пахнущей травами, подвинул ближе к врачу. Стакан Андрея был заново наполнен.       — За твоё здоровье, доктор! — Стаматин поднял бокал, и мужчины, чокнулись стаканами, да сделали по глотку.       Они сидели совсем рядом друг к другу, между их плечами с трудом могла протиснуться раскрытая ладонь, если её взять в положении горизонта. Тишина зала разбавлялась постукиванием чужих стаканов о поверхность столов, да тяжёлыми вздохами людей, ежедневно теряющих всё больше и больше надежды на светлый исход. Атмосфера тяготила, плавно обнимала всех своей тёмной дланью, закутывала в чёрную марлю беспомощности и неизвестности. Всех, кроме бармена, да сидящих у стойки врача и архитектора. Бармену, казалось, совсем дела не было до того, что происходит снаружи — болезнь? голод? смерть? — это совсем не важно. Таинственной он был фигурой. Всегда в приподнятом настроении, всегда бодрый. Он явно был лишним в этом городе тоски и безумия.       Каким бы светлым пятном не была зона у стойки, общая тяготящая энергетика проникала, окрашивая золотистый свет радости в серый, ртутный и рутинный. Этой переменой возбудилось в Андрее желание поскорее скрыться от этого, убежать с бутылочкой твирина под подмышкой, а, возможно, и с новым собеседником, гостем, чтобы разбавить одиночество, а так же, чтобы не чувствовать груз надвигающегося алкоголизма. Поворотом головы он заметил на яргачине схожие эмоции — на островатом лице читалась усталость, в лёгкие морщинки забились пыль и копоть, что в последние дни быстро разлеталась от заводских труб; вероятно, Артемию хотелось бы хоть с часок посидеть в спокойствии, не думая о смертоносной болезни, бесконечных рядах больных и криков умирающих от которых, хочешь — не хочешь, а стыла кровь в жилах. Но коли пришёл в кабак к Стаматину, а не в свою берлогу, можешь, Артём, позабыть про спокойствие — сегодняшний твой вечер принадлежит Андрею.       Мягко ткнув локтем в рёбра сидящего рядом врача, Стаматин вскочил со стула, жестом выпросил дополнительную бутылку твирина у бармена, совсем новую, не вскрытую, и поманил Бураха указательным пальцем, чтобы тот следовал за ним. Повёл его Андрей в коморку, находящуюся на полэтажа выше питейного уровня. Интерьер в ней был ровно такой же скудный и блёклый, как и в остальных домах Горхонска: слева впритык к двери стояла кровать на полтора места с железной рамой, у её изножья стояла забитая хламом чёрная лакированная тумба; сбоку от кровати, ближе к тумбе, стоял небольшой столик. Закрыв дверь, Андрей перенёс столик чуть ближе к середине кровати, усадил гостя и разлил по стаканам зелёный напиток. Промочив горло, мужчины занялись разговорами, да такими, что и боком не затрагивали эпидемию, бушующую, словно буря, снаружи. Говорили об одонгах, в особенности об их происхождении и их особом чутье к травам, о причинах называния кабака — почему именно «Разбитое сердце», — о детях на складах, о давних друзьях, о танцах степнячек, мясе, хлебе и ещё о многом другом. Твирин в бутылке неумолимо двигался к окончанию — ещё раза два по стаканам разлить и совсем закончится. А разговоры всё шли и шли дальше; настало время излюбленной темы пьяных разговоров — любви.       — Какая уж тут любовь, когда каждый второй твердит мне, что я в крови город утоплю? Мне — единственному в этом городе менху, единственному в этом городе яргачину, — чуть кивая головой, пьяно изливался Артемий; ему Самозванка такое чаще всего твердила, и как же слова её под дых дали — говорит, реку крови родной, любимой крови прольёшь.       — Плюнь ты на них, брат, им ума не хватает, они вон в сказания и верят поголовно. Чушь это всё собачья, вот что.       — Солидарен полностью с тобой. И Данковский тоже согласен, говорит, не на-уч-но.       Приглушённый смех отразился от пустых побелённых стен, за ним последовал звон стекла и дружеское опустошение стаканов. Хорошо было отрезать свой светлый островок от общего океана упадка, колыхающегося снаружи.       — И всё же, что есть по-твоему любовь?       И Бурах задумался. Ему больно трудно было ответ дать на этот вопрос. За последние дни, да что уж, года, он будто поржавел — все механизмы в большом его сердце не двигались, стояли на месте, ждали, пока кто-нибудь своим теплом и заботой окись смоет.       — Думаю, прежде всего, — Артемий немного запнулся в мыслях, приостановил поток слов. — Любовь — это, прежде всего, забота. Знаешь пацана, светловолосого такого, конопатого… Спичку? Так вот люблю паршивца этого, хоть и не мешало бы ему уши начистить за проказы, да рот с мылом вымыть за речи.       — Добро, брат, — Стаматин облокотился о кровать. — А как же шуры-муры с бабьём?       — Ох…       И снова был вовлечён в думы Бурах. «Спрашивает сначала, что такое любовь, а потом всё к сексу сводит…» — даже не обращая внимания на эти мысли, думал он о том, что при учёбе дел до девушек не было, а сейчас… Сейчас тем более. Одни болезни на уме, сочетания трав, планы и нужды, такие простые, как сон, голод и жажда.       — Сейчас не увлечён этим, скажу тебе. Другое на уме сейчас у меня.       — Дык ты что, получается, не тронутый? Да-а, брат, бабу тебе надо хорошую и поскорее. Как же жить и не знать, каковы на вкус женские прелести?       Бурах лишь глухо хмыкнул, в попытке вежливо посмеяться над чужой шуткой — будет он ещё выслушивать претензии заядлого бабника. Слухи вокруг интимной жизни Стаматина ходили по Горхонску всякие: одни говорили, что он около раза в неделю растлевает по степнячке, другие, что девки сами к нему приходят, да так часто, что от этого самого его редко видно. Подтвердить или опровергнуть эти слухи Артемий не мог по причине занятости и полного отсутствия интереса к данной теме.       — К твоему сведению, я давно не девственник.       — А что же ты тогда смущаешься, как ягнёнок?       Обжигающий, острый взгляд Бураха стрельнул из-под бровей.       — Я ж тебе сказал, что я работой занят! Нет у меня времени на это.       Раскатистый, душевный смех Андрея, казалось, затмил собой все внешние звуки, доносящиеся из-за закрытой двери, при этом хозяин кабака звонко хлопнул ладонью по собственному бедру. Безусловно, он знал, что у Бураха совершенно не было времени на сторонние дела. Хотелось просто над ним поиздеваться, понажимать на его кнопки.       — Ладно, брат, понял я тебя, — отмахнулся Андрей. — Тёмный ты лес.       — Это я тёмный лес…? Издеваешься надо мной что ли, Стаматин? Давай уж я тогда тебя к себе в подручные возьму? В равных будем.       — Не-е-ет, благодарствую за предложение… Однако...может ты того? По мужикам? — раскатистый смех Андрея снова заполнил собой комнату. — От того и времени у тебя на дамочек нет. Но ежели так оно, тогда я с тобой тут в ловушке — сам к себе в спальню запустил, ещё и напоил.       Какое издевательство! Артемий совсем помрачнел, зокнул с внутренней обидой на Стаматина, а тот, казалось, и не планировал прекращать давить, да насмехаться.       — А ты счёл бы меня достойным для того, чтобы со мною трахнуться? — ни толики смущения не был на лице Андрея, только одна большая издёвка. И что ему говорить? Да и нужны ли слова? Легче вдарить ему по челюсти, тогда он, вероятно, успокоится. Тогда поймёт, что не стоит слишком развязывать язык. Но сил на драки не было, на оры тоже, поэтому Артемий без слов поднялся с кровати и поспешил развернуться к двери. Тихо, без проблем уйти — было самым доступным и логичным решением. И, как и утром, Стаматин снова помешал.       — Ну чего ты раскис? — спросил Андрей, крепко обхватив запястье Бураха. — Я же шуткую.       — Недружелюбный ты хозяин.       Сильно дёрнул руку Андрей и прям-таки заставил Артемия упасть рядом с собой на кровать, а пока врач лежал на спине, залез на него сверху. Взгляд архитектора был полон игривости, дерзости и чего-то тёмного в глубине, казалось, будто он радовался тому, что голыми руками укротил быка, а, в данной ситуации, Медведя. Упёрся руками по сторонам от головы Бураха; смотрел тому прямо в глаза — несобранный, пьяный взгляд, испуганно бегающие по лицу Андрея зрачки, да слабое своё отражение в глазах Стаматина.       — Нравишься ты мне, Бурах. Интересный ты человек. Слишком мягкий для прозвища «мясник».       О Боже… Снова началось. Да оно и не заканчивалось, не успело. Снизу-вверх было для Артемия смотреть совсем непривычно. Но в появившейся близости он заметил расширенные зрачки и красноватые белки глаз Андрея, чувствовал, как несёт от него спиртом и горечью трав. И губы у него сухие.       — Чего ты от меня хочешь, в конце концов? Отпускать не хочешь, сел на меня. Не можешь успокоиться от того, что в драке я победил? Хочешь теперь морально задавить?       — Обижаешь…       И что только было в сумбурной голове Андрея? Какие мысли сейчас плескались в зелёном океане твирина? Дерзость сменилась какой-то нежностью в глазах, невиданной никем, явно, кроме Петра, в то время как игривость никуда не делась. Как же он был похож на кота: ласковый, но жестокий, нежный, но и опасный. До безумия опасный. Возможно, только Пётр и знал, как работает мышление брата. Надо было всё-таки к нему зайти…       Новый всплеск волн в голове Стаматина — его ладонь легла на щёку Артемия; горячие пальцы тронули светлую щетину, а после расползлись — большой палец направился к левому уху, а остальные пальцы устремились к правому — ладонь же лежала на подбородке. И ещё ближе Андрей приблизился к лицу.       — И глаза у тебя слишком светлые, слишком добрые для убийцы… Да не ёрзай ты! Дай лишь хорошенько тебя рассмотреть…       Артемий сдался. У него больше не осталось сил на сопротивление, хотя взгляд ужесточился, пытался выказывать свои непреклонность и неудовольствие. А Андрей всё так же нависал сверху, держа руку в том же положении, слегка сжимая щеки врача и всё смотрел и смотрел, изучал каждый миллиметр лица Бураха: и нос, и губы, и глаза.       — Интересно, а на вкус ты такой же нежный? — и губы Стаматина бесстыдно легли на губы Артемия.       Это было совсем неожиданно для Бураха — как ситуация вообще могла перейти к такому? Уму непостижимо. И, казалось, правда Андрей «изучает» его вкус — водил языком по нижней губе перед тем, как нырнуть между складок. Внутри Артемия всё сжалось, руки сами по себе сложились в кулаки и потянулись в груди архитектора, чтобы того оттолкнуть, отлепить, да что угодно, лишь бы не это.       Грудь Стаматина на толчки не реагировала, стойко выдерживала каждый тык, да и на толчки ногами, корпус Андрея так же не отвечал. Рука архитектора потянула нижнюю челюсть Артемия — язык углубился, нырнул под ряд зубов, ласково коснулся языка Бураха. Такими темпами, казалось, Стаматин достигнет его желудка, даже вскрытие применять не придётся.       — М-да, Бурах, ты как девка — жмёшься подо мной, пытаешься оттолкнуть, да только это ещё больше раззадоривает, — горячо говорил Андрей на ухо после того, как прекратил свой поцелуй. — И не только меня, как я понимаю…       Он сел прямее, поёрзал бёдрами взад-вперёд дразняще, ощутил нечто твёрдое у таза Артемия, нечто, чего с минуту назад не было. Смущение густо окрасило щёки врача в пунцовый цвет, а сердце заколотилось с увеличенным темпом; и думал Артемий: «Кто же здесь из нас двоих в ловушке?».       — Жалко мне тебя, брат, — Андрей взял ладонь Бураха свою, прижал её к одной из своих крепких грудей. — Может, и правда отлюбить тебя сейчас? А-то ты занятой вон какой, другого времени может и не быть боле…       Агрессивно и живо замотав головой в знаке «нет», врач всё так же тихо лежал, не оказывая никакого сопротивления. «Да что же со мной такое?» — пронеслось украдкой в голове, но хмель проклятый своё дело делал — «Страшно, жутко, но… Может всё-таки…?». Андрей рассмеялся, не совсем не так, как раньше нахально, а уже добрее, да всё сидел сверху. Какой же азарт он начал ощущать каждой своей клеточкой тела — покорить! Вот что он хотел, просто под себя поджать, доказать свою силу. Прав был Бурах насчёт исхода драки — не может Андрей успокоиться.       — Что же ты молчишь? Так понравился я тебе, что язык проглотил? Хочешь всё-таки узнать, каково быть любовником Стаматина?       — Нет… Я просто…       — Ох, просто молчи. Молчи и раздевайся.       Зелёные руки твирина напару с возбуждением обвили голову, нежно её сдавили — все мысли Артемия в одно мгновение пропали, все сомнения и метания куда-то исчезли. Корпус сам приподнялся, найдя опору в локтях, а ладони зашевелились на одежде. Постепенно миру являли себя живот, плечи, руки. Абсолютная победа для Стаматина, теперь уж никакого сопротивления и в помине не будет. Покорён, но пока не полностью. Ноги, бедра и пах Артемия оголил Андрей, губами лаская каждый открывающимся ему участкок бледной кожи. Вытянувшись над Бурахом, архитектор обвил его сосок губами, чувствовал каждый рваный вдох.       Как же приятно было не думать о том, что сейчас происходит, а очень приятно было это чувствовать. Не только губы, но и ладони архитектора, бродящие по телу, словно корабли по волнам. Чувствует ли море такой же кайф от прикосновений стали суден, что и Артемий чувствует сейчас?       Ловко, словно змеи, заползли под спину Артемия руки Андрея и резким рывком перевернули его на живот — спину обласкали, и только кончики пальцев касались кожи, приводя врача в ещё большее возбуждение, пульсирующее на простынях.       — Лежи так, — шепнул на ухо Андрей, выпрямился, проводя ладонью по позвоночнику врача, встал.       Коленом он шире раздвинул ноги Артемия, присел у полураздвинутых ягодиц. Рукой нащупал на столе почти опустошённую бутылку твирина, залпом допил содержимое и, в стрельнувшем в голову возбуждении и самодурстве, укусил врача за ягодицу — вот она безнаказанность. Бурах дёрнулся, приглушённо выдохнул, сжался, ожидая, что будет дальше — Андрея он совсем не видел и оставался в таинственной неизвестности. Спустя пару мгновений почувствовал прикосновение чего-то холодного к напряжённому кольцу мышц — это явно не рука, а что-то гладкое, и жжётся немного…       Андрей как можно плавнее направлял горлышко бутылки внутрь Артемия: прохлада стекла контрастировала с жаром внутренностей, приятно охлаждая, а остатки спирта жгли образовавшиеся трещинки. Вроде приятно, да только больно всё же. Ладонь Стаматина, гуляющая по внутренней части бедра, сглаживала неприятные ощущения, а когда горячие губы касались кожи, то совсем пропадали все недуги. Дальше горлышка Андрей пихать бутылку не стал — форма её могла лишь разорвать нежный, не подготовленный как следует анус.       И снова внезапно — ему надоело сидеть. Он резко встал, вытащив инородный предмет из Артемия, стянул свои штаны, удерживаемые одними подтяжками, и приблизился. Бёдрами упёрся в бёдра врача, чувствуя жар от них, концом поводил между ягодиц, показывая свою твёрдость и дразня. Через несколько мгновений, наигравшись, плюнул на отверстие и стал сам входить. После холода стекла, горячее прикосновение, а уж тем более проникновение, выдернули из Артемия стон, наполненный сладостью, опьянённый желанием. Он чувствовал, как расширялся тугой проход под напором Стаматина, задыхался от жара, новых ощущений, прикосновений… Ладонь Андрея легла на шею, обвила горло в слегка удушающей хватке. Грязно, горячо… Артемий и сам не заметил, как успел кончить, громким стоном разрывая мелодию коитуса.       А Андрей только начинал. Пару раз толкался, зайдя на середину своей длины, и решил не мелочиться, показать Артемию насколько он считает его своим. Давление стенок вокруг его члена порождало самый настоящий экстаз.       — Какой же ты тугой… — между стонами вставил Андрей — он действительно не чувствовал подобного ни с одной женщиной, там всё слишком мягко.       Темп ускорялся. Комната была наполнена громкими стонами, внезапными вскриками удовлетворения, частыми шлепками, рваными выдохами, грязными словами и скрипом кровати. Вероятно, данное сочетание звуков слышали все посетители, оставшиеся в кабаке к данному часу, но волновало ли это тех двоих, кто эти звуки создавал? Абсолютно нет.       А горячие ладони всё так же ходили по изгибам тела Артемия, лаская эйфорийную кожу, иногда останавливаясь, с силой сжимая ткани, и, думалось, после такого точно останется пара синяков. Пот стекал по лбу, груди, коленям — да везде, где возможно. По-хорошему, не помешало бы открыть форточку, чтобы дать новому, прохладному воздуху войти в помещение и немного остудить разгорячённые тела.       Ещё пара толчков — всё, Андрей не может больше держаться. Как бы он ни хотел отметить Бураха, пересилил себя. Вытащил конец и быстрыми, подёргивающими движениями довёл себя до блаженства, спуская белую, вязкую жидкость на ягодицы и спину Артемия. Боже, как же хорошо… Но конец ли это? Нет.       Взяв ногу Гаруспика под коленкой, Стаматин снова перевернул Артемия. Разгорячённые тела коснулись друг друга — крепкие грудные клетки прижались, твёрдые соски тронули чужие, заставив искры пробежать вниз по позвоночнику. Андрей снова поцеловал врача, а последний и сам стал жадно хватать губы, крепко сжав пальцы в каштановых волосах. И почему Бурах не мог быть таким горячим с самого начала?       Вырвавшись из страстного поцелуя, Стаматин спустился вниз на шею, украшая её поцелуями и слабыми покусываниями, а руками снова раздвинул ноги врача, ладонью погладил открывшиеся участки тела. Спустился ниже, пальцы шмыгнули в объятья уже податливого кольца мышц; вторая рука накрыла конец Артемия, подёргала немного, да направила его к извивающемуся языку. Ох, какую же гамму эмоций ощутил Бурах, когда его длину обволок жар рта Андрея. Мышцы напряглись, снова стон вырвался из груди, руки сжали простыни. Как приятно оказалось… Его сводил с ума нарастающий темп языка и пальцев Андрея — тело задёргалось от нарастающего экстаза — конец!       Бесконечный океан наслаждения, ласкающий волнами каждую клеточку тела, искорки, прошибающие уставшие мышцы, нарастающий шум в ушах и темнота…

***

      Спину обжигало постоянное тепло, казалось, что в спину упёрлась печка. Глаза постепенно открылись: тонкие струи света прыгали по комнате, вырываясь из маленького окошка, пыль плясала в лучах; чувствовалось горячее дыхание в затылок. «Что происходит? Сколько сейчас время?». Голова гудела, будто в ней поселился рой пчёл, во рту было сухо, изнутри, казалось, вырвется наружу жгучая смесь, из выпитых прошлой ночью напитков. Он приподнялся, постепенно сел, свесив ноги. Лицо легло в ладони. «Что вчера было?».       Машинально он стал собирать вещи, одеваться. Так, штаны, свитер, куртка…а где же сумка? Вопрос повис в туманной голове. Что вчера было? Пришёл травами торговать… Убэштэ, у стойки бармена оставил!       Артемий спешно покинул комнату, не беспокоясь о том, с кем он проснулся, его это не волновало… пока что. Мир резко задёргался вокруг него, шум зала, словно гонг, ударил по ушам. Невыносимо…       Держась за поручень, он медленно спустился, подошёл ближе к стойке. Бармен, завидев Артемия, сразу плеснул в стопку зелёного напитка для опохмела.       — Доброе утро, доктор!       — Доброе, — мрачно проговорил Артемий и выпил глоток жгучей жидкости. — Скажи…кхе…ты сумку не видал мою? Кожаная, на ремешке…       — Видал, — бармен резко нагнулся и так же резко появился над стойкой, держа в руках искомый предмет. — Оно?       — Оно, спасибо — приняв на руки собственность, Артемий уже было думал разворачиваться, да только бармен, ухватив его за рукав, близко придвинулся со своей фирменной загадочной улыбкой.       — Если вы с паничем ещё раз будете подобным заниматься, то прошу либо другое место выбрать, либо тише быть — вчера всех клиентов на уши подняли, да распугали.       — В смысле подобным? — прохладная испарина выступила на лбу.       — Уж не вам ли, дорогой врач, знать лучше? — и отпустил рукав.       Вот же…