suddenness

      Он запихивает в объёмный карман маленький кошелёк и придирчиво осматривает своё отражение в большом зеркале прихожей. Хмыкает, поправляя светлые лохматые после непродолжительного перерыва волосы, и думает о том, насколько сумасшедше будет выглядеть в глазах окружающих, если появится в подобном виде, однако в конечном счёте решает на всё наплевать и не переодеваться. На улице — за пределами тёплой квартиры — моросит первый сентябрьский дождь. Лето оставило просторы города, забрало с собой тепло и позволило промозглости осени начать царствовать в мире людей, и Чимин ёжится, только подумав: это ведь, чтобы переодеться, надо снимать тёплое, нагретое кигуруми, в котором он сегодня всю ночь работал над проектом, искать труселя, джинсы и малость приличное худи.        Когда Пак Чимин работает — ищи свищи его по всем окраинам. Не достучаться, не окликнуть, не дозвониться. Особенно, когда дедлайны горят и вразумительно прикусывают задницу в назидание за желание откладывать всё до последнего момента. Чимин свою работу обожает, он ей сам подстать: яркий внешне, довольно неординарный, но как и все люди, связанные с его стезёй — немногословный, больше заинтересованный в проектах и смс-общении, нежели в реальном. Он — дизайнер, разрабатывающий и создающий два-дэ персонажей для мобильных игр. Человек творческий и вместе с тем относящий себя к разряду тех самых пресловутых интровертов — необщительный, довольно робкий, скованный, когда дело касается диалога тет-а-тет. Первое правило Чимина: напиши, какого хрена ты названиваешь? Второе правило: не встану, пока не закончу. И третье, но не самое маловажное: день без чашки кофе — пиздень.        Именно из-за своего лично разработанного третьего правила Пак Чимин в шесть двадцать одну по местному времени, ёжась, покидает пространство своей любимой уютной квартирки в спальном районе, которую, к удивлению родни, уверенной в том, что Чимин какой-то ересью занимается, приобрёл всего в двадцать четыре. Да, потому что хорошо получает и много трудится. Потом и кровью заработал на личное пространство, где его никто и никогда не побеспокоит без ведома, как было дома — в родном гнезде. Тут и работать проще, тише, никто тапками за дверью не шаркает, когда Чимин, отстрелявшись с дедлайном, отсыпается семдесят два часа в сутки и головой даже не шевелит от усталости.        Но в нынешнем случае дедлайн ещё горит, проект надо сдать завтра к восьми утра с искренними извинениями перед отделом шлифовки — тем самым, где всех персов заставляют двигаться, улыбаться, издавать забавные звуки, в общем-то говоря, анимируют и озвучивают. Чимин, пристыженный любимым и очень ядовитым на словцо аниматором Ким Тэхёном, клятвенно заверил — завтра в восемь ноль-ноль всё-всё предоставит, дав возможность подотделу анимации заняться референсами его созданий. И сейчас, чтобы не помереть от вселенской усталости, надо плестись в сторону единственной кофейни на районе, где ему так рано продадут живительную кофейную влагу. Потому Чимин, зевая в небольшую ладонь с пухлыми пальцами и отчаянно жмурясь в надежде не порвать себе рот и не услышать щелчок заклинившей челюсти, шаркает тапками по сырому асфальту в необходимую сторону.        Шаркает, не сняв-таки своего любимого ярко-жёлтого кигуруми. Потому что это единственная одежда, в которой ему комфортно работать, ничего нигде не давит, не натирает, греет превосходно. И переодеваться из неё станет кощунством для Пака. Потому, укутавшись поверх ещё и в олимпийку нежного голубого цвета, Чимин толкает дверь любимого заведения.        Над головой приветственно звякает колокольчик, за стойкой — сонный, уставший бариста со стрижкой под горшок и взглядом «хули ты пялишься», однако на деле — настоящая сладкая зефирка, с которой изредка любит поболтать Чимин, когда настроение выдаётся. Неожиданно за столиком оказывается старушка, от неё веет энергией так, что Пака даже передёргивает, уж слишком он хочет спать. Старушка потягивает свой какой-то очень чёрный чай, а Пак, обхватив себя руками, шаркает в сторону кассовой стойки. Внимания старушка на него, слава всем высшим силам, не обращает, она слишком увлечена собственным меланхоличным настроением и попиванием исходящего паром чая.        Проходит пятнадцать минут с момента его появления в кофейне, как Чимин уже выходит оттуда, крайне довольный и вдыхающий превосходно-восхитительно бодрящий запах любимого чёрного американо с тонной орехового сиропа. Он притормаживает у поворота, жмурится, как кот, лизнувший сметаны с ложки, и хочет было отпить, как вдруг его нежданно хватает за плечи невесть откуда взявшийся парень в чёрной косухе с цепью от ворота до края и выпаливает:        — Эй, будешь со мной встречаться?

***

       Чонгук не сноб, однако со скепсисом осматривает недовольное лицо Наён, не желающей даже реагировать на его привычный взгляд а-ля «и что ты мелешь, женщина?». Он думал, что экспрессия в отношениях это здорово. Когда прямо до зубовного скрежета друг друга бесите, ссоритесь и меряетесь уровнем ярости в организме посредством битой посуды, а после так же импульсивно, до скрипа несчастных ножек кровати миритесь. Считал так Чонгук — человек импульсивный и несдержанный в выражении чувств, так сказать, без комплексов, — первые шесть месяцев отношений с этой бестией, сидящей справа. Мнил это забавным до тех пор, пока Наён впервые не хлопнула дверью, при этом шандарахнув ему по пальцам — несчастным, без вины пострадавшим в этом противостоянии холериков. А теперь, когда прошло ещё восемь испытательных для Чонгука месяцев, считает безумно раздражительным.        То, что Наён никогда не идёт навстречу первой, что она всё время издаёт вот это вот противное «пфф», слегка приподняв верхнюю губу в признаке брезгливости и непринятия его точки зрения. Когда вскрылся тот факт, что она — капризный, неуравновешенный ребёнок, которому требуется порка, но не совсем та, которую так любит во время секса Чонгук, его стало это прям… бесить. До колик в висках, до стиснутых зубов и ходящих ходуном желваков. И он принял решение, что с Наён им не по пути. Ну не может быть в отношениях два импульсивных ребёнка, а Чонгук эгоистично хотел это место себе, чтобы партнёр его сбалансировал, уравновесил, научил чему-то. Наён могла лишь только научить Чона качественно истерить, дабы добиться желаемого.        И потому в такую несусветную рань, когда они оба остались после домашней тусовки друга в состоянии бодрствования, теперь блуждая по спальному району, где жили, сидят на лавочке перед всё ещё закрытым магазином сувениров.        — Я хочу с тобой расстаться, — выдаёт своим тонко-опротивевшим голосом она, не глядя на Чонгука даже. Это… взбаламучивает все его внутренние органы, возмущение покалывает и покусывает бока, заставляя едва ли не хватануть порцию воздуха ртом, выражая всё, что вскипает внутри. — Ты — не тот человек, на которого я могу положиться.        Чонгука прошибает диким раздражением, таким, что скиснет молоко при виде его выражения лица, а Наён — хоть бы хны. И это бесит ещё больше. И, вообще-то, это Чонгук хотел её бросить!..        Он, стараясь скрыть истинные эмоции, вальяжно поправляет цепочку, украшающую его кожаную куртку.        — Ты только не расстраивайся, — утешительно хлопает его Наён по ладони, лежащей рядом с её бедром в колготках в сетку, отчего Чонгука чуть ли не передёргивает.        — Да с хрена ли мне расстраиваться, если проблема моей жизни самоуничтожается? — резко рявкает Чон, ощущая, как ярость наплывами заполняет нутро.        Лицо Наён вытягивается, смешно распахиваются миндалевидные раскосые глаза, которые когда-то там, не зная истинного характера стервы, считал красивыми Чонгук.        — Господи, какой же ты придурок, — со вздохом вселенской усталости выпаливает она, одёргивая наманикюренные пальцы от руки Чона. — С таким отвратительным характером не светит тебе вариант нормальных отношений!        — Ты себя-то успела забыть? Истеричная стерва, — не выдерживает Чонгук, подскакивает с лавки, тут же принимаясь бесплодно пытаться испепелить теперь уже бывшую девушку взглядом. — Да ты мне за этот год столько крови выпила! Заставила меня съехаться, ходить за тобой щеночком, а что не так — скандал.        — Но тебя всё устраивало! — подскакивает Наён, и цокот её тонких каблуков оглашает сонное и пустое пространство улицы.        — Нет, не устраивало! Просто во время твоей болтовни попробуй свою лепту вставить, — тычет пальцем в сторону Наён Чонгук.        — Ты придурок, рядом с которым никто не выдержит!        — Да я в два счёта найду себе пару! — парирует Чонгук, и знает, что прав. Любая девушка их компании душу продаст, чтобы попробовать с ним хотя бы пару свиданий, Чонгук уверен на сто и двести один процент. — Да хоть прямо сейчас. Уверен, я предложу свидание первой встречной, и она согласится.        — А давай, — машет нагло рукой Наён в сторону пустой улицы. — Давай. Тогда, если у тебя реально сложатся отношения даже с первым встречным человеком, я публично принесу тебе извинения.        — И наденешь костюм курицы, — хитро и злюще растягивает красивые губы с колечком в нижней Чон.        — По рукам, — Наён протягивает ладонь и сощуривается, словно хочет взять Чонгука на слабо, а тот берёт и не поддаётся. — А теперь иди и ищи первую встречную или встречного.        Чонгук не то чтобы собирается реально с кем-то встречаться, тем более сразу после расставания с этой истеричкой, однако размашисто шагает, выискивая хищным взглядом хоть единую живую душу. Разыгравшийся из-за гнева азарт подхлёстывает ущемлённое эго, и Чон ястребом выцепляет фигуру в ярком жёлтом кигуруми, поверх которого — нелепая голубая ветровка. Парень. Чонгук замирает. Нет, ну он, конечно, по современным меркам живёт, знает, что могут быть отношения разными и даже не вписывающимися в чьи-то понятия нормы, но… сам-то он никогда с парнем даже не думал встречаться.        Оборачивается на Наён, а та, плотоядно растягивая пухлые губы с давно стёршейся с них помадой, машет нагло ему, мол, иди, это — твой первый встречный. Ярость сходит на нет, и Чонгук движется через дорогу на чистом адреналине, не совсем понимая, во что вообще ввязывается. Он, схватив светловолосое и сонное создание на голову ниже него за плечи, разворачивает пикачу к себе лицом и выпаливает, не дав опомниться:        — Эй, будешь со мной встречаться?        Создание хлопает глазами непонимающе, впивается небольшими пальцами в свой стаканчик с кофе и моргает. Медленно так, словно столкнулся с полоумным. Хотя… вряд ли Чонгук сейчас походит на психически здорового.        — Ну так что? — давит он, удерживая незнакомого парня за плечи. Адреналин всё ещё кипятит кровь, укушеное себялюбие потирает руки, словно готовит злобный план, а Чонгук продолжает ждать ответа.        — Зачем? — флегматично спрашивает создание внезапно довольно низким для такой миловидной внешности голосом.        — Мне надо. Так будешь? Обещаю кормить, ухаживать, даже иногда терпеть истерики.        — Не надо меня кормить, я сам есть умею, — выворачивается, точнее, пытается, парнишка из рук Чонгука, но тот крайне настойчив.        — Будь моим парнем, — вкрадчиво произносит Чонгук, включая всё своё природное обаяние и вынуждая создание в руках удивлённо моргнуть и… залиться пурпурным румянцем. Есть! Рыбка на крючке. — Считай, это судьба. Знамение свыше. Я — твой знак вселенной, пора открыть сердце любви.        — Ну… ладно, — потерянно как-то отвечает парнишка, видимо, поняв, что Чонгук от него не отстанет.        — Дай свой телефон, — протягивает требовательно ладонь Чон, и создание опасливо сощуривается. — Тц, я свой номер тебе запишу.        И всё же получает смартфон без стекла и чехла, с явно видавшим виды экраном и корпусом. Быстро вбивает пальцами цифры своего мобильного, записывая как: Любовь моя.        — Меня зовут Чонгук, — вскидывает глаза на парня, когда возвращает ему смартфон с исходящим звонком на собственный. — А тебя?        — Чимин, — скованно отвечает тот, пряча пронзительный взгляд за светлой чёлкой.        — Отлично, Чимин. А теперь поцелуй меня на прощание, — глаза Чимина округляются от возмущения, но Чонгук успевает воспользоваться его шоком и притянуть к себе за шею, чтобы их губы столкнулись.        В принципе, приятно. Губы у Чимина мягкие, полные и пахнут крепким кофе, ничего криминального не случилось, даже гетеросексуальность Чона не рассыпалась в прах от лёгкого чмока. Он быстро отстраняется от Чимина и слизывает вкус американо, оставшийся следом на его губах.        — Я тебе позвоню, как проснусь, — показывает жестом на манер трубки Чон и, обворожительно улыбнувшись, уходит.        Сам же приближается к Наён и горделиво сначала показывает ей новый контакт, записанный как «мой новый прекрасный парень, в отличие от истеричной стервы», а после, в довершение всего, оттопыривает средний палец и ухмыляется.        — И не смей возвращаться в мою квартиру! — взвизгивает красная от злости Наён, тыча пальцем в Чонгука.        — Да ни в жизнь, лучше у Намджуна! — парирует ей Чонгук, прежде чем, гордо расправив плечи, уйти к ближайшей станции метро.

***

       Какого хрена только что было? Какого. Хрена. И это всё, что беспомощно крутится в голове Чимина, когда он возвращается домой. Его покой был бессовестно нарушен, его моральная плотина — подорвана. Нет, конечно, парню этому повезло, что Чимин был в состоянии шока и вообще по сути своей является тихим и миролюбивым человеком, иначе мог бы вообще огрести по первое число. Или же это мягкая внешность Пака сыграла свою роль. Быть может, это вообще пранк, и ему не стоит воспринимать произошедшее всерьёз.        Мысли о работе и весь, собственно, рабочий настрой улетучились. Шокированный Пак сидит за компьютером в любимом кигуруми, прижав пятки к бёдрам в удобном кресле, а сам бездумно пялится в редактор, открытый на компьютере, где как раз заканчивал с Пино — персонажем мобильной детской игры. Не может приступить к тому, что очень нужно. И всё равно решает не заострять внимания на произошедшем. В их веке распространены всякие социальные эксперименты и уличные розыгрыши, видимо, Чимин попался одному из таких весельчаков. Думать об этом правда нет времени, у Чимина — дедлайн. И, вздохнув, отбрасывает всякие мысли о парне, прикоснувшемся к его губам в таком внезапном месте, с наглой уверенностью, что не получит по щам за подобное своеволие.        Он уж было думает, что даже не вспомнит об этом в ближайшее время, что уличный незнакомец быстро забудется, и, быть может, через много лет Пак вспомнит забавный обескураживающий случай за кружечкой пива с аниматором Ким Тэхёном. Однако… не тут-то было.        Чимина снова отвлекает, и на этот раз не жалобный скулёж голодного и игнорируемого желудка, а звонок на смартфон. Он раздражённо пялится на экран, ненавистно вспоминает, как не любит звонки, и удивлённо вздрагивает — пять часов вечера, стандартная заставка на телефоне, а ещё звонок от контакта, подписанного как «любовь моя».        — Что за чертовщина, — шипит Пак, превращающийся в настоящую бестию, когда его отвлекают и вырывают из глубого погружения в рабочий процесс. Откладывает стилус, отодвигает мышь с яблоком, а после раздражённо хватает телефон. — Да, — вырывается низко и угрожающе из горла Чимина, звонивший на том конце, кажется, подвисает от неожиданности.        — Эм, привет, пикачу! — радостный возглас сразу же оказывается узнаваемым, Чимин вспоминает свой поход утром в кофейню, внезапно предложение встречаться и наглый поцелуй прямо в губы. Он округляет глаза и тут же снова насупливается. — Я ведь говорил, что позвоню.        — Слушай, — потирает устало переносицу Чимин. Он не спал уже около двадцати семи часов, и шкала раздражительности грозится пробить потолок. — Я понимаю, пранки, шутки-прибаутки, всё такое…        — Какие шутки? — искренне удивляется собеседник. — Я был вполне серьёзен. Я хочу с тобой встречаться.        — Чёрт, я уже даже не помню, как тебя зовут, — пыхтит Чимин, который хочет только одного — закончить с работой, отправить всё Тэхёну на и-мейл и рухнуть на свою мягкую, родимую кровать.        — А вот это было обидно, — Пак почти может представить, как этот парень обиженно-детски надувает губы. — Обычно моё имя незабываемо.        Чимину хочется закатить глаза. Очень хочется. Сильно хочется. И желание это настолько непреодолимо, что Пак ему поддаётся. Цокает выразительно языком, закатывает шоколадные радужки и фыркает в трубку.        — Послушай, как тебя там, — хрипит Пак, нервно поглядывая на проект и просчитывая, сколько у него осталось времени и сил, прежде чем мозг отключится от недосыпа.        — Чонгук, — Пак не знал, что улыбку можно в буквальном смысле услышать.        — Чонгук, — кивает он, — я сейчас работаю. И работа моя очень важная. Я хочу закончить её и поспать, а твои шутки мне не прибавляют ни времени, ни энтузиазма.        — Я могут позвонить, когда ты закончишь, — продолжает пробивать своей наглостью все интровертные потолки тот Чонгук, а глаза Чимина округляются. — Или ты мне сам позвонишь.        — Мне всё это не нравится, — нахохливается Пак и вскакивает с кресла, чтобы попсиховать и заодно размять ноги.        — Давай сделаем так, — смешливо проговаривает Чонгук. — Пообещай мне перезвонить, когда закончишь со своей ва-ажной работой, пикачу, — Чимин едва не задыхается от наглого обращения. — Но, — он почти представляет, как собеседник вздёргивает указательный палец к потолку, акцентируя внимание на паузе, — если ты не перезвонишь, я тебя достану. Я буду звонить днём и ночью, утром и вечером, когда ты будешь сидеть на унитазе и мыться в душе. Поэтому благоразумным решением будет перезвонить.        Чимин шокированно смотрит, не видя, на собственный монитор.        — Окей, — устало закрывает он рукой лицо.        — Ты правда перезвонишь?        — Ты не оставил мне выбора, — чеканит Пак, уже начиная агрессивно притопывать босой ногой по полу.        — Договорились, — и снова улыбку можно пощупать и услышать даже через хреновый динамик старого телефона. — Я буду ждать, пикачу.        Чимин быстро сбрасывает звонок и передёргивает плечами. Он всё ещё ненавидит телефонные разговоры и всё ещё не понимает, что этому придурку от него надобно.

***

       И всё же, похоже, своей угрозой он не пренебрегает. Это Чимин понимает, когда едва способный приоткрыть левый глаз слышит пронзительную трель собственного телефона. Он лёг сколько назад? Пару часов? Не помнит. Тянется к орущей раздражающей штуковине, нащупывает гладкость оставленного на полу гаджета и бессильно поднимает трясущимися спросонья пальцами. И снова на дисплее «любовь моя», и он реально, судя по всему, будет пытаться дозвониться до него, даже если тот положит телефон в гроб, закопает в Марианской впадине и сверху придавит китом. Чимин, измученно простонав, поднимает таки трубку, мыча что-то невнятное.        — Эй, я ведь вычислю тебя по ай-пи, — наставительно произносит Чонгук.        — Господи, что тебе от меня надо?.. — мычит Чимин, чувствуя, насколько сильно горят его глаза после стольких часов за компьютером.        — Ну, конечно, меня по-разному называли, — хохочет Чонгук, — но чтобы Господи, когда я ещё даже ничего не сделал…        Чимин возмущённым воробьём — растрёпанным, злым и нахохлившимся — садится на постели и не желает покидать её тёплых пределов.        — Если серьёзно: можем встретиться? Я хочу обговорить то, что между нами случилось пару дней назад.        Пару дней?.. Какие ещё пару дней… Чимин отнимает телефон от уха и вглядывается в слепящий экран. И правда, он проспал почти двое суток. Ужас какой, сколько пропущенных высвечивается в бегунке уведомлений.        — Окей, ладно, — хрипло выдаёт он, всё же вынужденный спустить ступни и выпустить их из плена тёплого плюшевого одеяла. — Где, когда и во сколько?        — Только не думай, что у тебя выйдет от меня избавиться! — словно надувшись, бубнит Чонгук в трубку. — Я намерен позвать своего парня на кофе. Сегодня, через пятнадцать минут, в ту самую кофейню, у которой мы впервые повстречались.        — Фу как звучит, — сморщивает нос Чимин и всё ещё не понимает, почему не бросил засранца в чёрный список.        — Давай, пикачу! — посмеивается Чонгук, а Пак замечает на фоне звон до боли знакомых колокольчиков. Он бы не отказался от чашечки кофе сейчас… — Иначе я реально вычислю по ай-пи.        Звонок прерывается, а Чимин устало глядит на себя в зеркало над умывальником в ванной, куда дошаркал, пока слушал голос Чонгука. Синяки под глазами, колтун вместо красиво выкрашенных в медовый волос, явное обезвоживание на лицо. Н-да, видок такой себе. Быть может, отпугнёт этим приставучего идиота, и дело с концом? Чимин хмыкает и хватает зубную щётку из стакана.        Он приходит в кофейню не через пятнадцать, а через тридцать минут, случайно задремав прямо на унитазе. Замечает запомнившуюся с первого раза косуху, такую массивную и тяжёлую на вид, и сразу же направляется в сторону сидящего спиной ко входу прилипалы. Садится напротив него в обычной лиловой худи, капюшон натянут на голову, а во рту — чупачупс, чтобы просто живот не урчал. Позже поест, когда от него избавится.        — О боже, — пугается тот, сразу же откладывая телефон на стол и блокируя экран.        — Говори, чего хотел, не трать моё время, — бубнит Чимин, снова позволяя светлой чёлке упасть на глаза.        — Что будешь пить? Я схожу закажу, — услужливо предлагает Чонгук, указывая в сторону кассы и скучающего бариста.        Чимин ненадолго зажмуривается, после пристально разглядывает Чонгука. Он очень хочет кофе. Мало того, что день в принципе пиздень, а без кофе — пизденище. Потому размыкает губы, собираясь произносить что-то сравнительно внятное:        — Американо. Три порции орехового сиропа, — Чонгук моргает и кивает, прежде чем поднимается с места.        Когда возвращается, сцепляет руки перед собой, протянув Паку чашку с живительным и восхитительным. Чимин же присасывается к кофе и звучно сёрбает, не думая даже о правилах этикета или о том, что он тут не один. Пофиг, так быстрее Чонгуку станет противно и он отвалит.        — Я ведь правда не шутил по поводу отношений.        — Ой, давай без этого, — морщит аккуратный нос Чимин.        — Я серьёзно, — вздёргивает брови тот. — Моя бывшая — настоящая стерва. Она сказала, что я полная фигня, и никто не захочет со мной быть, а в итоге я решил предложить отношения первому встречному, чтобы утереть её напудренный нос.        Чимин с сомнением глядит на Чонгука. Он начинает согреваться и потому скидывает с головы капюшон. Наэлектризовавшиеся волосы торчат из стороны в сторону, даже, кажется, слышится тихий треск. Чонгук его снова пристально оглядывает, посмеиваясь.        — Я тут причём? — изгибает Пак бровь.        — Притворись моим парнем, — в лоб выдаёт Чонгук. — Я хочу, чтобы она извинилась передо мной. Чтобы она почувствовала, как я спокойно живу в здоровых отношениях, а она так и остаётся со своей истеричностью на пару.        Подавиться кофе — не самое приятное начало дня, даже если это очень вкусный кофе. Чимин кашляет, по его подбородку стекает напиток, а Чонгук лишь терпеливо подаёт ему салфетку.        — Но почему я? — уже с раздражённым отчаянием спрашивает, нахмуривая донельзя сильно брови.        — Наён видела меня с тобой! — устало цокает Чонгук. — Если я попрошу кого-то другого, она поймёт, что это — надувательство. Поэтому, пожалуйста, — молебно сводит ладони вместе он и выпячивает губы, — я буду делать всё, что захочешь, только помоги эту курицу нарядить в костюм курицы и заставить извиняться.        Чимин сомнительно на него уставляется. Он… нелюдимый. Но не значит, что совсем бесчувственный.        — А мне какая выгода? — скрещивает руки на груди Пак, откидываясь на спинку стула.        — Я исполню любую твою просьбу по окончанию этого спектакля, — обворожительно улыбается Чонгук, подаваясь поближе и словно затапливая своим очаровательным давлением. Он… симпатичный. Точно во вкусе Чимина по крайней мере внешне, похож на Тэхёна и того айдола, по которому он тащится, наглый и бесячий, конечно. Однако…        Чимин никогда не ввязывался в авантюры. Никогда не рисковал. А тут… может и побыть во вроде бы отношениях с красивым и горячим парнем, так ещё и получить что-то приятное за это. Он раздумывает, отхлёбывает ещё кофе, а Чонгук продолжает ждать ответа и прикусывать колечко в нижней губе, которое Пак только сейчас замечает. О, ещё в брови есть…        — Ладно, — кивает он, отставляя опустевшую тару.        — Я думаю, мы сможем её хорошо побесить, — счастливо хлопает в ладоши Чонгук, едва ли не выдыхая с облегчением. — Могу рассказать тебе условия, чтобы мы выглядели реалистично…        — Но? — моргает Чимин, пытаясь пригладить хай на голове.        — Есть одна загвоздочка, — тычет языком виновато в щёку он, глядя на Чимина. — Мне надо где-то жить, ибо стерва выставила меня вон из нашей квартиры.        — Да ты охренел…

***

       Пак Чимин — интроверт до мозга костей. Интроверт, педант и трудоголик. И сейчас, не то что выйдя, а оказавшись выброшенным из собственной зоны комфорта, слышит в своей ванной мурлыканье совершенно незнакомого парня вместе со всплесками воды и сидит, думает над тем, точно ли он не сошёл с ума. И если он вдруг герой какого-то фильма, то тут интересно было бы узнать — ситком это или же всё-таки триллер. Ведь страшно впускать к себе малознакомого парнишку, который попросил его притвориться партнёром перед бывшей, а Чимин с какого-то хрена не отказал. Наверное, Пак просто слишком много работает, по всей видимости, уже ролики за шарики заехали и сломались там.        Чонгук, блаженно выдыхая, выходит из душа в серой простой майке, открывающей вид на его слишком сексуальные для сегодняшнего нервного дня Чимина плечи, на крепкие, натренированные руки, одна из которых увита рисунками татуировки. Чон протирает влажные вьющиеся волосы полотенцем Чимина с уточками и жмурится, как довольный кот на мартовском солнце, хотя за окном — сырой сентябрь.        — Спасибо, что приютил. Я бы мог перекантоваться у Намджуна — моего лучшего друга, — но у них только недавно родился ребёнок с Хиён, я чувствую себя там лишним. Настоящая общага.        Чимин, подпирая рукой подбородок и сидя за компьютерным столом, скучающе (но только с виду) оглядывает чувствующего себя, словно дома, Чонгука. Он не уточняет того, что тот тихо предупредил Пака, мол, будет сидеть у него под домом, пока тот не приютит. И вообще-то… можно было бы обратиться в полицию, потому что это уже всё похоже на преследование, однако Чонгук в его глазах выглядит жуком тем ещё, но не вредоносным хотя бы.        — И сколько ты собираешься вести этот спектакль? — не отрывая глаз от монитора, спрашивает он, а после щёлкает мышью, перенося файлы в папку на рабочем столе, чтобы немного позже отправить дополнительные правки Тэхёну.        — Недолго. Пару месяцев, — жмёт, словно это само собой разумеющееся, тот. Чимин возмущённо разворачивается в кресле, заставив колёсики скрипнуть. — Да не смотри так на меня! Она должна поверить, — Чонгук стучит двумя пальцами об изголовье кровати Пака, куда наглым образом увалился и теперь смотрит на хозяина квартиры так, будто давно тут живёт и его вообще ни одно природное не колышет. — Кстати, ты почему не собираешься?        И тут Чимин вспоминает, что Чон попросил его пойти с ним к Наён за его вещами, мол, показательно покрутиться перед экс-партнёром с новым. Закатить глаза хочется ещё сильнее. Ну почему он сразу не отказал Чонгуку? Почему он вообще в принципе неспособен ему отказать?..        Проходит полчаса, прежде чем Пак, спрятавшийся в ванной, выползает оттуда. Чонгук наглым образом вытащил какую-то книгу по программированию из стопки на прикроватной тумбочке и теперь хомячит любимые печеньки Чимина, кроша прямо ему на подушки. Пак взбешённой фурией подлетает к нему, сразу же вырывая томик в мягкой обложке и с размахом впечатывая корешок в чужое темечко.        — Какого хрена ты ешь на моей постели, беспардонное создание? — фырчит он, а Чонгук, подняв взгляд, откровенно зависает и распахивает рот.        Чимин же передёргивает плечами, прежде чем отойти на шаг. Смущается того, как Чонгук пялится на него, губы надувает, а потом и вовсе запускает книжицу ему в лицо, чтобы неповадно было. Да, знает, что внешность у него не просто миловидная, вполне рационально себя оценивает, понимая, что крайне, чёрт, привлекателен. Доказательство того — несколько лет мимолётных отношений с не самыми подходящими партнёрами и реакция его нового «бойфренда».        — Охренеть, ты айдол? — моргает Чонгук, откладывая книжку на покрывало, его стараниями усеянное крошками от печенья.        — Херайдол, — с каменным выражением лица отвечает Пак и скрещивает руки, с небольшими пальцами, усеянными серебристыми кольцами, на груди. — Одевайся и пошли, вечером у меня встреча. Некогда болтать без дела.        Чонгук осматривает светлые уложенные волосы с идеальным пробором, красивые черты лица, с которого спала опухоль после истощения и долгого сна, ровный тон светлой кожи и чуть подведённые серым глаза. Пухлые, словно наливные яблочки, губы — становятся венцом всей округлости черт. Чимин поправляет графитово-серую рубашку, очерчивающую его фигуру, с неоново-розовыми фламинго на ткани и покашливает, когда Чон внезапно без лишнего стеснения скидывает майку, обнажая широкую спину. Стреляет в ту глазами, невольно чуть сильнее сжимая губы.        — А если бы тебе попался гетеро, что бы ты делал? — моргает, глядя в шкаф, Пак, пока Чонгук натягивает толстовку.        — А, то есть ты не отрицашь бисексуальных ноток в себе? — по-кошачьи улыбается он, стаскивая треники, чтобы ловко впрыгнуть в светлые потёртые джинсы. Чёртов Келвин Кляин, не специально замеченный на резинке чужих трусов. Таких низко сидящих, слишком облегающих и… блять.        — Нет во мне никаких бисексуальных ноток, — почти без эмоций отвечает Пак, когда Чонгук поправляет капюшон.        — Ой, не заливай…        — Я чистый, неразбавленный гей, Чонгук, — машет устало на него ладонью Чимин, срывая с крючка в прихожей малиновое пальто и засовывая ноги в белые ботинки-челси с чёрной тракторной подошвой.        — Прямо-таки чистый гей? — деланно удивляется тот.        — Да, и тебе повезло, что на моём месте не оказался гетеро, который тебя в пешее эротическое послал бы, — Чонгуку в принципе повезло, что у него кошачий шарм и какая-то хренова магия, потому что и Чимину бы стоило отказать ему. Но нет! Пак мало того, что согласился на все эти фейковые отношения, так ещё и сжалился — к себе жить пустил…        Чонгук на его высказывание фыркает весело и наблюдает, как Пак нацепляет на голову чёрную фетровую шляпу с большими полами, вызывая на лице Чона синдром приподнятой в скепсисе брови.        — Что? — недовольно спрашивает, поправляя шляпу.        — Одеваешься ты конечно…        — Как? — уже собирается Чимин агрессировать, насупливаясь и затачивая коготки.        — Интересненько, — ухмыляется, приподнимая уголок губ, тот и выскальзывает из квартиры.        До сих пор страшно. От присутствия чужого человека, которому позволил поселиться в своей квартире, что вообще согласился на всю эту ахинею, но отказываться уже как-то… как-то не очень. Не выгонять же Чона на улицу? Как бездомного котёнка, ей богу.        Они шагают по району, пока не останавливаются за два жилых комплекса от дома Чимина, перед большим многоквартирным зданием. Чонгук набирает на мобильном чужой номер и ждёт. Слова, произнесённые женским голосом, разобрать не удаётся, но сразу заметно, как Чонгук становится всё более недовольным.        — Эй, ты не имеешь права не отдавать мне мои вещи, сучка, — уже не выдерживает и рявкает Чонгук в трубку, на что Чимин морщит нос — не любит, когда орут. Особенно рядом с ним, особенно, если этот некто ему знаком. — Да, приду с полицией. Хорошо. Давай, шевели бёдрами.        Чонгук фыркает и кладёт трубку. Для Чимина непонятно, как можно так разговаривать с человеком, с которым ты состоял в отношениях. Со своими бывшими Пак всегда оставался друзьями, но… никогда по своей инициативе. Отношения — болезненная для него тема, неприятная и колкая. Из-за собственного трудоголизма, из-за природной необщительности Чимин не уделял своим бывшим парням достаточно времени, потому те дули щёки, закатывали скандалы и обвиняли Пака в полной бесчувственности. Обидно, вообще-то, на самом деле, глубоко-глубоко в душе Чимину тоже иногда сильно хочется романтики. Просто он скован, не умеет говорить о своих чувствах, не знает, в общем, как обращаться с тем, кто ему дорог. Не принято было в семье, так и осталось в обыденности выросшего Чимина.        — Пойдём, — хватает его за руку Чонгук, незапно в наглой манере переплетает их пальцы и тянет опешившего, слишком глубоко ушедшего в мысли Пака в сторону подъезда.        В парадной чисто. Нет неприятных запахов. Чимин знает, что их район — хороший, безо всякого там, потому спокойно следует за Чоном, позволяя тащить себя, ухватив за ладонь. Пальцы у Чонгука тёплые, крепкие и немного мозолистые, возможно, тот часто тренируется. И тут Чимин задаётся вопросом: а много ли вообще успел распросить Чонгука о нём? А вдруг он всё-таки серийный маньяк-убийца, его девушка — помощница, сейчас его расчленят, а квартиру разграбят… а там ведь компьютеры… чёрт… Из испуга и страшных образов его выбрасывает вместе с агрессивным стуком в дверь бывшей Чонгука.        Им открывает красивая девушка, чья прямая чёлка заколота на манер мини-пальмочки надо лбом, в руке — стакан сока, а на ногах, которые, к слову, реально, блять, от ушей, меховые пурпурные тапки с помпонами. И это Чимин по мнению Чонгука одевается странно?.. Помпоны, серьёзно?        — О, пикачу, — тычет в него пальцем она, а Чимин не позволяет даже единой мышце на лице вздрогнуть.        — Мой парень — Чимин, — указывает на него ладонью Чонгук, видимо, представляя их друг другу, — истеричная стерва, — тычет пальцами в девушку он, заставляя Чимина нахмуриться.        — Давай ты по-быстрому вещи соберёшь, — вздыхает устало Пак, проходя мимо бывшей в прихожую следом за Чоном. — Напомню, у… — едва ли не заикается, — у нас встреча вечером.        — О боги, — закатывает глаза она, потирая бедро, едва ли прикрытое шортами. — Признайся, сколько он тебе заплатил за эту театральную постановку?        Чимин медленно, с совершенно серьёзным лицом оборачивается к ней.        — За какую ещё постановку? — спрашивает так, словно они тут проблемы эпидемиологии решают, а не ждут, пока Чонгук свои келвин кляйнские трусишки в спортивную сумку скинет. — Не понимаю, о чём ты.        — Господи, притворяйтесь, сколько хотите, — снова закатывает она глаза. — Я ведь знаю, что у вас нет никаких отношений.        — С чего ты взяла? — скрещивает Чимин руки на груди. Девушка и правда кажется ему… малость неприятной. «Редкостная сучка», — поддакивает внутреннее эмпатическое. — Вообще-то, он уже переехал ко мне.        — Наён, отвали от него, — выходит из спальни Чон со спортивной сумкой, — остальное на днях перевезу. Когда Нам будет выходной, — надуто говорит он и хватает Чимина за руку. Тот старается убедительнее переплести их пальцы, чтобы Наён больше спорно не высказывалась.        — Хуёвые из вас актёры! — кричит им вдогонку она, когда оба парня покидают пределы квартиры.        — Сама пошла туда, — парирует Чон, фыркая.        Да, хреновая была затея. Никто в здравом уме не поверит, что они стали пипец какой любящей парой всего за пару-тройку дней. Чимин уже начал спектакль, и представление придётся заканчивать. Вопрос, заданный не так давно, всё ещё остаётся акутальным: какого хрена происходит в спокойной, ранее размеренной жизни Чимина, в которую фурией ворвался совершенно незнакомый и беспардонный Чонгук?        Но это — чисто философия, а в ней Пак слаб, потому, выпутав из хватки Чона ладонь, плетётся в сторону дома, насупившись.

***

       — Чего? — изгибает со скепсисом бровь Пак, сидя на кровати с миской рамёна. Чёртов Чонгук живёт у него уже две недели.        И за эти две недели он почти и в квартире-то редко появлялся, ночевал, много работал, на деле почти приравнявшись к трудоголизму самого Чимина. А ещё он понял, что Чонгук — редкостный засранец и пройдоха, при этом в свои двадцать шесть имеющий весьма успешный бизнес в лице двух кафешек в разных концах их небольшого города. Чонгук, оказывается, любит горький крепкий чай, постоянно разбрасывает вещи (к неудовольствия педантичного Пака, который из принципа держится из последних сил, чтобы их не убрать), а ещё громко поёт в душе. Приятно, к слову, поёт, заслушаться можно. Даже иногда Чимин этим грешит.        Чонгук ни на чём не настаивает. Иногда они выходили гулять по району, держась за руки, прогуливались до кофейни, надеясь попасться на глаза Наён. И Чонгук немного рассказал ему об их отношениях.        Что Наён тоталитарна, истерична, заносчива. Что она требовала к себе безраздельного внимания и царского отношения, но никогда не заботилась о Чоне в ответ. Чимин не привык обсирать бывших кого-то, не привык судить с однобокой точки зрения, однако на рассказе о том, как Наён выбесила Чона в момент, когда к нему в кафе пришли с проверкой и грозились штрафом из-за ошибки девушки, тогда ещё работавшей там администратором, та просто махнула рукой и ушла, оставив парня разбираться со своими трудностями в одиночку.        — Ты не думай, что я мудак какой, — вздыхал после рассказа Чонгук. — Я ведь и правда был в неё влюблён. Какое-то время. Она привязала меня к себе сильно.        Чимин старается не осуждать — не в его стиле. Старается действовать рационально, за исключением всей этой ситуации в принципе. Чонгук в общении оказывается приятным довольно мужчиной, и дело совсем не в его накачанных руках и татуировках, да. Он правда приятный.        — У нашего общего друга намечается тусовка в честь тридцатилетия, — повторяет Чонгук, сидя на раскладушке, которую ему в качестве спального места выделил Пак. — Пойдёшь туда со мной. Наён по-любому притащится.        Чимину не очень хочется. Не тусовочный он человек, нет. От слова совсем. Однако Чонгук даже не спрашивает — прямо говорит, пойдёшь и всё. И ничего не попишешь, не посопротивляешься. Чимин уже уяснил, что с этим человеком не сработает.        — Что планируешь делать, когда закончится эта постановка? — спокойно спрашивает он перед тем, как сёрбнуть лапшой и глядя за тем, как Чон пережёвывает порцию.        — Сниму квартиру, буду дальше работать и искать любовь всей своей жизни, — моргает тот. — Или останусь с ней в этой.        Пак давится от провокационной фразы бульоном и закашливается, а Чонгук абсолютно по-лисьи хихикает.        — Да ладно тебе так смущаться, — прыскает он.        — Не стоит о таком шутить. Никакая я тебе не любовь, мы притворяемся.        — Конечно притворяемся, — серьёзно говорит тот. — Конечно.        И повисает долгое молчание, впоследствии нарушенное чужим чавканьем. Чимин же просто закатывает глаза. Иногда Чон кажется ужасно странным. Инфантильным для своего возраста, несобранным, занимающимся буффонадой для развлечения окружающих. Однако почему-то Пак до сих пор не выгоняет его из своей жилплощади, позволяя ютиться на крохотной раскладушке, лишь бы Наён поверила в их хреновую легенду. Не знает, чем всё это закончится, не знает, нахрена ему идти на чужую вечеринку, лишь бы потешить Чонгуковское самолюбие и заставить Наён скрипеть зубами.        И всё равно позволяет Чонгуку вертеть собой, как тому пожелается. Если откинуть инфантильность этого мужчины, тот, конечно, имеет множество хороших качеств, видимых даже за такой краткий срок знакомства: он умён, подвешен на язык, Чимин ловит себя на мысли, что каждый раз, когда они разговариваю почти ни о чём, Чонгук умело отвечает ему и развивает разные темы в различных направлениях.        — Ладно. Пойдём, — жмёт плечами он, болтая остатки лапши в бульоне. Всё равно его никто не спрашивал.

***

       Вечеринка по случаю юбилея Дживона — старого университетского приятеля Чонгука — проходит в большом коттедже. Людей, как предупредил Чон, будет тьма, ибо Дживон — настоящая душа компании. Чимин даже последовал совету Чонгука и надел самые обычные синие джинсы, а ещё рубашку без рукавов и с открытой спиной. На ногах — привычные челси, на голове — фетровая чёрная шляпа. От них — своих любимых — Пак отказался избавляться.        Они приезжают позже всех, ведь Чон предпочитает появляться не как обычный рядовой гражданин, а как особа царских кровей, берутся за руки, словно давно в отношениях, и проходят дальше по коридору, скинув верхнюю одежду. Людей и правда крайне много. От двадцати до сорока лет, молоденькие и более серьёзные, но все одинокаво отдыхающие в этот день.        Чимину подобные мероприятия не по душе. Для него день рождения — что-то тихое и спокойное, празднуемое дома или в близком кругу. Но никак не вакханалия пьянства, когда вам уже под тридцатник и больше. Такие тусовки — дело подростков с бьющим в голову спермотоксикозом. Однако ничего не попишешь, Пак уже тут, потому, передёрнув плечами, идёт за Чонгуком, потирающим его ладонь.        — Эй, — вдруг останавливается Чон и склоняется к уху Чимина, беспокоя светлые волоски возле мочки своим тёплым дыханием, — если тебе вдруг станет совсем некомфортно, мы уйдём.        — С чего бы это? — пытается говорить так, чтобы Чон услышал его за грохочущей музыкой.        — Ну ты ведь… не особо такое любишь, да?        Чимин странно глядит на него, в карие глаза, на которые слегка ниспадает чёлка. Кажется, что Чонгуку на такое должно быть насрать — они просто строят парочку перед его бывшей, но внезапно он заботится о внутреннем интроверте Чимина, которому некомфортно стало с порога этого коттеджа.        — Да ладно…        — Нет, ты скажи, окей? — склоняет по-птичьи голову он в бок, вынуждая Чимина моргнуть. В горле становится подозрительно тепло.        — Хорошо, скажу, — кивает Пак и едва сдерживается от желания прикусить нижнюю губу в этот момент, когда Чонгук так близко.        — Наён сбоку идёт, — шепчет он вдруг и резким движением мягко сталкивается с губами Чимина своими.        А тот задерживает дыхание. Не делается это так… не делается! Сначала этот дурак проявляет к нему заботу, а потом целует, да ещё как — не так, как при первой встрече, не грубым, беспардонным движением, а мягко, почти заботливо прижимается к губам, осторожно дотрагивается пальцами к щеке и держит за свободную ладонь. Словно они и вправду встречаются уже две недели, уже в какой-то степени друг друга знают, но ещё недостаточно. Знакомятся каждую минуту, узнают нечто новое, познавая один другого через контакт глаз и тел. Чимин неожиданно, подхватив эту игру или же войдя во вкус (сам он честно ни за что не признается) привстаёт на носочки и целует Чона в ответ.        Тот опешивает на единое незаметное мгновение и, выдохув, напористее целует. Даже мельком проскальзывает между чужих полных губ языком. Они сразу же отлипают друг от друга, когда Наён покашливает, стоя рядом с ними, в кулак.        — И не надоело вам? — с ехидной улыбкой спрашивает девушка.        Вопреки всяким ожиданиям Чимина, Чонгук не отвечает ей колкостью, а хватает его за руку, чтобы уволочь подальше. Даже как-то странно, что он не захотел её тоже укусить в такой удобный случай. И Паку, возможно, хотелось бы ответить ей, но он попросту не успевает.        Здесь людей так же много, однако не настолько шумно, как за пределами комнатушки, куда его приволок Чонгук. С дивана, заметив их приближение, поднимается высокий смуглокожий парень, по всей видимости — Дживон, тот самый юбиляр, к которому они явились.        — Гук! — восторженно обнимает он Чонгука и похлопывает между лопаток большой ладонью. — О.        Губы Дживона округляются, стоит ему приметить молчаливо стоящего под боком приятеля Чимина.        — Что за прекрасное создание ты привёл в нашу обитель уродов и идиотов? — посмеиваясь, спрашивает Дживон, отчего Пак стреляет в него безразличным взглядом.        — Эй, эй, лапы прочь, это моя принцесса, ищи себе другую, — цитирует старый, давно им известный мультфильм Чонугк. — Мой парень, Чимин.        Кто-то на диванчиках давится, и напиток течёт по подбородку.        — Ты что, резко полюса направленности поменял? — усмехается высокий бритоголовый молодой мужчина, привлекая репликой к себе внимание.        — А тебе что? Хотел затесаться? — они посмеиваются, и напряжение, прежде схватившее Чимина, понемногу отпускает. Шутят.        Паку некомфортно, он никого тут не знает, незнакомец среди давно дружащих людей. Чонгук его на диванчик усаживает, подаёт выпить, и Чимин продолжает неловко сидеть, стискивая красивый рельефный стакан пальцами. Не стоило всё-таки сюда приходить.        — Эй, Чимин, не переживай, мы тебя не скушаем, — старается приободрительно улыбнуться ему Дживон. — Вы давно с этим пройдохой вместе? И вообще, какого хрена? — не успев услышать ответ от Чимина, обращается Дживон к Чону. — Ты же ведь с Наён был. Это что за смена правил игры?        — Мы расстались, — деланно безразлично произносит Чонгук, вальяжно при этом приобнимая Чимина за плечи и притягивая к себе поближе. Так некомфортно становится немножко меньше. Чонгука он знает, возле Чонгука не беспокоится так сильно. — Эта стерва бросила меня.        — Чёрт, — присвистывает второй парень, имени которого Пак не запомнил. Есть за ним такой грешок.        — Из-за чего?        — Да хрен его знает, что ей в голову стукнуло! Не хочу о ней говорить, у меня, вообще-то, если ты плохо слушал, новые нормальные отношения.        — И как вы познакомились? — голос Наён где-то над головой, Чимину приходится задрать её, чтобы взглянуть снизу на накрашенные пухлые губы и ниспадающие волны чёрных волос.        — Возле кофейни, — спокойным голосом отвечает он, словно нет ничего плохого в их знакомстве. И в их псевдо-отношениях.        — Да? — издевательски тянет гласную Наён. Однако секрет перед друзьями Чонгука не раскрывает. — Ну, что же…        — Эй, Наён, — обращается к ней Дживон, — потеряла ты своё счастье.        — И сильно не расстроилась, — улыбается девушка, оглядывая Чимина с ног до головы. — Было бы ещё, что терять.        Чонгук рядом с ним ощутимо напрягается, Чимин боком, прижатым к Чону, это ощущает. Неприятно прозвучало. Провокационно, Наён явно хочет взбесить вспыльчивого бывшего парня. Потому флегматичный и крайне рассудительный Пак предусмотрительно кладёт ладонь ему на коленку, обтянутую светло-зелёными брюками карго, чуть сжимает и поглаживает, словно хочет успокоить.        — Ты слишком резка в высказываниях, — тычет Дживон девушку в плечо, на что та брезгливо приподнимает верхнюю губу. — Год тебя всё устраивало.        Наён несколько секунд прожигает их обоих взглядом.        — А зачем мне такая же истеричка? Я и сама могу поистерить.        Чимина в буквальном всмысле передёргивает. Ему становится жутко обидно за Чонгука. Боковым зрением уже замечает, как тот начинает выходить из себя, как багровеет его лицо. Наён открыто провоцирует бывшего, намереваясь вывести его на очередную ссору.        — Конечно, именно по этой причине ты с ним рассталась. Боязнь конкуренции, — холодным тоном заявляет он, прежде чем Чонгук успевает натворить дел.        Лицо Наён удивлённо — но лишь на мгновение — вытягивается, а после она возвращает себе самообладание.        — О, да. С ним попробуй поконкурируй.        — Не знаю, у нас конкуренции нет, — тянет он уголок губ вверх, продолжая буравить Наён тёплыми карими глазами.        — О, так он у вас снизу? Наконец признал свою некомпетентность? — видно, как напрягаются общие друзья этих людей, слушая отвратительные реплики Наён. Чимин берёт свои слова обратно. Он нисколечки не осуждает Чонгука за то, что он называл её сучкой. Это было ещё мягко сказано. — Ему всё равно сантиметров…        — Эй, Наён, — одёргивает уже помрачневший Дживон, едва ли сдерживается, чтобы не рявкнуть.        Чимин понимает, что его охватывает ярость. Он стискивает пальцы на колене Чонгука, сдерживая того от необдуманных выраженй, а сам… сдерживаться отказывается. Ему не нравится публичное унижение. Чонгук в силу своей воспитанности вряд ли станет орать на бывшую девушку, не говоря уже об ином, но он так злопыхает, что Пак понимает — уже на грани.        — Слушай, — ласково, но насыщенно ядом произносит он, чуть подавшись вперёд, словно хочет рассказать Наён секрет, — не знаю, где ты там увидела дефицит. Может, он от твоей ущербности, бедный, прятался? Испугался. Но тебе и не приснится то, что он со мной делает, как и сколько раз в сутки.        Наён затыкается, челюсть Дживона почти оттопыривается от шока.        — Знаешь, из чего делают алмазы? — вдруг с каменным лицом произносит Чимин, поднимаясь. — Из угля. Если ты увидела только грязь — значит, херовый из тебя ювелир.        Он дёргает Чонгука, вынуждая встать с места, пока тот шокированно пялится сначала на опешившую Наён, а после на самого Пака, переплетает их пальцы, уводя Гука оттуда поскорее. И лишь на улице позволяет эмоциям взять верх:        — Твою мать, какая она…        — Стерва? — как-то устало усмехается Чон, засунув кисти в карманы карго. — Я ведь говорил.        Чимин, злопыхая и чувствуя, как у него бешено колотится сердце за рёбрами, топает следом в сторону собственной квартиры.        — Но это было красиво, давно никто её так не осаживал, — улыбается Чонгук, когда они слегка притормаживают в кругу жёлтого света фонаря.        Чимин смущённо трёт заднюю сторону шеи.        — Я просто терпеть не могу такое поведение, — фыркает он, смутившись, и резко продолжает шагать.        Скрывает от Чонгука покрасневшие щёки, старается выглядеть расслабленным, но не получается.

***

       — Итак, каков наш план? — заискивающе спрашивает Чонгук, заваливаясь нагло к Чимину на кровать, пока тот листает каналы с помощью пульта.        Работу он всю уже выполнил, сдал в срок, у Чонгука выходной, вот они и застряли вдвоём в квартире.        — Ты же сам говорил, что она на неделю уехала к родителям в Тэгу, — жмёт Пак плечом. — На кой притворяться в это время?        Чонгук, лёжа на спине рядом с ним, глядит большими глазами, ждёт, пока Чимин обратит на него внимание. Тот переводит взгляд и сталкивается с карими радужками, наглыми такими, хитрющими. Вздыхает, вопросительно следом изгибает бровь.        Он уже смирился с чужим присутствием в квартире. Приятно вставать, когда тебя уже приманивают чашкой свежесваренного кофе, вынуждая брести на запах. Не так сильно раздражают разбросанные майки, не бесит, что Чонгук постоянно бросает на всех поверхностях десертные ложки. А Чон в ответ потешает Чиминову сладкоежскую душонку, принося из кафе вечером ему авторские сласти. Нет, его не подкупают. Ни разу, знаете ли. Но то морковное пирожное было просто космически вкусным.        — Знаю, — кивает Чонгук. — Но… вдруг нас кто-то увидит из её подружек.        — И что ты предлагаешь?        — Давай покатаемся на роликах, — растягивает губы тот, показывая кроличью улыбку.        Чимин ненадолго зависает в пространстве. Назвать его спортивным человеком — потешаться над спортсменами. Чимин не любит физические нагрузки, он довольно-таки неуклюж, неповоротлив. И не хочется ударить в грязь лицом, но… он сглатывает, глядя несчастно на Чона.        — Ты не умеешь? — удивлённо вскидывает брови тот. — Чёрт! Я обязан тебя научить. И заодно попробуем попасться на глаза её подружкам. Я знаю, что Мамао бегает по вечерам в парке.        — Нет, Чонгук, — молебно тянет Пак, стараясь выпутать ладони из хватки. — Прошу тебя, ты меня убьешь, а я тебя покалечу. Я и спорт — вещи несовместимые…        — Не хочу даже слышать! — Чонгук уже воодушевлённо копошится на полочке в шкафу, которую беспардонно выманил у Чимина. Складывается такое ощущение, что скоро Чон Чонгук попросту пропишется в квартире.        Однако в какой-то момент Чимина пронзает тёплым ощущением: ему нравится. Нравится, что его пытаются вытащить, причём крайне настойчиво из домашней уютной обстановки выходного, заставить проветриться. Потому, он сопротивляется только для виду, когда Чонгук стягивает его за ногу с кровати и кидает в него светлые джинсы.

***

       Чимин на роликах выглядит… комично. Его этот стиль в одежде, где перекликается некая кежуал непосредственность с яркими принтами и сумасшедшими фасонами, его детская нотка в образе непробиваемого и серьёзного человека. Честно говоря, у Чонгука не получается относиться к нему серьёзно в этой худи, изображающей динозавра. Зеленая, с белыми зубцами на капюшоне и по линии позвоночника. Светлые джинсы плотно облепляют дрожащие ноги, а наколенники стискивают чашечки, пока Чимин старается не растянуться на парковой дорожке.        — И помни, арендованные ролики нельзя ломать, сжигать и продавать, — наставительно произносит Чон, с лёгкостью стоя на своих колёсиках.        Чимин на него зло воззряется, исподлобья, недобро так, словно собирается опосля подсыпать в еду слабительного и злорадно наблюдать за чужими мучениями. Но ничего не отвечает. Снова покачивается, ноги едва ли не подгибаются, когда Пака чуть ведёт вперёд.        — Эй, расслабься, — подъезжает к нему ближе Чон, хватает за локоть, а Чимин испуганно и крайне крепко вцепляется в его тёмно-синюю ветровку пальцами.        — Как я, блять, должен расслабиться, если вот-вот грожусь шлёпнуться носом об асфальт? — хрипит он, держась за балансирующего Чонгука.        Сентябрь радует тёплыми деньками, пусть ветер и ощущается довольно холодным, однако они не мёрзнут. Солнце уже сонно скрывается за горизонтом, а Чонгук осторожно помогает Чимину учиться ехать и желательно не сбивать по дороге прохожих и гуляющих, а ещё оставлять фонарные столбы на месте. Они как-то в процессе даже забывают о том, зачем вообще вышли в парк первоначально — чтобы попасться на глаза подруге Наён, ведь Чимин слишком испуган вероятностью падения, а Чонгук увлечён его обучением.        — Вот так, — наставляет мягко он Пака, придерживая за локоть, — носки друг к другу, коленки чуть сильнее согни, а корпус держи ровно. Да, — Чон кладёт руку на чужой живот, ощущая, как тот сразу же напрягается. — Не бойся, ты же в защите.        Голова с динозавровым капюшоном поворачивается, Чимин обдаёт Чонгука раздражённым взглядом, а после тот начинает хохотать над его выражением лица. Отходит на метр, вынуждая Чимина покачиваться и пытаться держать равновесие, ловко объезжает по кругу, не прилагая абсолютно никаких усилий, из-за чего Пак насупливается ещё больше.        — Эй, давай же, — манит к себе, протянув обе ладони внутренними сторонами вверх. — Я тебя поддержу, только схватись.        Но между ними — метр, и Чимину приходится сделать неуклюжий шаг на роликах, тихо матерясь себе под нос. А вот Чонгук с улыбкой откатывается ещё на несколько назад.        — Чёрт бы тебя драл, — уже громче ругается Пак, расставляет руки в стороны, чтобы хоть как-то удержаться в вертикальном положении, а после колёсики роликов тихо постукивают по брусчатке парковой дорожки.        Чимин пытается катиться, но ноги его поразительно прямые, как палки, так далеко не уехать. Чонгук неторопливо едет задом, изредка оглядываясь, чтобы никого не снести, а сам всё шире улыбается и тянет психующему Чимину руки. Тот нервничает с каждым метром всё больше, вдруг шаркает ногой и шатко едет, при этом качаясь, как антенна на ветру.        — Чонгук, — угрожающе тянет он, а глаза — большие и испуганные. — Если ты сейчас меня не поймаешь…        — Я тут, совсем рядом, давай, — посмеивается тот и ещё отъезжает назад.        Чимин снова катится, отталкиваясь ногами, и получается очень даже ничего, учитывая его позу и перепуганное лицо.        — Чонгук, мать твою, — голос уже дрожит, когда Пак понимает, что они начинают катиться с горки.        Чон лишь прыскает и ловко едет, продолжая манить его к себе. Чимин ускоряется, и из его горла вырывается испуганный писк. Он катится на Чонгука, набирая скорость и совершенно не умея тормозить. И тогда отталкивается ногой снова, тут же набирая скорость, из-за чего влетает в Чона и сбивает его с ног. Их ролики на мгновение подлетают в воздухе, а после из груди выбивает весь воздух из-за падения. Ребро ноет, потому что Чимин приземлился и въехал в него локтем, и Чонгук пыхтит, зажмуриваясь. Оба лежат прямо на дорожке, а колёсики роликов ещё тихо крутятся, пока они отходят от того, как рухнули.        — Чёрт, — ругается Чимин, глядя на счёсанные ладони, а после переводит взгляд на Чонгука, на котором лежит.        Тот приглядывается к лицу, к светлым, немного растрёпанным волосам и съехавшему динозавровому капюшону. Разглядывает, исследует, изучает плавные, приятные черты лица. Чонгук думать не думал, что когда-то будет встречаться с парнем даже не по-настоящему, а тут… загляделся. У Чимина есть небольшие и совсем незаметные веснушки на небольшом носу-кнопке, и ресницы длинные, густые, от каждого взмаха должны поднимать целый ураган Катрину. По крайней мере он поднимается, кажется, внутри Чона.        Это происходит само собой: не имеют значения ни ссадины, ни проклятые ролики, ни подруга, которая так и не пробежала мимо них, хотя это являлось изначальной целью прихода в парк. Ничего не важно почему-то становится. Только то, как Чимин морщит нос.        Прожив с ним под крышей целых две недели, хотя имеет прекрасную возможность снять себе жильё, не бедный ведь, Чонгук понял, что тот… приятный. Тихий, уравновешенный трудоголик, уважающий чужое личное пространство, мягкий в обыденности, немного колкий, будто ёж, но смешной. То, как выглядит сонным и слегка опухшим сразу же после пробуждения, то, как Чимин прикусывает кончик стилуса, когда работает над новыми эскизами и образами — всё это очаровательно. И Чонгук вздрагивает, стоит ему поймать себя на этой мысли.        Он вдруг чуть приподнимает голову и снова целует Пака. Не прикасался с той злосчастной вечеринки, не предполагал, что захочет, ведь… это всё притворство? Однако хочется, и Чонгук тянется, целомудренно дотрагиваясь до сжатых пухлых губ.        Чимин опешивает, округляет глаза, уставляясь на него.        — Ты чего? — вздёргивает бровь.        — Изображаю влюблённого парня, — моргает Чонгук, и сам себе не верит, что шутит.        Чимин нахмуривается, но не отталкивает, не пытается встать (у Чона подозрения, что ему это в принципе на роликах не удастся), и тогда Чон целует ещё раз. Приятно, мягко, немного сладко после выпитого кофе с тонной сиропа. Пак приоткрывает губы, но не смыкает веки, чем сильно смущает. Поцелуи с парнем не сильно отличаются от тех, что у Чонгука были прежде, или же это он не замечает едва ощутимую дрожь в груди? Чимин коротко отвечает на его движения губ, но тут же всё прекращает, простонав из-за расшибленной коленки, мучительно так, жалобно.

***

       — Никогда больше не зови меня в парк, — бубнит он на Чонгука, когда тот несёт его на спине от аптеки до квартиры. — Изувер.        Светлые джинсы оказались порванными, коленка разбитой, счёсаны руки и устало всё тело — у Чонгука, так точно. Он ещё никого не таскал на спине, даже Наён не снизошла до того, чтобы так покататься. Ну и славно. Чимин не тяжёлый, но вес его ощущается после пятнадцати минут такой верховой езды. Чонгук любит другой вид подобного «спорта», однако чует, что если пошутить, Пак ему отобьёт почки. Как раз его уцелевшая коленка в нужном районе.        — Чонгук? — слышится женский голос, вынуждающий обоих обернуться.        Они напрочь позабыли, для чего вышли на эту прогулку, и теперь, встретив Мамао, зависают.        — А, привет, — беззаботно бросает он, подкидывая Чимина и поправляя его, чтобы не сползал со спины. — Давно тебя не видел.        — Как дела? — опасливо спрашивает девушка, разглядывая держащегося за плечи Чонгука Чимина, его расквашенную коленку и испачканные джинсы.        — Отлично. Несу домой своего раненого после прогулки, а ты?        — Твой друг? — спрашивает, словно не знает, ха! Чонгук уверен на тысячу и один процент — Наён не могла умолчать о Чимине, и душа отчасти ликует в груди.        — Мой парень, вообще-то, — снова чуть подкидывает он молчаливого Чимина, который крепче обнимает в надежде прекратить сползать.        — А, — натянуто улыбается Мамао.        — Слушай, нам нужно домой, — с долей раздражения выговаривает Чон. — Мой благоверный пострадал и отказывается добираться своим ходом, потому что это я вытащил его гулять. И меня скоро погонять будут, так что, бывай, — Чонгук быстро машет Мамао и так же быстро идёт дальше.        Его вдруг начинает раздражать. Если минуту назад было даже приятно от того, что подружка Наён их видела, что она обязательно донесёт ей всё-всё, то теперь, после того, как Мамао придирчиво и оценивающе осмотрела Чимина, всплыло неприятное ощущение. Они будут всё это обсуждать, они будут говорить что-то про Чимина, перемывать ему косточки. И это… Чонгуку не нравится.        Хорошо, что в доме Пака есть лифт, иначе бы Чон помер, таща на себе уходящего в отказ «бойфренда». Они вваливаются в квартиру, скидывают обувь и даже сейчас Чимин отказывается слезать, потому Чонгук тянет на спине его до самой кровати.        — Чёрт, тебе сладкое под запретом! Иначе я так помру тебя таскать, — тяжело дышит он, стягивает ветровку, пока Чимин сидит и шипит от того, как ткань прилипла к коже из-за подсохшей крови.        — Но я люблю сладкое, — жмёт плечами Пак. — И тебя никто не заставлял меня вытаскивать из дома.        Оба замолкают, словно сказали что-то лишнее, не глядят друг на друга, пока Чонгук крайне медленно копошится в ящике чужого комода в поисках аптечки. Как-то… как-то странно изменяется между ними атмосфера в этот миг.        — Снимай штаны, — командует Чонгук, тянет обувную коробку, куда Пак складывает лекарства.        — Что так сразу? — изгибает тот бровь. — И даже на свидание не пригласишь?        Чон посмеивается, пока Чимин справляется с тугой пуговицей.        — А это что по-твоему было? — изгибает бровь смешливо.        И снова повисает молчание между ними. Это… это было исполнение плана по взбешиванию Наён, однако ощущается, проведено было и впрямь как настоящее свидание. Кончики ушей Чимина едва заметно краснеют, но он ничего не говорит, только, сняв джинсы, позволяет Чонгуку присесть перед ним на корточки, чтобы промыть разодранную коленку.        — Не свидание это было, — всё же тихо подаёт голос Пак, вынуждая Чона поднять голову. — А план твой. Наш.        Чонгук ничего не отвечает. Во время их «плана» было приятно и легко, Чон забыл обо всём, о Наён тоже забыл, и его это пугает. Он молча, вынуждая Чимина терпеть щиплющую боль, обрабатывает повреждённые места. Кожа у Пака светлая, крайне мягкая. Бёдра крепкие, пусть тот и немного тощий, несмотря на любовь к сладкому. Взгляд касается красивых ног непроизвольно, и Чонгук вынуждает себя его отвести.        — Ты пялишься, — доносится сверху, пока Чонгук нарочито медленно мажет зелёнкой.        — Пялюсь. Ты же мой парень, — всё ещё не поднимая взгляда.        — Притворный, — ещё тише произносит Чимин.        — Да, — кивает Чонгук. — А я твой притворный парень. И после нашего свидания в парке на роликах я тянул тебя на спине до дома, сижу, обрабатываю твои царапины и планирую накормить вкусным ужином.        Чимин ничего не отвечает, и тогда Чонгук поднимает глаза. Его лицо снизу видится от смущения полностью пурпурным, и что-то переворачивается внутри Чона. От груди к животу и ниже спускается горячий, требовательный комок. Румяный от неловкости Чимин кажется ещё красивее, нежели прежде, сердце сбивается с ритма и колотится, будто сумасшедшее. Чонгук не может оторвать взгляда.        — Чего?        — Не мели чепухи, — произносит он, а сам краснеет пуще прежнего.        — Руки давай, — сипло командует Чонгук.        — Зачем?        — Поцелую, чтобы быстрее зажило, — выпаливает Чон, и Пак заливается румянцем ещё сильнее.        И от этого… становится ещё жарче. Чонгук даже не сразу понимает, что его член реагирует на смущение Чимина, что наливается кровью, а когда осознаёт — и сам краснеет аж до кончиков волос. И больше старается дурацких вопросов не задавать, Чимина не поддевает.

***

       После их свидания для исполнения плана становится только хлеще. Не хуже, нет. Чимин пока не придумал, как это явление обозвать, если честно. Потому что таких несвиданий становится только больше. Пак не понимает, нравится ли ему это, раздражает ли настойчивость Чонгука, напрягают ли постоянные походы туда-сюда. Кинотеатр, излюбленный Чонгуком, ведь выходит премьера мелодрамы, которую Наён ждала с прошлого года. Им обоим было жутко скучно на этом фильме, в темноте кинозала раздавались всхлипывания остальных зрителей, вот только Наён на премьеру фильма не пришла. И тогда Чонгук, схватив Чимина за руку, вытащил его из зала кинотеатра, поспешно купил билеты на какой-то мультик про двух парней, охотящихся за волшебством.        Чимин никогда не думал, что будет давиться попкорном от смеха из-за чьих-то тихих комментариев к мультфильму, но Чонгук действительно смешно шутил. Наён в этом зале и подавно быть не могло — как говорил Чон, она считает бредом всю анимацию, а когда Чонгук комментирует комедии или шоу, цокает и закатывает глаза. А Чимину нравится, о чём он, конечно же, никогда ему не расскажет. Наён там не было, не появилась бы в любом случае, но Чонгук почему-то вдруг взял его за руку и так сидел, пока экран не почернел, а белые буквы титров не заплясали на тёмном полотне. Чимин не понял и не понимает по сей день, что это такое там было, как на данный случай реагировать, что сказать и что вообще думать.        Не только поход в кино выбивает его из колеи. Чонгуку взбрендило сводить Чимина на выставку скульптур из пиццы. Чёрт, и кому-то реально пришло в голову это сделать. Там, как сказал в тот вечер Чон, неподалёку живут приятели Наён, быть может, она зайдёт к ним в гости, и парочка попадётся ей на глаза? Но Чимину это показалось несколько неубедительным.        Они видели кучу всякого на выставке, они наблюдали за птицами из пиццы, за самолётами из пиццы, за огромной пиццей из тридцати пицц. И ели. Много ели. Чимину казалось, что ещё немного — и его палаццо рванут по швам, и Пака придётся до дома катить. Но было просто кошмарно вкусно.        Остановился ли на этом Чонгук? Нет. Он водил его в караоке, на массаж, на шоу голубей. Куда только можно было его сводить — Чон тут же приобретал билеты и придумывал причастность Наён к этому. Чимин же не понимал, что происходит, как на всё это реагировать, что вообще спрашивать с наглеца, поселившегося у него дома и таскающего на несвидания. Хотя… Чимин, пусть и отрицал, отрицает и будет отрицать, хочет предположить, что каждое последующее всё более походит на настоящее, непридуманное, непритворное свидание.        Сегодня дождливо. Температура с приходом октября неумолимо падает, дожди почти не прекращаются и спешно нагоняют на сознание тоску. Оба остаются дома, с грустью глядя в серое пространство погоды, не радующей глаз. Чонгук отчего-то выглядит совсем подавленным, хотя в обыденности — настоящий энергитический вихрь, готовый активничать семьсот часов в сутках. И Чимину тоже становится от этого грустно.        Привязался ли он к наглому фейковому бойфренду за этот месяц? Если скажет нет — солжёт. И будет полным придурком. Чимину правда нравятся их несвидания, ему нравится забота и кофе по утрам, приятно, когда Чонгук, помня о его сахарной зависимости, приносит с работы печенье. Он никогда прежде не жил со своими парнями, всё вечно был не готов к такому серьёзному шагу, слишком любил личное пространство и комфортное молчаливое одиночество. Чонгук в эту зону шестьдесять шесть вторгся обаятельным ураганом, переполошил жизнь Чимина, который по каким-то мистическим причинам ещё не возмутился этому поступку. Он наводит в квартире беспорядок, ненавидит мыть посуду и громко поёт во время банных процедур. Но никогда не тревожит Пака во время работы, приносит ему закуски и кофе, чтобы тот от загруженности не забывал поесть. А ещё…        Сердце Чимина почему-то в его присутствии всё чаще начинает стучать. Всё сильнее и агрессивнее долбит в заднюю стенку грудной клетки, стоит Чонгуку посмотреть на него с лукавой искрой или в задумчивости прикусить колечко в нижней губе. Чонгук красивый, активный, общительный — полная противоположность во многом Чимину, и при этом нисколько не вызывает в Паке дискомфорта. Чонгук не требует, не истерит, лишь изредка дурачится и шкодит, как маленький ребёнок. Да, он рассказывал, что в отношениях довольно инфантилен, однако сейчас Чимин этого не замечает.        Быть может, это потому, что их отношения — ненастоящие. Они больше как друзья, приятели, живущие вместе и редко куда-то выбирающиеся. Чимину вдруг становится страшно. Вдруг он влюбляется в Чона, а этого делать, чёрт возьми, нельзя. Пройдёт ещё месяц, и он получит свои заслуженные извинения от Наён, может, даже раньше, а после что? Их дороги разойдутся в разные стороны. Конечно, есть вероятность, что им повезёт и оба останутся, если не приятелями, так знакомыми, но душа Чимина вдруг неожиданно вздрагивает от мысли, что этот спектакль, так приклеившийся к нему за краткий срок, закончится. И не будет утреннего кофе, не станет песен Чонгука в насадку душа по вечерам, а квартира… она опустеет. И снова останется только Чимин, его бесчисленное количество работы и одинокая пустота.        Скребёт внутри, противненько так, даже, можно сказать, болезненно. Чимин насупливается, всё ещё глядя в окно, хмурит брови, вдруг слыша копошение Чонгука. Ещё едва ли перевалило послеобеденное время, а темно так, словно уже смеркается.        — Я заказал китайскую еду, — сонно бормочет Чон с кровати — он сидит и лежит там в любое время, кроме ночи, ведь предпочитает спать на ставшей родной раскладушке. — И предлагаю посмотреть фильм. Какой твой любимый?        Чимин расслабленно отводит взгляд от стеной стоящего дождя и сочувствует их курьеру. Глядит на растрёпанного Чонгука, не понимая, что должен испытывать, что должен думать.        — «Облачный атлас», — отвечает Пак и Чонгук нахмуривается, выуживает из кармана телефон и, кажется, гуглит название кинокартины.        — Три часа? — возмущённо вспыхивает он и бубнит себе под нос дальше: — Нам не хватит еды, надо дозаказать…        Чимин почему-то усмехается от этой картины, сползает с рабочего кресла и уваливается рядом с Чонгуком на кровати. Тот усиленно борется с телевизором, чтобы отыскать необходимый фильм.        — О чём там вообще? — между делом спрашивает у Чимина.        — О любви, о судьбе, о перерождении души и достижении покоя, — жмёт он плечом, подложив под голову руки.        — Ладно, только ради тебя посмотрю, раз это твой любимый фильм, — продолжает бубнеть Чонгук и, наконец, включает заветные сто восемьдесят плюс минут чистого Чиминова удовольствия.        Доставка приезжает через час, а Чонгук оторопело не может отвлечься.        — Я нихрена не могу понять, но это кошмар как интересно! — выдыхает он, таща пакеты с едой к кровати, но замирает, помня, что Чимин не любит, когда на ней едят. Тот посмеивается и протягивает руки, чтобы принять угощение. — Он что, реально переспал с ней? С женой мужика, на которого работает? Мало ведь ему унижения от этого старого пердуна…        — Роберт довольно спорный персонаж, — усмехается Пак и ныряет носом в коробочку с лапшой и редькой. — Но он сделает всё ради того, чтобы создать секстет.        Чонгук уморительно хмыкает, снова погружаясь в кино. Даже рот на некоторых моментах приоткрывает, особенно на ветке будущего, когда показывают историю Сонми. Чимину льстит такая реакция, ведь это его любимый-прелюбимый фильм, который он готов пересматривать из раза в раз, даже если количество таких просмотров перевалит за сотню.        — Чёрт! — ругается с набитым ртом Чонгук, едва не теряя половину своей еды от впечатлений. Чимин смеётся, стараясь прожевать мясо. — Нет-нет-нет! — тарабанит ногами по матрасу, едва не переворачивая съестное он, видя, как машину журналистки сталкивают с моста в воду.        К концу второго часа фильма, когда они, поев, устраиваются рядом на постели, Чимина клонит в сон. Дождливая погода, сытный приём пищи и тепло, исходящее от Чонгука, его сморяют, и Чимин дремлет, даже не понимая, как приваливается головой к чужому плечу. Звуки фильма смешиваются в какофонию, и реальность пропадает. Рядом с ухом слышится биение — размеренное, спокойное — чужого сердца.        В себя приходит и резко выныривает из сна Пак только потому, что слышит чужое хлюпанье носом. Поднимает расфокусированный взгляд на Чонгука, к которому оказывается прижат во сне двумя крепкими руками, глаза Чона чуть блестящие и влажные, но он не плачет.        — Ты почему, зараза эдакая, не предупредил меня? — обиженно спрашивает у Чимина, а тот оборачивается, видя свою самую любимую трагичную сцену в этом фильме: как Сиксмит прижимает своего возлюбленного Роберта к груди, не успев лишь на минуту к нему, чтобы уберечь от самоубийства.        Переводит взгляд на Чонгука, который, насупившись, смотрит дальше, печаль снова проскальзывает в его взгляде. Он… странный. Наглый, беспардонный, хитрый жук, какими-то своими невероятными чарами умудрившийся поселиться у Чимина дома, стать его псевдо-парнем, заставляет ходить на несвидания и тем самым начинает беспокоить чужое нутро. Чимин моргает, не понимает, что ему делать и как, и вдруг Чон переводит на него своё внимание.        Пак тут же отворачивается, но начинает ощущать, как Чонгук принимается потирать его плечо тёплой широкой ладонью. Приятно. Нет ощущения навязчивости, неприязни или раздражения. Чимину тепло, и это вызывает искренние переживания. Что, если он влюбится? Что, если уже влюбился? В долбанную кроличью улыбку, в пение в душе, в наглость и напористость. В парня, который думает только о бывшей и хочет ей насолить. Чимин поджимает губы и хочет было отпрянуть, отстраниться от Чонгука, но не получается: тот утыкается носом ему в висок, отвлекается от самой интересной части «Облачного атласа» — концовки. Дыхание его щекотит ухо Чимина, и тот застывает истуканом, ничего не понимая.        Ладони Чонгука обхватывают его сначала за талию, после — чуть выше, и Чимин переводит внимание на Чона, поворачивая голову и тем самым сталкивая их носы.        — Что ты делаешь? — «Тут не надо притворяться», — хочется сказать Чимину, но слова застревают в глотке и так и остаются там взволнованным комком.        Сейчас нет Наён, не будет даже, только они двое, экран с транслируемым фильмом, который Чимин может цитировать по репликам героев, и осенний перестук дождя, рвущийся к ним через стекло окна. Чимин забывает дышать, забывает, что слюну надо сглатывать, пока Чонгук игнорирует заданный вопрос. И вдруг Чон склоняется к нему, ещё ближе, так, что остаются лишь миллиметры между губами. Как тогда — в парке — он поцеловал его, хотя не было нужды и предпосылок. Не было Наён. Чимин начинает её уже тихо ненавидеть, но если бы не расставание с девушкой, у них бы с Чонгуком не появилось шанса познакомиться. Неужели Чимин и правда…        Губы сталкиваются, и Пак совсем не противится. Старается не думать о причинах, по которым Чонгук так поступает, ведь он сам целует Чимина первым снова, только обвивает чужую шею руками, внезапно поддавшись порыву. В комнате темно из-за пасмурного, лишённого солнца неба, шум дождя за пределами тихой квартирки убаюкивает, а Чонгук сильнее впивается в его губы, словно что-то хочет для себя понять и поймать. Чимин ощущает, как срывается его дыхание на более поверхностное, как сердце колошматится за рёбрами, мечется, бедное, в груди, не в состоянии успокоиться. Особенно, когда сердце Чонгука из-за объятий так близко.        Тот не останавливается: продолжает напирать, продолжает покусывать мягкие, пухлые губы, втягивать их в рот, как сладкое лакомство, и часто-часто вздыхает.        — Почему? — в поцелуй спрашивает Чимин, но в ответ получает глубокое проникновение чужого языка в свой рот и крепкие объятия Чонгука, когда тот отчаянно прижимает его к своей груди.        Вопросы отпадают на потом, в папку «чуть позже, не тогда, когда я вот-вот кончусь», и Чимин ощущает некую долю опьянения от чужих прикосновений. Так приятно и трепетно ощущать мгновение, когда пальцы Чонгука забираются вдруг под домашнюю светлую футболку — старую и растянутую, но очень удобную в носке, так горячо вдруг становится, и жар этот стекает от груди к низу живота, стоит Чонгуку отлипнуть от рта и припасть губами к шее Чимина.        — Чонгук, — зовёт он, когда Чон оставляет несколько укусов на солоноватой коже.        — М? — хрипло отзывается тот.        Чимину страшно, что снова причиной такого поведения и таких манипуляций, проклятье, станет Наён, он уже ощущает, как станет больно, ежели это подтвердится. Значит, всё-таки неудача снова настигла Пака, и он влюбился в того, в кого не стоило, в того, кто ему не принадлежит? Глазами хлопает, глядя на оторвавшегося от ласки Чонгука, и не хочет ничего спрашивать. Всё ведь так хорошо в это миг, всё прекрасное сосредоточенно в губах, раскрасневшихся от поцелуев, напротив. Не будет заводить эту тему, потому, решившись, Чимин тянется к Чонгуку и вдруг смело переползает к нему на коленки.        Тот минут не упускает сквозь пальцы, обхватывает за пояс, припадая к щекам. И почему так ласково? Почему так нежно прикасается? Руки дрожат, Пак не знает, куда их деть, как пристроить, чтобы не тряслись кончики пальцев.        — Чимин, — хрипло зовёт его «бойфренд», и от этого тембра душа непроизвольно и взволнованно вздрагивает. — Я… с парнем никогда не было, — Чон смотрит неуверенно, скованно, и щёки Пака сами по себе заливаются пунцовым. — Поможешь? Покажешь?        Румянец становится насыщенным, а взгляд Чонгука — почти диким. Он хватает Чимина за бока и неистово сминает их пальцами, чтобы посильнее к себе притиснуть, грудью о грудь, чтобы дрожащие животы соприкосались и обжигали друг друга этим контактом.        — Да, — шёпотом отвечает Пак, потому что голос внезапно садится и исчезает из горла, будто тоже взволнован, как сам Чимин.        Поцелуи переходят ему в руки, Пак берёт поводья и осыпает ими сначала чужие щёки, потом губы, периодически позволяя Чонгуку слепо ловить ласку ртом, приоткрывая его и жарко выдыхая. Реакция Чонгука заметна на домашних просторных шортах — твёрдая плоть оттопыривает ткань от каждого неосторожного движения Чимина, становясь всё твёрже, и Пак не сдерживается, сам провокационно трётся, срывая с чужих губ судорожные вздохи. Касания губ, словно порхание крыльев крохотных птиц, касаются горла Чонгука, и тот откидывает голову, позволяя Паку управлять.        Чимин же мягко вынуждает Чонгука опрокинуться на спину, волнистые лохматые волосы рассыпаются по подушке, пока Чонгук может лишь смотреть за тем, как Пак медленно ведёт его футболку вверх. Обнажается красивая, сильная грудь, смуглый живот с чуть проступающим рельефом, когда дыхание учащается, и пресс напрягается, позволяя Чимину внезапно очертить его влажными от слюны губами. Кожа Чонгука отдаёт чем-то сладким, пряным немного, словно много специй и жжёного сахара — настоящая восточная сладость, и Чимину дико хочется её съесть.        Он облизывает впадину пупка языком, срывая у Чонгука судорожный вздох, чей член призывно дёргается в штанах, прикусывает упругую смуглую кожу под нею, выводя ему одному известные узоры. Чонгук до умопомрачения вкусный, заманчивый, Чимину нравится обхватывать его кожу губами, вылизывать, дуть на неё — влажную от слюны — и наслаждаться мелкими мурашками. Резинка шорт дразнит. Носит ли под ними бельё Чон? Чимину уже до дикости необходимо это узнать, потому, тянет её прочь и, видя чёрную резинку с белой брендовой надписью, даже расстраивается. Он бы…        Смущается собственных мыслей, а Чон, заметив это, гладит его по щеке и взволнованно вздыхает. Тянет румяную кожу, мычит, а плоть, стянутая тесной тканью нижнего белья, вздрагивает и напрягается сильнее. Чонгук возбуждён, из-за него — Чимина. И самому от этой мысли становится горячо в штанах. Ещё горячее, чем прежде.        — Это… — сипло тянет Пак.        — Это из-за плана, — кивает, проговаривая с придыханием. — Мы просто очень качественно играем, правда?        Ага. Чимин делает своему ненастоящему парню вполне реальный минет. Это… не то что бы делает больно, но расстраивает. Однако, надеясь, что всё же ничего этот момент не испортит, Пак своевольно подцепляет резинку трусов и тянет её прочь. С бёдер Чонгука, который приподнимается, помогая ему, на пол — подальше, чтобы не дотянулись, даже если внезапно передумают. Перед ним маячит хороший такой ствол, с натянувшейся, облепившей синие вены кожей и тёмной головкой. Слюна сама по себе копится во рту, пока член прижимается к низу живота, а Чонгук скованно за ним наблюдает. Наверное, ему тяжело представить, как отсасывает другой парень.        Чимин поправляет собственное возбуждение, которому уже тесно и некомфортно в трениках, но терпит, обхватывает член Чонгука ладонью, пока тот жарко и очень тихо стонет. Ему не хочется медлить, потому Пак обхватывает головку губами и тут же ведёт языком по уздечке, вынуждая Чонгука выгнуться, словно дугу. Тот упирается ногами в постель и часто дышит, отчего его грудная клетка вспархивает и опадает, а Чимин берёт глубже.        Давно никого не было в связи с отсутствием отношений, потому Чимин может признаться — оголодал по прикосновениям, по сексу и телесной, тесной связи. Он, прокручивая кулаком член у основания, продолжает погружать головку в рот, всё глубже. Ощущает вязковатый привкус предэякулята на языке и проглатывает его, промычав, потому что собственное желание уже давит на голову. Чонгук тихо, но чувственно постанывает, напрягает бёдра, и Чимин ощущает — на грани. Член пульсирует, напрягается, приближается оргазм, и Чимин отстраняется.        — Чёрт, — ругается Чонгук, вскидывая лохматую голову. — Чёрт… Чимин…        Он возбуждён, так горячо смотрит на Пака, что тот невольно смущается, отчего член Чона заискивающе дёргается, словно реагирует на его стыдливость. Чонгук тянет к нему руки, и Чимин поднимается, сразу же ощущая, как торопливо и нетерпеливо тот принимается стягивать с него футболку. Смущает, плечи напрягаются, живот — плоский и худощавый — дрожит, когда Чонгук вдруг проводит ладонями по рёбрам. Он целует косточку ключицы и притягивает Чимина ближе. Тёплые ладони гладят тело, сжимают бока и следом тут же проходятся по плоской груди Чимина, чтобы задеть чувствительные от возбуждения соски. Чонгук, помявшись лишь мгновение, припадает к ним губами, широко обхватывает тёмно-розовые ореолы, чтобы прикусить, и спину Чимина пронзает наэлектризованными мурашками.        Он прогибается в пояснице, стоит Чонгуку, продолжающему посасывать правый сосок, сжать ягодицы через ткань спортивных штанов. Несколько мгновений — и разбудораженный, он стягивает одежду, оставляя Чимина обнажённым. Прямо с нижним бельём, поспешно, немного нервно. Застывает, глядя на чуть влажный от естественной смазки член, словно сомневается, но то длится лишь секунду, прежде чем Чонгук прижимает раскрасневшегося Чимина к себе.        — Меня так возбуждает, когда ты стесняешься, чёрт… — выдыхает шёпотом он, сминая ягодицы Чимина большими руками, а Пак от этого только больше краснеет.        И тут же прижимается ещё откровеннее, так, что плоть трётся друг от друга, головка его члена проезжается по возбуждению Чонгука, вынуждая того сдавленно промычать. Это уже мало походит на притворство, дьявол их задери, мало напоминает сделку, особенно то, как Чонгук, держа его за задницу, заставляет двигать бёдрами и тереться членом о член, а сам кусает всё ещё красные от смущения щёки Чимина. Тот же сорванно дышит, ощущая, как внизу живота скручивается тяжёлый и горячий узел, нуждающийся в разрядке и просящий хоть чего-нибудь.        Чимин протискивает между ними кисть, пока Чонгук целует ему изгиб точёной шеи, чтобы обхватить обе плоти небольшими пальцами. Не получается сделать это плотно, но Пак старается, двигает по всей длине членов, пока Чон всё ещё нетерпеливо вскидывает бёдра, так и норовя нарушить заданный Чимином темп. Он стонет, когда Чонгук слегка шлёпает его по ягодице, подаётся навстречу двигающейся руке, та скользкая от смазки, выступающей из уретры.        Чонгук хрипло выдыхает, тут же утягивая Чимина в неравномерный, судорожный поцелуй, а после проталкивает между припухших ещё сильнее губ скользкий язык. Проводит по линии зубов, касается кончика языка Чимина, а тот мычит, обхватывая чужой губами и удовлетворённо, чуть ли не с аппетитом посасывая. Чонгук кладёт руку поверх ладони Чимина, ускоряет движения, делая их более рваными и короткими, пока свободной ладонью до белых следов стискивает упругую половинку. Таранит языком рот Пака, пока тот от стучащего в висках пульса зажмуривается и поскуливает. Оргазм маячит на грани сознания, неуловимый, но такой близкий.        Чонгук же оттягивает ягодицу, сминает сильнее, грозясь оставить на нежной коже выразительные, расцветающие лиловым синяки. Он рычаще стонет, двигая рукой всё отрывистее и стимулируя оба члена сразу, пока Чимин почти дрожит в его хватке. Стоит Чонгуку неосторожно задеть пульсирующий от желания анус, как Чимин почти подскакивает и скулит.        Заметив такую реакцию, Чон возбуждённо стонет и, прежде чем утянуть Пака в новый кусачий и мокрый от слюны поцелуй, вдруг скользит средним пальцем по ложбинке между ягодицами. Кружит вокруг сухого входа, дразнит его — сжимающийся, почти просящий. Чимин теряется между его влажными тягучими поцелуями, рваными движениями рук на члене и неторопливыми поглаживаниями входа. Поскуливает, ощущая, как градус возбуждения не просто растёт — сбивает шкалу термометра нахрен, разбивает его на осколки, вынуждая нетерпеливо толкаться в чужую руку и закатывать глаза. Крашеные в медовый волосы прилипают ко взмокшему лбу, Чимин громко, несдержанно стонет, почти вскрикивает, когда Чонгук давит пальцем на анус, но не вводит — не смазано, — а просто издевается. Он сжимает оба члена и ладонь Чимина у основания, и Пак напрягается, словно готовая к выпуску пружина. А после взрывается. Заливается краской от кончиков ушей до самых косточек на щиколотках, пока Чонгук массирует дырочку, член его напрягается, каменеет, а после выстреливает струйкой семени на чужой и его живот. Сперма с пульсацией выходит, оседает на смуглых пальцах, пока Чимин, разрумянившийся, кусает пухлые от природы губы, закатывает широко распахнутые глаза и откидывает голову.        Его сшибает удовольствием, разрывает на клочки. В ушах — писк и стрёкот бешеного, почти остановившегося от ощущений сердца, в голове — мягкая, как паралон, пустота. И Пак обмякает, схватившись за чужие взмокшие плечи под футболкой, пока Чонгук всё ещё двигает и стимулирует сверхчувствительную плоть даже после достижения пика.        Они стараются восстановить дыхание. Руки обоих испачканы спермой, животы дрожат, свободной ладонью Чонгук сжимает Чимина за талию и утыкается в ключицу лбом. А тому вдруг швыряет такой откат… что же они сделали. Это уже не походит на притворство, на игру, они, можно сказать, переспали, и Чимину вдруг становится стыдно-больно, отчего он сползает с коленок Чонгука и поспешно, подхватив одежду, скрывается в душе.

***

       — Почему у тебя никого нет? — как-то спрашивает он у Чимина, когда они лежат на кровати и любуются новой покупкой Чона — домашним комнатным планетарием.        Настоящего в городе нет, а Чонгуку срочно захотелось посмотреть на звёзды. С Чимином.        После того, что произошло, они не говорили. Чимин всячески избегает данную тему, отказывается обсуждать и сразу же становится дико мрачным, стоит даже заикнуться о том, что они творили несколько дней назад. Это жуть как расстраивает Чонгука, он ведь и правда хочет обсудить случившееся. Не потому, что надо бы, не потому, что им нужно прочертить границы, а, наоборот — из-за того, как недавно Чон поймал себя на мыслях, что хочет их стереть. Его игра и спор вдруг превращаются в опаляющий жар на щеках, в мечты о том, чтобы Чимин стонал и закатывал глаза, находясь под ним и сгорая от удовольствия. Наён давно ушла на второй план.        И, если честно, Чонгуку уже насрать на извинения бывшей. Однако, если Чимин об этом узнает, то всё может закончиться. Только вот Чона такое совсем не устраивает… Он не желает заканчивать, не хочет съезжать с маленькой тихой квартиры от маленького тихого задрота-трудоголика, красивого, сексуально смущающегося, спокойного и пленяющего. Он бы, наверное, хотел тут остаться. И не просто притворяться парой из-за проклятой Наён, а…        — Нет времени, — жмёт плечом Чимин, разглядывая спроецированные на потолок созвездия. У Чонгука кошки скребут на душе.        Если он… если хотя бы попытается сделать так, чтобы их отношения из разряда притворства перешли в разряд реальных, что будет? На него у вечно занятого и серьёзного Пака будет время? Это вообще ему нужно?..        — А тебе хочется? — тихо, стараясь не звучать заинтересованно, спрашивает он.        Чимин ненадолго замолкает, словно тщательно продумывает ответ, а после, приоткрыв рот, начинает негромко говорить:        — Когда я учился в выпускном классе, одной из моей одноклассниц признались в любви. Она всегда мечтала, что ей признаются в любви так, как делали это в старых фильмах — крайне безрассудно и романтично, однако подростки нашего поколения довольно далеки были от романтики. И… тогда парень, которому она нравилась, приехал на велосипеде, где-то отрыл тяжёлый кассетный магнитофон и включил её любимую песню прямо под окнами школы, тем самым показывая, что любит её. Это было достаточно в её взгляде романтично, так что она приняла его предложение об отношениях.        Он ненадолго замолкает, словно переводит дыхание, а Чонгук внимательно слушает.        — Я тогда задался вопросом: хотел бы я когда-нибудь, чтобы мне признались в любви? Да, конечно хотел. Но я не понимал, нужна ли мне романтика. Мне до сих пор кажется, будто я никогда не влюблялся по-настоящему, чтобы как описывают в кино и книгах — до дрожи в пальцах, до боли, до желания отчаянно заплакать, словно от обилия чувств вот-вот разорвётся сердце.        Чимин снова смолкает, провожая медленно движущиеся звёзды на потолке, а Чонгук смотрит на его тёмный, почти неразличимый от выключенного света профиль.        — Я не романтик, Чонгук, меня не проймёшь. Я слишком замкнут, слишком погружён в свою работу, потому моих партнёров это не устраивает. Моя работа всегда была и будет на первом месте, а я… не хочу больше испытывать боль от того, что я раню человека, который мне симпатичен из-за собственной закостенелости и зависимости от трудовых дел.        Чонгук вздрагивает. Это звучит… как предупреждение и отказ. Чимин на него не смотрит, и почему-то Чону становится больно от сказанных слов. Минуту назад Чонгук был готов признать, что пошёл этот фейковый период к чёрту вместе с Наён, что он хотел бы попробовать по-настоящему встречаться с Чимином. А теперь… ему вдруг кажется, что его отшили, даже если Чон не успел признаться в симпатии. И нечто внутри так и не даёт ему сказать заветных слов. Чонгуку так сильно хочется взять молчаливого Чимина за тёплые пухлые пальцы, но в этот вечер он почему-то так и не решается этого сделать. А в голове вертится только одно: как бы отреагировал Чимин, если бы кто-то ради него достал раритетный кассетный магнитофон и запустил играть красивую старую песню? Он бы… не оценил?..

***

       Это на самом деле было крайне комично, и Чонгук торопится в квартиру Чимина, чтобы поскорее ему показать видео. Естественно, он снимал происходящее. Пару дней назад Наён подошла к нему и признала, что отношения Чонгука и правда, несмотря на странность, реальные и здоровые. Пусть парни и не особо последнее время старались их подтвердить, Наён всё знала. Их видели, их фотографировали, она даже показала Чонгуку присланное фото, где они идут после ужина в кафе, а Чонгук внезапно прижимается носом к волосам Чимина. Кошки снова скребут на душе — это был только их момент, ведь Чимин улыбался ему так искренне, что сердце Чона даже вздрогнуло. Вот оно, то, о чём говорил Пак: когда влюбляешься до дрожи, до боли, до отчаянного желания заплакать из-за переполняющих чувств, и… невзаимно. Своими свиданиями Чонгук всё пытался добиться взаимности, однако… не преуспел. Чимин делал вид, что всё в порядке нормы, ничего не происходит, и всё твердил о проклятом плане и Наён. И так и не захотел поговорить о сумасшедшей, свинтившей последнюю резьбу здравости у Чонгука близости.        Наён признала то, что проиграла их странное пари, а через день пришла в их общую компанию в кафе Чонгука на обед в аниматорском костюме курицы и публично попросила извинения. Чонгук простил её, а сам снял исподтишка на видео, чтобы обязательно показать Чимину.        Чимин. Вся голова забита только им. Как Чимин просыпается растрёпанным и опухшим воробушком, какие нежные у него губы после пробуждения, как он сёрбает с наслаждением сладкий-сладкий кофе, такой, что зубы сводит. До чего любит порядок, но тем неменее позволяет Чонгуку разбрасывать вещи. Чимин везде — в запахе геля для душа, в мятной чёрной зубной пасте, которую так любит, в сладких сливочно-морковных пирожных, которые Чонгук почти каждую смену просит отложить, а сам лжёт, что это осталось в кафе после закрытия. Чимин везде, и Чонгук не знает, как от него избавиться да и нужно ли вообще.        Несётся стремглав домой, неся в контейнере морковные пирожные, и вдруг останавливается. Что, если после того, как их пранк, их ненастоящие отношения окончатся этим видео… всё прекратится? Не будет больше несвиданий, не будет опухшего миловидного лица с утра, не будет мягкого голоса Чимина рядом. Не станет пахнуть грейпфрутовым гелем для душа и мятой зубной пастой? Душа вздрагивает, подскакивает к горлу и там испуганно замирает. А что, если соврать? Что…        Но Чонгук не может врать ему. Он влюблён, влюбился в Чимина, хотя даже не предполагал, что так случится, что их игра в отношения перетечёт в настоящие чувства. Однако, если Чимин его не любит, то что остаётся Чону? Разбитое сердце и воспоминания о парне, похитившем осколки?        Но Чонгук не хочет врать. В нём вдруг просыпается желание узнать правду. Узнать, как Чимин отреагирует на новость, что их спектакль надо заканчивать? Больно почему-то становится, но Чонгук всё равно заходит в подъезд, чтобы свернуть к лифту. К ставшему знакомым за два месяца тут, даже с непотребными надписями на стенах, даже если некоторые кнопки не горят. Он доезжает до нужного этажа и ищет знакомую квартиру, сразу же заходит, снимает кроссовки, чтобы поставить их на полочку, ведь Чимин не любит беспорядок, осторожно стягивает тяжёлую косуху с плеч и вешает на крючок вешалки. Чимин, как и всегда, за компьютером в это время, усиленно работает, подперев подбородок большим пальцем, а указательным касаясь крыла носа, его взгляд бегло проходится по дизайну игрового персонажа, Чимин даже не замечает Чона.        И тогда уже по-привычному, почти по-домашнему, тот не отвлекает его от работы. Быстро готовит ужин, надеясь, что Чимина приманит аппетитный запах чеснока, варит лапшу и тушит мясо с сельдереем. Дома придётся готовить меньше, если он съедет, столько Чонгук не съест. Дома не нужно будет варить кофе, он его не так уж сильно любит.        Чимин и правда выползает из комнаты, как только чует приготовленное. Довольно, почти мурлыча, садится на стул, сразу же привычно подбирает ноги под себя, а Чонгук ставит перед ним тарелку, за что получает улыбку.        — Спасибо, пахнет просто божественно, — произносит он, а Чон не знает, в какой именно момент стоит показать видео и раскрыть правду. — Как день прошёл? — устало спрашивает Пак, сразу же принимаясь орудовать палочками.        Чонгук не отвечает. Лезет в карман джинсов и выуживает телефон, чтобы сразу открыть снятую Наён в костюме курицы. Чимин почему-то тут же поникает, а после натягивает улыбку на лицо снова.        — Я вижу, весело прошёл. Ну и как? Ты доволен результатом?        Чонгука передёргивает, но он старается держать лицо.        — Конечно, мы ведь столько старались ради исполнения плана, — подтверждает он, а улыбка сползает с лица Чимина. Он показался бы Чону поникшим, если бы тот хотя бы приподнял голову и взглянул.        — Я рад, что ты добился своего и утёр ей нос, — хрипло произносит Пак, сразу же заталкивая в рот лапшу с мясом.        — Ага, теперь пора заканчивать спектакль, — деланно облегчённо бросает Чон. — А то я загостился у тебя, устал уже…        — Съедешь? — Чонгук хочет, чтобы дрожь в голосе ему не показалась, но когда поднимает взгляд, лицо Чимина ничего не выражает.        — Да, завтра уже заберу вещи. Перекантуюсь у Намджуна, а после сниму квартиру.        — Мог бы… — начинает Чимин, но замолкает и не заканчивает фразу. Чонгуку больно.        Правда больно, потому что он ожидал, что Чимин хоть что-то к нему испытывает, что он, возможно, попросит его остаться, но из них, вероятно, только Чон — дурак-романтик. Пак же дал ему понять — отношения и романтика не для него. Потому, сглотнув обиженный, почти граничащий со слезами комок, он продолжает есть, пусть и не чувствует вкуса.

***

       Чимину хочется плакать, глядя за тем, как Чон пакует свои вещи обратно в сумку. Свои растянутые майки, крутые цветастые рубашки, свои келвин кляйнские трусишки тоже. Он держится, по правде говоря, из последних сил, чтобы не сорваться, но Чонгук, когда говорил о том, что их спектакль закончился, выглядел так, словно наконец избавился от какого-то бремени. Бремени в виде Чимина, так ведь? Он сразу же сказал о переезде, будто этого только и ждал, и Чимин не смог сказать ему, что спектакль он заканчивать не хочет. Что пусть их фейковые отношения станут финальным прогоном перед пьесой, что, быть может, стоит всё же попробровать. Но Чимину после того, как Чонгук решил переехать, не хватило смелости попросить его остаться с ним. Значит, ему это не нужно, значит, он ничего не испытывает. И пусть так. Пусть забирает свои трусы и валит на все четыре стороны, необходимое уже получил.        Однако больно. Больно на него смотреть, когда Чон выпрямляется, застегнув спортивную сумку, больно знать, что всё заканчивается. И не будет песен в душевой по вечерам, не будет утреннего кофе, никто для него этого делать более не станет, потому что Чонгук уйдёт, вернётся к своей жизни, быть может, к Наён, ведь… он так хотел ей напакостить, видать, всё ещё любит.        — Ну, вот и всё, — как-то печально улыбается Чонгук, хлопнув себя по бёдрам. — Спасибо, что помог мне привести Наён в чувство. Это… было…        Чонгук смолкает, словно не знает, что сказать хорошего об их неотношениях. Будто нечего. Комок в горле растёт, и Чимин боится, что заплачет, ведь не хочет прощаться.        — Обнимешь на прощание? — жалостливо говорит Чон, и Чимину кажется, что у него на лице всё написано: невзаимные чувства, нежелание отпускать человека, которому ты не нужен.        — Обниму, в последний раз, да, — сипло проговаривает он и подходит ближе.        Чонгук заключает его в объятия и прижимается носом к волосам. Они всегда пахнут как-то по-особенному, вот у Гука и появилась привычка нюхать прядки. Это — последний раз, когда он так делает.        — Спасибо, что помог мне, — но вкладывает совсем другие слова, вот только Чимин не понимает и торопливо отстраняется. Не смотрит на Чонгука, молчит, а Чону бы очень хотелось, чтобы он попросил его не уходить, остаться рядом, варить ему по утрам кофе и готовить ужины, а ещё — приносить сладости после работы.        — Бывай, — тихо-тихо произносит Пак, но лица не показывает.        — Не провожай, ключи оставлю на тумбе, — проглотив кажущуюся едкой ртутью слюну, напоследок бросает он и нехотя делает первый шаг.        Тяжело, болезненно расставаться с крохотной ключной связкой, но приходится. Чонгук с сожалением оставляет их на тумбочке в прихожей рядом с вешалкой и… не оборачивается. Ссутуливается, так, что цепь на кожанке вздрагивает от каждого шага, а после покидает полюбившуюся тихую квартирку.        И стоит только за его спиной закрыться двери, как Чимин несчастно оседает на кровать. Он держался до последнего, не произносил ни звука, хотя горькие, колкие слёзы потекли из глаз ещё когда ключ звякнул о деревянную поверхность. Он ушёл. Правда ушёл. Всё закончилось, и Чимину дурь, как больно от этого.        — Я дурак, — шепчет он одними губами, не понимает — стоит ли броситься за Чонгуком, признаться, хочется, очень хочется так сделать, вот только Чимин… всё же не решается, а закрывает лицо руками и тихо всхлипывает.

***

       — Эй, заканчивай спектакль, — произносит нагло Наён. — Ты проучил меня, сделал меня посмешищем, доказал свою мужественность. Теперь давай домой.        Чонгук смотрит на неё скептично — это какой ещё домой? Ему мало ведь проблем с тем, что приходится проживать безответную любовь к парню, к которому нельзя было привязываться, которому он был словно бельмо на глазу, тут ещё Наён со своими претензиями.        — С чего бы? — изгибает бровь он, а девушка закатывает глаза.        — Потому что мы были больше года в отношениях, пока моча тебе не ударила в голову, — говорит Наён, опираясь о его рабочий стол в кабинете кафе. — И ты решил пособачиться со мной, устроить скандал и вот этот спектакль с тем пикачу. Всё, я потешила твоё самолюбие, давай заканчивать всё это, Чонгук. Мы всё же любим друг друга, правда ведь?        Чон напрягает челюсть. Он вспоминает Чимина. Который пустил его пожить, хотя они были совсем незнакомы. Который согласился помогать ему в бредовой, реально бредовой затее задеть бывшую. Чимин, любящий сладкий до зубовного скрежета кофе, трудоголик, совсем не романтик. Такой красивый и чувственный во время секса, такой стеснительный, такой занятой. Чимин, не умеющий кататься на роликах и защищающий его — Чонгука — потому что Наён начинает его оскорблять. Чимин, Чимин, Чимин…        — Люди, которые любят друг друга, они… уважают, — тихо и несколько печально проговаривает он, всё ещё в мыслях витая где-то рядом с медовой макушкой вечно работающего Пака. — Они считаются с мнением, уважают, заботятся. Они ходят на свидания. Не высмеивают увлечения, не пытаются оскорбить, задеть и выставить посмешищем в компании. Люди, которые любят, не истерят, а решают проблемы, Наён, — она даже вздрагивает и подбирается от серьёзности в голосе Чонгука. — Люди, которые любят, не бросают так легко.        — Это ты к чему сейчас? — нахмуривает Наён брови.        — К тому, что я тебя не люблю, — поднимает Чонгук голову. И осознаёт. Осознаёт со всей ясностью, что упустил свою возможность, что влюбился, но не использовал шанс. — И быть с тобой в отношениях не намерен.        — Ты ещё скажи, что влюбился в того странного чувака и хочешь быть с ним, — ядовито выплёвывает девушка, стискивая кулаки.        — Хочу, — кивает Чонгук и вдруг грустно улыбается. — Хочу. Я хочу быть с ним. Он меня уважал. Он заботился обо мне и ходил со мной на свидания. Не позволял меня обижать, уделял время, хотя был занят. Я хочу быть с Чимином. И он не странный, понятно тебе? Он самый прекрасный на свете.        Наён словно бьют пощёчинами эти слова, она отшатывается и выглядит всё более злой.        — Ну и вали! — выкрикивает на эмоциях, пиная свободный стул. — Вали! Тебе надоест этот паренёк и после ты всё равно приползёшь ко мне.        — Скорее ад замёрзнет, — посмеивается Чонгук. Он не хочет истерить и быть таким, как она, не желает больше быть инфантильным ребёнком, не собирается упускать свои возможности.        Он перерос Наён, её отвратительное отношение, крики, истерики, оскорбления и выкидоны. Ему теперь нужна тёплая скромная квартира в спальном районе, растрёпанный с утра молодой парень с медовыми волосами, чьи тёмные корни немного отросли, щелчки стилуса по экрану. Ему нужен Чимин.        И Чонгуку всё равно, как хлопает дверь, стоит Наён покинуть его кабинет, Чонгуку всё равно, что Чимин не романтик. Его энтузиазма хватит на двоих, пусть только даст шанс… Он хочет быть с ним, и сделает всё, что сможет, чтобы это исполнилось.

***

       Чимин зевает. Он устал. После ухода Чонгука он с головой окунулся в работу, стараясь забить одиночество трудом, чтобы некогда было даже думать. Он всё работал и работал, пока не начинала кружиться голова. На часах семь двадцать, а Пак бредёт за кофе, как и раньше, до появления Чонгука, потому что больше ему никто напиток не варит. Стало тоскливо и одиноко, Чимин впервые пожалел, что живёт один, и даже подумывал съездить в гости к родителям, чтобы не было так плохо.        Интересно, как там он? Обустроился на новой квартире? Всё наладилось? Он контактировал с Наён? Или… сошёлся с ней опять? Чимину надо бы выкинуть из головы все эти мысли, надо бы думать о работе, тогда вся эта болезненная хрень уйдёт, испарится, не станет так тяжко и тягостно. Но не получается.        Даже подумывал написать Чону, открывал диалог в сообщениях мессенджера, но не решился. Ждёт ли кто на том конце его сигнала «SOS»? Не уверен, потому не написал. Зевает снова и шаркает шлёпками по влажному от недавно прошедшего дождя асфальта. На нём — как и в первую встречу с Чонгуком — ярко-жёлтая кигуруми, на плечах — дутая осенняя куртка. Стало так холодно, почти декабрь, и холодно у Чимина на душе. Он солжёт, если скажет, что не скучает по нему. Жалеет, что не остановил тогда, в момент ухода, да только что плакать над пролитым молоком?..        Чимин уже заворачивает за угол, когда слышит музыку. Чёрт возьми, что за самоубийца включает на такую громкость в утро воскресенья? Чимин морщится и не сразу понимает, что за песня играет, прищуривается, видя, что кто-то стоит у его… у его любимой кофейни, кто-то в тяжёлой кожанке с цепью, кто-то замёрзший и совершенно, абсолютно отбитый на голову!        Чимин ускоряет шаг и задыхается, видя, как Чонгук оборачивается на скрывающегося от гнева Чимина бариста в кофейню, поднимает над головой наверняка тяжёлый, массивный и старый на вид магнитофон. Из сетчатых динамиков льётся знакомая, давно-давно известная песня, и Чимин дрожит. От холода, от эмоций, которые из глубины поднимаются к горлу и затапливают мозг.        А Чонгук вдруг открывает рот и, наплевав, что сейчас семь утра воскресенья, люди спят и слишком рано, накручивает громкость, запевая:        — I was made for loving you, baby,        You were made for loving me!        And I can't get enough of you, baby,        Can you get enough of me?        Чимин застывает с отпавшей нахрен челюстью, уставляется на Чонгука, пока тот продолжает петь композицию KISS, словно… признаётся в любви? Вот так опрометчиво и эффектно, не страшась людского гнева, поднятых в семь утра работяг, не боясь показаться странным, чрезмерно романтичным и сумасшедшим. Он поёт строчки, известные им обоим, ведь не раз слышали эту песню ещё в детстве от родителей.        — Cause, boy, you were made for me!        — Чонгук, — шипит на него Чимин, когда окна жилых этажей начинают с матами открываться и на них сыплются ругательства. — Мать твою!        — Чимин, выходи за меня замуж! — на манер песни тянет тот, всё выше держа тяжёлый магнитофон, хотя руки дрожат от усталости.        — Ты придурок что ли?! — округляет глаза и рот от шока он, теряется.        — Хорошо, ладно, это был перебор, — смеётся Чон, опуская бандуру, всё ещё орущую на весь район KISS. — Я… я понял всё поздно, но всё же понял, и это радует. Я хотел давно тебе сказать, что хочу, чтобы наши ненастоящие отношения стали реальными, что наши несвидания для меня были свиданиями. Ты — чудесный. И я никогда не чувствовал себя так комфортно, как рядом с тобой, ни с кем не было так хорошо. Ни для кого мне не хотелось меняться, Чимин. Только для тебя. Я захотел быть спокойнее, мне ничего не нужно было сумбурного и сумасшедшего…        Чонгук задыхается, но смотрит Чимину прямо в глаза.        — И даже если для тебя важна работа, я понимаю. Даже если ты не любишь романтику, я всё равно готов петь тебе под окном песни, как мартовский кот, приносить твои любимые печеньки и быть рядом. Просто рядом. Мне с тобой хорошо, слишком хорошо, чтобы этому быть притворством. А ещё пожалей бариста, которого я пытал, чтобы вызнать твой рабочий график, и что ты приходишь сейчас за кофе утром.        Чимин ощущает, как комок, вставший в горле с момента его ухода, всё сильнее растёт, становится всё больше, всё тоскливее. Он грозит лопнуть и вырваться из Чимина долгожданным восторгом. Ради него нашли старый магнитофон, из-за него горланили крутую песню, прося быть с ним, говоря, что создан, чтобы любить его. Чимин не замечает, как нижняя губа начинает дрожать.        — Ты будешь со мной встречаться? И если по секрету, у тебя нет выбора, я включу KISS ещё раз, если ты попробуешь отказаться, — понижает голос Чон, но в его красивых карих глазах пляшут шкодливые чертята.        — Я тебя, кажется, люблю, — хрипит Чимин. — Я испугался, мне не хватило решимости. Мне никогда не было так хорошо, как с тобой, и так плохо, когда ты ушёл. Я буду, придурок, встречаться с тобой. И в этот раз, чтобы точно так же круто и приятно, безо всяких притворств!        Чонгук светится, словно начищенная монетка. Он оставляет магнитофон на мокром асфальте и бросается к Паку, чтобы сгрести его в медвежьи объятия. И тогда Чимин судорожно обхватывает в ответ.        — И ты готов немного сдвигать работу ради меня? — дрожаще произносит он. Немудрено, что трясётся — ноябрь месяц, а придурок в кожаной куртке, лишь бы выглядеть круто!        — Только если немного, — вжимается в чужую щёку Пак. — Совсем чуточку…        — Люблю, — шепчет уже в самые губы, перед тем как холодно от температуры на улице, но горячно от чувств поцеловать.