Твоё счастье

Глава 1 Счастье Лин Сяо – это Цзянь.       Лин Сяо. Кто он?       «Лин Сяо» - я слышу звучание своего имени от окружающих: от моей семьи, близких мне и малознакомых людей.       Я отражаюсь в глазах, смотрящих на меня, людей. Но это всего лишь отражение. Каким они видят меня, что знают обо мне?       Хороший воспитанный мальчик, лучший ученик, уважительный и заботливый сын, успешный студент, прекрасный врач. Сияющий и яркий. Благополучный человек.       Какой я на самом деле, глубоко внутри? Знает ли кто-то меня настоящего? И главное, знаю ли я сам себя?       Не того, кто ярко сияет для всех вокруг, а того, что скрыт во тьме моей души. Души искалеченной и уязвимой, зависимой и нуждающейся. ***       О своем раннем детстве я мало, что помню. Но думается, что тогда я был другим. Беззаботным и беспечным. Ребёнком. Я мог тогда позволить себе смеяться, когда мне весело и плакать, когда грустно, кричать, когда больно и просить о помощи. А главное, получать ее. На мой зов приходила мама. Когда я был совсем мал, она была другой. Другой женщиной, другим человеком. Я тогда полагал, что мало нуждался в ней – не так как в отце, который редко бывал дома.       Смутно помнится, как однажды мама нервничала, заламывая руки, а отец после разговора с ней был одновременно и рад, и расстроен. Он то смеялся, поглядывая на ее живот, то закусив голову дёргал себя за волосы. Тогда я не понимал, что случилось.       А соседи шептались, что папа «попал на штраф и был понижен в должности, так как нарушил закон», но я не мог поверить в это. Как так? Мне хотелось крикнуть этим сплетникам: «Это неправда! Мой папа - полицейский, он просто не мог нарушить закон! Он призван его охранять».       По факту же это было правдой: мама неожиданно забеременела второй раз и о ребенке узнали поздно, срок был уже большой, не до аборта. В те годы еще действовал закон об одном ребенке в семье: было запрещено иметь больше.       Когда об ее второй беременности узнали, наша семья попала в беду: мама потеряла работу, а папу оштрафовали, позабыв обо всех заслугах, лишили премии, повышения, хорошо, что вообще не уволили.       На момент, когда родилась моя маленькая сестренка Юнь, всё уже успокоилось и устаканилось, правда папа еще больше пропадал на работе, стремясь зарекомендовать себя с лучшей стороны, вернуть былые позиции и соответственно повысить доход семьи. Мама же была такой уставшей и задумчивой и часто раздражалась на папу из-за того, что его почти никогда не было дома. Казалось, лишь с дочкой на руках она успокаивалась и улыбалась, воркуя над ней.       Интуитивно я чувствовал, что она любила этого маленького ребенка больше, чем меня. Неосознанно я действовал так, чтобы вернуть ее внимание к себе: я понимал, что, если хочу, чтобы мама любила меня как прежде, мне нужно полюбить этого ребенка также сильно, как и она. И я делал это: я часто сидел рядом с колыбелькой, пока она спала или, когда мама усыпляла ее, подпевал колыбельную, я хвалил ее глазки и маленькие пальчики. Постепенно я на самом деле полюбил свою сестренку.       Малышка, чувствуя себя центром нашей семьи, часто капризничала, но ей это прощалось. Мама, видя мое отношение, больше стала привлекать меня к заботе о ней. Со временем я легко мог поменять ей подгузник, разогреть еду и покормить, или развлечь, если мама отсутствовала. А она стала отсутствовать всё чаще, оставляя сестру на меня.       Я, быстро сообразив, что нашей принцессе нравится слушать сказки, стал больше читать и потом пересказывал ей прочитанное или просто придумывал на ходу. По малолетству лет, больше всего мне нравились комиксы, ведь там было много картинок, а слов мало. Их мы с сестрой и рассматривали часами, пока мама уходила играть в маджонг.       Папа знал, что мама частенько оставляла нас вдвоем, уходя играть, но не запрещал это, не желая лишних ссор и уповая, что так она поскорее придет в себя, общаясь с людьми, и станет прежней женой.              В тот, затем ставший чёрным, день мама ушла еще до обеда. Мы с Юнь оба хотели есть. Кашу, что оставила мама с утра, я, конечно, подогрел, но ни мне, ни девочке опять есть утреннюю кашу не хотелось, поэтому мы подкреплялись грецкими орехами, стоявшими в корзинке на столе. Сестренка была мала и не могла их чистить, а я мог и делал это для нее, попутно уговаривая не обижаться на маму, ведь та так устает, а если хорошо отдохнет, то снова будет много улыбаться, нужно только подождать, когда она вернется. Юнь согласна была ждать и не плакать пока я чищу для нее так любимые ею орешки.       Кто же знал, что этот проклятый орех станет камнем преткновения в нашей жизни и разрушит нашу семью. Он забрал жизнь моей маленькой сестренки, он забрал улыбку моей мамы и смех отца.       С того дня я никогда больше не ел орехи. С того дня я постоянно видел кошмары, в которых маленькая девочка задыхалась у меня на руках, а я ничем не мог ей помочь.       Дверь была заперта, и я не мог выбить ее хоть и старался, врезаясь в нее всем своим телом раз за разом. Я разбил окно у двери и кричал, зовя на помощь. Но бушевавшая гроза заглушала все звуки. Я так долго звал, но никто не приходил. Не пришел, пока не стало поздно.        На тот момент я уже осип и почти пропавшим голосом старался объяснить взрослым, что произошло, но меня почти не слушали, суетясь над телом задохнувшейся девочки. Я оцепеневшим взглядом смотрел на эту суету, на мать, пришедшую и никак не способную принять эту новость, смотрел на прибежавшего отца, не знающего куда бросаться (то ли к бездыханной дочери, то ли к истерящей жене, то ли к растерянному сыну) и людей в белых халатах, несущих тело моей сестренки на носилках. Ее тоненькая ручка свесилась с края носилок, такая холодная даже на вид.       Я смотрел на всё это и молчал, не ощущая, как из моих глаз катятся слезы. С того дня я почти всегда молчал, говорил мало и не позволял себе улыбаться. Ведь мама тогда смотрела на меня так странно, она сама больше не улыбалась. Мама почти всё время спала, не выходила из квартиры, не в силах встретиться со взглядами соседей и шепотками за спиной. Я и сам перестал выходить. Я не хотел слышать, как обсуждают нашу семью, осуждают мать или жалеют меня.        Я по-детски хотел, чтобы всё было как раньше: я, мама, папа и сестренка. Я думал, если буду вести себя хорошо, то всё наладится. Я изо всех сил старался не расстраивать и так несчастную маму, не добавлять проблем и так озабоченному отцу. Я прилежно учился, избегал конфликтов, готовил себе, если мама забывала, и без напоминания уходил на лестницу, если родители начинали ссориться.       Я всё время чувствовал вину. За то, что не могу быть лучше, чтобы мама и папа были счастливы. За то, что не смог уберечь сестренку Юнь. А позднее принял за правду в сердцах брошенное матерью обвинение в убийстве – я убил свою сестренку, я виноват. Виноват в ее смерти, виноват в состоянии здоровья матери, виноват в загруженности отца, виноват в скандалах родителей, в сплетнях и слухах, что ходили о нашей семье. Всё моя вина.       Я ни на минуту не забывал о своих грехах, я постоянно думал, что могу сделать чтобы исправить нанесенный близким вред. Мой разум с детских лет лихорадочно искал пути решения проблем, которые случились и которые могут произойти. Я больше никого не хотел терять, я больше не хотел стать причиной чьей-то смерти, чьего-то несчастья.              Когда мы переехали в другой район - забрезжила слабая надежда. Папа говорил, что, если мы покинем прежние места, мы словно оставим позади свои несчастья и начнем жить с чистого листа - без предубеждения к нам со стороны соседей, без молчаливого или не очень осуждения, а мама поправится скорее и снова станет моей прежней мамой. И простит меня? Если я буду послушным, если больше не подведу ее. Я верил отцу, я надеялся на лучшее.              Солнце светило так ярко, когда мы медленно ехали на перегруженном грузовичке. В салоне натужно гудело, жар мотора делал духоту летнего дня еще невыносимей. Мама утомлённо обмахивалась картой. Папа тяжело вздыхал, посматривая на нас. Я молчал. Я больше никогда и ни на что не жаловался.       Вдруг, на какой-то кочке, машину подбросило и что-то с грохотом свалилось с кузова. Папа чертыхнувшись выскочил наружу, а мы с мамой выглянули в окно. Пока папа болтал с каким-то мужчиной, извиняясь и поясняя наш переезд, мой взгляд наткнулся на девочку с двумя хвостиками, что рисовала мелками на асфальте у дороги. Она подняла голову и посмотрела на меня, ярко улыбнувшись.       Она так сияла, словно не было в этом мире ни бед, ни смерти. «Наверное, в ее жизни всё хорошо – подумал тогда я – Наверное, ей никогда не снятся страшные сны». Я с трудом удержался от ответной улыбки этой жизнерадостной девочке и отвёл взгляд. Я чувствовал, что на меня смотрит мама. Нельзя улыбаться. Я не имею права смеяться. Нечему радоваться. Я не хотел, чтобы мама злилась на меня, не хотел, чтобы они снова ругались с папой. Я буду хорошим.       Наконец, наш грузовик тяжело вздохнул, тронувшись с места, и мы уехали.       Тогда я не думал, что моя жизнь тесно переплетется с этой девочкой, что пронзила меня в самое сердце только одной своей улыбкой, такой светлой и тёплой. Тогда я не знал, что ее семья спасёт меня из собственно созданного ада.       Когда это случилось, я поклялся сам себе, что буду для этих людей, не просто хорошим, а идеальным.              В тот вечер, когда я сидел на лестнице, снова слушая как ругаются родители, с ужасом слыша, как моя мама кричит о желании умереть, я не осознавал до конца, что замер не только внешне, я замерзал не только физически, под сквозняками подъезда, но и внутренне, страшась, что потеряю еще одного родного мне человека.       В тот момент, когда соседская девочка взяла меня за руку и привела в свой дом, я всецело стал принадлежать ей. Её рука, такая тёплая, отогрела мое сердце и душу. Её улыбка и разрешение помнить Юнь – словно дало разрешение моему сердцу биться, душе чувствовать, а мне самому жить дальше.       Я думал, что раскрываю суровую правду жизни глупенькой девочке, верящей в то, что умершие становятся русалками:       - Это не правда. Все люди умирают, нам с ними больше не встретиться – проговорил я в ответ на ее попытку утешить меня сказочной ложью, которую ей внушил отец – После смерти сжигают одежду, рвут фотографии и забывают об умерших (о смерти), будто их и не было на этом свете.       Но оказалось, это я был глупым. Она всё знала, просто делала вид, что это не так, чтобы не расстраивать своего папу. Притворялась, что не скучает по своей маме, давно раскрыв секрет, что папа скучает по маме в тайне от нее: он ничего не сжёг, как требовали традиции, сохранив и фотографии, и вещи, и обувь, и даже крем своей жены.       Эта кажущаяся наивной девочка была мудра и заботлива. Мы были схожи в чём-то, только я запретил себе улыбаться, чтобы не расстраивать маму, а она запретила себе плакать, чтобы не расстраивать отца. Она всегда улыбалась и была весела, она помнила о маме и скучала по ней, она посоветовала и ему так делать – скучать по сестрёнке в тайне от родителей.              В последствии, я уже легко соглашался зайти в гости в уютную квартирку ниже этажом. Нигде в жизни я не ел такой вкусной еды, как той, что меня угощали в этой семье: свинина в кляре, креветки в тесте, рыба под соусом чили, кисло-сладкие ребрышки или простая лапша – всё было волшебным.             Волшебной была и сама девочка, чья жизнерадостность заглушала не только скандалы сверху (стоило ей только чихнуть в разгар ссоры моих родителей и показать лапшинку из носа), но и усмиряла демонов, терзающих меня по ночам.       Даже, когда моя мама покинула меня, уйдя из дома, эта девочка была со мной рядом, придавая сил, не давая тьме полностью поглотить меня. А если я засыпал рядом с ней, давала передышку в череде бессонных ночей, наполненных кошмарами.        Мой папа, папа Ли и трое детей, стали жить, как одна семья. Я с облегчением думал в то время, что если на свете есть такая семья, как семья Ли, то для меня не всё еще потеряно - раз эти добрые светлые люди готовы принять меня таким какой я есть. И я всегда стремился стать лучше прежнего, ради них.       Тогда я не знал сколько испытаний еще выпадет на мою и их долю. Не догадывался, что всё мое счастье будет зависеть от неё – моей Цзянь. От ее улыбки, взгляда и слов. Она и не осознавала насколько крепко держала красную нить моего сердца, насколько плотно была прикована моя душа к ее душе.              Тогда я и не подозревал, как хрупко это счастье. Что я могу потерять всё в один миг. И снова из-за своей сестренки. Точнее, конечно, из-за своего недосмотра за ней. Моя вина. Но отчего наказание так сурово и задевает и других, почему не только виновному приходится страдать?              Я слышал однажды, что счастье живёт три года... Или то любовь? Не важно. Для меня и то и другое - одно и тоже, ведь всё моё счастье – это только Цзянь-Цзянь.       И сегодня я чуть было не потерял ее навсегда.