Сил нет

ВЗДОХ: ОЗНАЧАЕТ СМЕРТЬ

надпись на стене

**** Ганс Гюлер вышел покурить на балкон, Инквизиция завершала дневную смену, стремительно темнело за окном — двигалось по небу облачное, грязно-малиновое, нечто. Слепили в глаза лазеры из далёких баров Термитника. Сигарета давно закончилась, пачка пуста, а фильтр жёг пальцы. Теперь от кителя вонять будет. — Теперь от кителя вонять будет, — вслух повторил, точно уловив настроение этой бурной осени, — повышение бы дали... Вспоминалась и аудиенция у Викария, собственное волнение, ставшее неясным и неровным, беспокойство. — Как будто...ха-ха, — рассмеялся, спрашивая то ли у пустоты, то ли у самого себя, — бывает ровным...только гроб и тот не всегда, по праздникам! Гомерический смех, поднимающийся из недр (обычно бывающим очищающим огнём) споткнулся о дальний крик. Кричала женщина...или девочка? Сердце сжалось. Что-то кольнуло, но потонуло в потоке мрачных мыслей, нечаянных слов. — Это ж...так кричать! Где она? — природный слух, отточенный на ненавидимых в детстве уроках академической музыки, подсказал, что... — Термитник? Тошно. Он не такой? «Точно нет...он...он»! — но придумать отмазку своей совести не получилось, телефон дзинькнул.

УЭЙН

я знаю. вам уже делать нечего. сидите или стоите там... скорбите по никчёмной жизни...

Ганс уже и не помнил, когда позволил Нарсису слишком многое. И зачем? Слухов про прошлое капеллана ходило немало: от банальных киллерства и стукачества, до шпионажа и...торгованием телом. Почему последнее не отнёс к банальному? Не свойственно это Нарсису. Не свойственно. Или так хотелось верить. А тот просил заехать за ним, довезти до Инквизиции (дело на личном контроле Приора), до магазина и домой. Всё это...одновременно и странно, и волшебно, и необычно, и...помогало не совершать какую-то ошибку, за которую. Нет, стыда Гюлер давно не испытывал, как и отвращения, вместе с жалостью, виной и любовью. Думал так? Неясно. С первого приговора, в правильности которого сильно сомневался, но...смолчал, не говоря ни слова, только кивал, подписывая нужные бумаги, делая вид, что дурак; не видит, не слышит, не... С первого убитого собственными руками. Может, в самом деле, дурак? С документами думал работать, не замазаться. Как же. — Именно, — внезапно прозвучал голос из динамика, голограмма Уэйна смотрела сочувственно, — Ганс, слушаете? — Да. Нарсис робко улыбнулся, заставив рассмотреть все её оттенки и грани. Этой улыбки. Э-мо-ци-и. — Тогда поедем куда-нибудь. Как раньше, а? Надоело врать, но как раньше уже не будет. Никогда. Принял свою сторону, где людям с клеймом не место. Принял? Или бежал от человека, ставшего ближе даже, чем вся многочисленная родня, вместе взятая. Бежал: знал. Не примет. — Думаю, Уэйн, не стоит, — хотелось взорвать чёртов балкон, разнести каждый его сантиметр, — я вызову вам такси. Грусть. Нежность. Ласка, пусть словесная и лёгкая, но в которую хотелось кутаться. Своя. Родная. — Прячетесь? Опять? — Что вам, Нарсис! Чёрт, — рука больно ударилась о кадку с цветком, — вам нужно?! Молчание, затем доверительный голос, но котором чувствовалась полная растерянность. — Я не понимаю... — Надеюсь, что не поймёте, — хотелось добавить «и никогда не узнаете», но палец сам нажал на красный кружок, — прости. Так будет легче. Видеть презрение ещё и в...его глазах: тогда уж лучше сразу скинуться с крыши. Над ним подходящая. К глазам подступили слёзы. ****

ТЫ НЕ ПОДУМАЛ

КАК ПЛАЧУТ ТЕ

запись в дневнике

На утро снилось, что они пили чай, смеялись, играли в видеоигры. Как раньше. В бреду мерещилось постоянно выглядывающее...клеймо, и желание погладить. Сделать своим. Принять. Дни тянулись кисло и невкусно. Очередной год. Очередные дела и...красивые девушки без связей и покровительства. — Сука! Очередной телефон, бывший вторым и всегда стеклом, разлетелся на осколки. Надпись «сука», вырезанная в некоторых местах, появилась, напоминая тянущей болью. Палец дёргался. Ганс приставил особенно острый осколок к шее, надел длинные перчатки и вышел. Уэйн не писал. Это расстраивало. — Я идиот, да. Могли бы просто погулять, но...смотреть в глаза не мог. Пока не мог, когда-нибудь совесть уляжется полностью, оставляя от себя лишь дымки шрамов и он сможет посмотреть в глаза... Это уже будет другой Ганс Гюлер. Явно не тот, что отворачивается от вида смертных приговоров и пытается скрасить участь некоторых «клеймённых». Пытается. «А-ха-ха! Психиатр тебя услышит, как и надсмотрщик с...точно?» Водитель, присланный по какому-то важному делу, покосился странно. — Чего тебе?! Тот в долгу не остался. — Не могли бы как-то повежливее, что ли, — белёсые брови и прозрачные глаза этого паренька бесили, смазливость, — другие так себя не ведут, — тот понизил голос, — даже сам Приор... Опять. — Я другие? — Ганс залез в машину, нарочно грубо щёлкнув дверью. — Как веду, просвети? Водитель раздражённо сел и бросил, словно перед ним не инквизитор, а шваль с улицы. — Честно... — на лица застыла злая усмешка. — Как сука. Зачем так? Это уже слишком! — Тормози! Тормози, я сказал, плевать на правила, всё равно, судить будут тебя, засранец, — Ганс сплюнул прямо в салон, приказал, — выйди. — Не положено. — Мне всё равно! Водитель вышел. Подрались. Оба сдаваться не хотели. — Сдавать не будете? — С чего ты взял?! Но в наглых глазах напротив уже читалось ехидство. — Вы не такой, каким хотите казаться, Ганс, — парень потянулся к нему рукой, несмело обнимая за шею, показалось клеймо, — запутались? — Все эмпатики такие не в меру...чё выперли? Обречённость глазах на против: нет. И негатив, смешанный со страстью. — Я списан. Поедем? — То сукой зовёшь, то... — Ганс нагнулся и дёрнул парня на себя. — Можно? Лишь звонкий смех и жгучий поцелуй, яркий, манящий. — Сначала делает, а... Говорю же врёте, столько эмоций. Что вы делаете сегодня вечером? **** Неизвестный эмпатик был последним нормальным увлечением. Адекватным. Летело время. Расследования. Новый Приор. Месье Мартен показал себя человеком жёстким и хватким. Кто-то знал его до столь высокой должности. Ганс курил на балконе, потирая шею, руку, высунувшуюся из-под под формы. — Специфично, — мадемуазель Мар всегда добра к нему, — любитель экзотики? — Простите. Личное, — сам не мог вспомнить откуда, как и страсть к сигаретам, — Беллатрикс...нравится? Про Мар ходили слухи и сплетни. Жестокая мол, переступает через людей. Сам же он находил её весьма импозантной и сердечной. Интересное сочетание. Ещё она покровительствовала ему. Помогала. Наставляла. О муже — Эльдари Мар тоже судачили. Именно Эльдари растолковал молодому инквизитору его истинное предназначение. Силу. Власть. А остальное. «Пустые слова, — даже про себя Ганс копировал интонации Эльдари, вспоминая его, уже немолодую руку, лежащую на его голом колене, — служить чистым: вот их предназначение. Высшее предназначение! Запомни это. Хи-хи-хи...убил он человека, ты убил псионка, ты выше, по статусу. Ну. Чего вешать нос?». Тогда стало легче. Ездить к ним. Навещать. Помогать по хозяйству, а иногда даже ходить на приёмы к Жану-Франсуа, чьи речи вдохновляли на новые подвиги. Маячившие во снах серые глаза и образы, смутно знакомых девушек, иногда заставляли покрываться потом. Никто не должен страдать. Никогда. — Расстраивает. Не думаю, что Эльдари будет рад, что ты, мальчик наш, ранишь себя... — Ой, не берите в голову, — легкомысленно согласился Ганс, заискивающе улыбаясь, — глупости. Молодёжь, которой я был до вашего участия, увлекается...мода, знаете. Мадам Мар прикрыла рот рукой в белой перчатке. Растянула губы в улыбке. — Конечно! А сейчас ты лучше? — Безусловно. Представляете, Белла, — его глубокий голос наполнился обертонами, — так и сидел бы, жуя сопли по чужой никчёмной жизни. А-ха-ха! Думал бы, что помогаю. А так... Женщина приобняла Ганса. Похлопала по плечу. Гордо выпрямила спину. — Возмужал. Ты так нравишься...нам. Жаль, что не сын, — смахнула слезу, — статус, геном, преданность, идеи. Светлая голова. А сочувствие к...ним... — Равно поощрению болезни, — весело закончил инквизитор, чувствуя как чешутся шрамы происхождение которых выпало из памяти, — я выучил всё, хотя в семинарии, признаюсь честно, дурака валял. Расходиться время. — Девок щупал. — Что вы, Беллатрикс, — Ганс захотел прикурить, но опомнился, — там нет таких, замаранных, которых можно было...и не в последствиях дело. — Я поняла! Удачи на собрании... Всю дорогу до кабинета думал о том, что при Мартене свои высказывания лучше держать за зубами. «При Мартене... а то повышения не будет!» Снова дальний крик девушки. Отчаянный. По спине прошёлся холодок. Внутренности скрутило. «Вот кем ты стал! — мысль сбивала с ног, заставляя остановиться и замереть. — СУКА!» Страх липкой волной прошёлся по телу. Только психических расстройств не хватало. Кто-то ждал его. — Здравствуйте, — на автомате поздоровался с Нарсисом, чьи глаза всегда смотрели с неясным укором, нежностью и надеждой и на чей взгляд хотелось отвечать робкой искренней улыбкой, — месье Уэйн...это вы? И сейчас не исключение. Плечи и спину обожгло до изнеможения. Предплечья занемели. Губы сами дёрнулись чуть в сторону. Самую малость. Почему-то от этого всегда становилось легче, приступы спадали и хотелось жить дальше, курить меньше. — Муки выбора? — У меня? Нет. С чего вы... — Я так чувствую, ладно, давайте к делу. Дел действительно было много. Мартен, кажется, перекопал все висяки за последние несколько десятилетий. Кое-что раздражало — нормально работает. Эльдари многое объяснил. Не распыляться же на смертях не чистых? Текст собственной клятвы вспомнился не вовремя. — Месье? — Да-да, но я не понимаю... — Просветил кто, — что-то, а Уэйн умел быть дотошным, коснулся руки, колена, —или вы считаете, что пострадавшие не достойны...да? Ганс вскинулся, сбрасывая чужие пальцы и вскакивая. Часто задышал. Не понимал, почему этот жест вызвал столько эмоций. — Откуда вы взяли?! Только холод в глазах подчинённого. Сталь. — Ганс, — Нарсис смягчился, выпрямился и тихо заговорил, — раньше вы...говорил по-другому? Шрамы под одеждой горели уже сами по себе. Хотелось содрать с себя кожу. — Подожди, — от волнения забылось обращение, и статус, и должность, — раньше? Когда? **** Рассказ был будто бы про другого человека, но вроде про молодого инквизитора. Его. Ганса Гюлера. Собственная голова поникла. Не хотелось ничего говорить. Однако злость. Злость за наставников — учёного-генетика Эльдари и его жену, сотрудницу Инквизиции, Беллатрикс Маров сильнее. — Я больше не такой. Прости. Нарсис смотрел исподлобья. Жёстко и без прежней, вселяющей надежду, нежности. Внезапная горечь потери того, что забыл, ударила в спину. Ганс задохнулся воздухом. Сел. На пол. — Бред. Ты точно такой же. — Я гораздо лучше! — Считаешь? — Да. Потухший взгляд напротив как перегоревший маяк в штормовом ночном море. У изрезанных берегов. — Ты...вы по делу пришли, капеллан? Так давайте... — Никогда не думал, что ты станешь такой фашисткой сукой, Ганс! У инквизитора резко разболелась голова. Глаза налились кровью. Он вскричал. — Вон! Вон из моего кабинета! А как только дверь закрылась и окончательно стихли шаги: разрыдался, падая лицом в стол. Плечи вздрагивали. Капали солёные слёзы. Больше не будет как раньше. Больше никто не укроет с заботой. С любовью. Он автоматически нащупал телефон. Эльдари. — Когда приехать? Зачем доверять тем, в чьём геноме уродство? Люди ли они? **** Появление Рид предзнаменовало какое-то начало конца. Эльдари умер. Ганс впал в хандричесткое настроение, почему-то испытывая острое отвращение к покойному наставнику, хоть чуть ли не первым убивался на его могиле. Книжку по психологии прочитал. И не верил. По всему выходили манипуляции? Нарушение личных границ? — Ганс, да брось ты! — смеялась на это мадам Беллатрикс. — Ерунду всякую говоришь... Раздражало. — Нет, — руки тряслись, хотелось курить, — я из-за этого до женщин домогаться стал. Вот. Это... Та его перебила. — До псионичек, чтоль? До сих пор людьми считаешь? Это полезно им...а мой дорогой муж... — Он маньяк! До меня дошли некоторые идеи. Что он хотел сделать, точнее ЧТО... Но жену покойного учёного это не проняло. Ей было плевать. Они поругались. — Полноте, Ганс, ты теперь будешь цепляться за любые идеи, раз чувствуешь себя виноватым, как говоришь...так? Вот и ответ. «Наверное...» Только как донести это до Викария? Наверняка он разберётся. Должен же. **** Ганс Гюлер курил на балконе. Оправдывал себя, что он мудак не до конца. Даже свои приставания...не доводит. Сам себя одёрнул. — Какое кому дело? И тебе это нравится, сука! Опять вернулся к шрамам: теперь всё тело покрывали болезненные полосы. Только Нарсиса не было рядом. Пусто. Хоть расскать всё. Как на исповеди. Открыться. — Алло. — Вы? — По-моему, на экране всё написано... Капеллан строг как с подчинёнными. Холоден. Лишь оттенки голоса говорят об ином. — Вы время видели, Гюлер? Сердце инквизитора, чья форма действительно провоняла табаком, участило удары. Руки вспотели. Язык прилип к нёбу. — Да. Конечно. Я приеду? Усмешка. Выдох, судя по звуку, дыма. — Первые два ваши слова. Идёт? Прямо сейчас...немедленно. Ганс невольно прижал пальцы ко рту. К нему возвращалась совесть и тот, прошлый человек, не хотевший никого убивать и... — Нарсис...Нарси, не спишь. Куришь. Думал?

СМС

такси скоро приедет

— Наверное. **** Целовались бешено даже после признаний. Успокоились. Легли на ковёр. — Ты думаешь, что он задумал ТАКОЕ... Нарсиса трясло. Говорил на грани срыва. Но тихо. — Уверен. Ганс был мрачен, ласково перебирал родные короткие волосы. Гладил усики. Щетину. — Один? — Нарси, — короткий жгучий и страстный поцелуй в открытые губы, с языком, глаза в глаза, — имеешь в виду он один? Нет, — лицо передёрнуло, — жена его тоже, твою ж... Вся накопленная нежность выплёскивалась сумбурными ласками, суетой. — Обижен? Врать не надо. — Не то слово, — прикрытые веки, стиснутые челюсти, — представил...тебя... Нарсис в ответ на это лишь перевернул внезапного желанного любовника на спину и прикусил тому подбородок. Слегка. — Не жалеешь? О смене пути... — укусы спускались ниже и ниже, дошли до пупка. — В одежде интереснее... — Нет. Не жалею. **** Они не стали рассказывать ни Викарию. Ни Мартену. А через месяц случился переворот. ****