Не твой крест

— Может, останешься на праздники у нас? — мой отец паркуется напротив Катиного подъезда — он галантно предложил развести нас по домам без нравоучительного монолога. И это после посещения полицейского участка. Думаю, у меня всё впереди, стоит лишь избавиться от свидетелей. Кто же знал, что он сам будет саботировать возможности? — Мы всегда с папой отмечаем, — Катя виновато улыбается. — Ну так с папой и приезжай, — отец прикидывается простым, как лавровый листик в пельменях, — А то я один в женском царстве. Я таращусь сперва на него через салонное зеркальце, затем на Катю, которая сидит рядом. Наверное, у меня начался бред. Скоро из-за угла покажется Дед Мороз верхом на шоколадном зайце. — Эм… — её ответ проваливается в ощутимую тишину, — Сейчас спрошу у него. Выйдя из машины, она говорит по телефону. Хочется подслушать, но увы — приходиться придумывать: «Привет, пап, давай встретим новый год у кое-какого депутата-мафиози за городом? Мы с его дочерью очень-очень близкие подруги. Будет весело!». — Пап, ты же понимаешь, что мы с Катей не просто подружечки? — на всякий случай я решила уточнить. Пока не поздно. Если он высадит здесь, то хотя бы в лесу не окочурюсь. — Можешь повторить? — он аж оборачивается. — Ох, мы не просто подружечки, — какие подробности он способен выдержать? — Мы… — Ты назвала меня папой, — улыбка на его лице пугающая. — А кем ты хочешь быть? Отче? Падре? — я слишком смущена, чтобы снова потешить его отцовские чувства. — Я понимаю, что вы с Катей целуетесь и… — он настроен серьёзно. — Занимаемся сексом, — один раз занимались, но это же всё равно считается? — Только не кричи об этом на улице, ладно? — заботливо предостерегает он, — Не дай бог вас арестуют. — Пап, внуков не будет, — решаю забить последний гвоздь в этот ящик. — Ну, это ваше личное дело, — но последний гвоздь забивает отец. В смысле, папа. — Кто тебя так обработал? — не надо никаких зайцев, у меня тут более фантастическое существо. Дверь распахивается. — А вы точно уверены? — уточняет Катя. Тёплый воздух ускользает наружу, как и мой больничный запах. — Точно, — кивает папа. — Знаете, он обычный сварщик, — она предостерегает: то ли его, то ли себя. — Подводный, — бурчу я себе под нос. — А я тоже обычный, — заверяет её папа. Мы с Катей по привычке переглядываемся, будто сможем прочитать мысли друг дружки — тщетно. — Ну, я тогда вещи соберу… — она всё ещё проверяет нас на прочность. — Пустишь в твой туалет? — в ближайшие несколько дней мы с ней вряд ли сможем остаться вдвоём. — Конечно, — на лице Кати вспыхивает вежливая улыбка. — Давайте провожу, — я ещё не успела рыпнуться, а папа уже выбрался из машины, — Мало ли, что этот уродец мог натворить. Он не просто провожает нас — он первым заходит в подъезд, лифт, квартиру и даже туалет, ещё и проверяет проёмы на растяжки. Я знала, что в девяностых ему пришлось туго, но чтобы настолько. — Что он делает? — шепчет мне на ушко Катя. — Мы в безопасности? — пытаюсь приободрить нас всех. — Да, — даёт отмашку отец, — Только не ешьте здесь ничего. И не пейте. — Пап, а теперь ты дашь нам минут пятнадцать? — как бы его не обидеть. — Оу, — мужчина, который искал растяжки, смущается по самое не могу, — Я в машине посижу. За подъездом послежу. — Спасибо! — хлопаю его по плечу. — Ничего не есть? — Катя закрывается на все замки, когда он уходит, ещё и дверь дёргает — проверяет. — Вдруг чего подмешали, — я опускаюсь на край дивана. Она застывает посреди комнаты. — Прости, — очень сомневаюсь, что смогу замолить все мои грехи разом. — Прощаю, — вздыхает Катя, — Полегчало? Мотаю головой. Боль отдаёт под лопатку — прижимаю левую руку к себе. — Насколько не вовремя сейчас вести серьёзные разговоры? — её голос звенит свинцом. — Я готова, — после случившегося я готова ко всему. Кроме смерти Дуси. Всё, что угодно, кроме этого, пожалуйста. — Запоминай новые правила, Вероника Ивановна, — Катя по-учительски нависает надо мной, — Если ты в жопе, то об этом придётся сказать. Давай потренируемся, м-м? — Ну, я жопе, — мои губы расползаются в улыбке. — Молодец! — она показывает большой палец. Очень зря. Приходится задержать дыхание, чтобы не заржать. — Возьми себя в руки, — командует Катя. — Я уже, — показываю ей мои руки — рану дёргает от смеха. — Дурочка, — отмахивается она. — М-м, и молодец, и дурочка, — примеряю её приговоры. — Ты мне задолжала кое-что, — Катя хочет приблизиться, но спотыкается об воздух, — Ответы. — Все ответы твои, — я готова рассказать всё, что потребуется. — Макс, — она произносит это имя очень осторожно. — Что ты хочешь знать? — Что он сделал с тобой? — на лице Кати попытки скрыть жалость ко мне. — Ну, он не любил меня, — утешаю её улыбкой. — Как? — её вопрос бьёт под дых. Чёрт, даже не любить можно по-разному? — Уф, ну, я… — мне не хотелось больше наказывать ту старательную отличницу, которая носила по три пары розовых очков, — Что тут скажешь? Я ничего не заметила. Мне всего там будто хватало. Я даже счастлива была, поверишь? — Он бил тебя? — Катя аккуратно прощупывает почву на мины. — Лучше бы бил, — я бы тогда понимала, от чего защищаться. — Ник? — она боится услышанного. — Кать, он не насиловал меня, ни оскорблял — ничего этого не было, — объяснить квантовую физику легче, чем мои отношения с Максом, — Просто… я никогда не знала, что будет завтра. Каким он проснётся. Ему всё время плохо было. Всё время. Я не понимала, что делать, поэтому делала вообще всё. Я хотела вытянуть его как-то. Чтобы он не мучился так в своём. А ему в плохом было вполне удобно что ли. Вот от меня там ничего и не осталось. Она молчит. Щипает себя за джемпер. А по джемперу разбегаются овечки. За окном небо гаснет в серости. Наверное, вот-вот пойдёт снег. — Ты его любила? — тихо спрашивает Катя. — Да, — мне от этого уже ни холодно, ни жарко. Она мнётся. Раскачивается. — Почему… — её подбородок дрожит — слёзы на пороге, — Ты же тогда узнала, что мы не спали с ним. Почему тогда перестала со мной общаться? Я тебе ничего плохого не сделала… Я вскакиваю на ноги. Ловлю Катю в кривое однорукое объятие. Держу её в кружащейся комнате. — Да мне стыдно было, — выдаю ей правду, — Я же наговорила тебе такой херни… — А я сразу тебя простила! — она клюёт меня в шею. — А я себя нет, — прижимаю её покрепче — пусть поплачет вдоволь. — Ни-и-ик? — она зовёт, хотя ближе уже некуда, — Ты злишься на меня? — На тебя?! — её вопрос ошпаривает, словно кипятком. — Из-за Ярика, — еле слышно бубнит Катя. — А сколько ты ему заплатила? — я сама серьёзность: и это срабатывает. — Что-о-о? — Сколько тебе стоило моё убийство? — отстраняюсь, чтобы ещё разок взглянуть в её янтарные глаза, а заодно вытереть с щёк слёзы. — Ты… без… паясничества… не можешь? — она ревёт пуще прежнего. — Могу, конечно, — чмокаю её в нос. Я так многое могу, что даже страшно. — Тебе… вообще… нормально… со мной? — всхлипывает Катя. — Кать, мне с тобой вообще не нормально. Как по-твоему я должна это всё выносить? Прикажешь, терпеть эти твои милые шуточки, да? Зачем ты мне все эти подарочки суёшь? Зачем ты хочешь знать, всё ли у меня в порядке? Или вот скажи, пожалуйста, зачем ты целуешь меня, будто я прям какая-то, ну не знаю, нормальная? У тебя хоть грамм совести вообще есть? Ты подумай обо мне, в конце концов. Подумай, как мне с этим всем теперь жить. Ты бы ещё, блин, отбивала меня от питерских маньяков… ах да!