Dream Pristine

      «Муж ей изменил, когда она была на пятом месяце…»       Интересное чувство. Внеземное даже. Смотреть на себя же с потолка, от третьего лица. Комната с зелеными вензелями кажется огромной, через занавески уже пробивается утреннее солнце. Тело неощутимо встает с кровати, скидывает слащавое махровое полотенце, одевается. И, пружиня как персонаж дешевой реплики Марио с аркадного автомата, выходит из спальни и осторожно прыгает по лестнице вниз. Отчего-то ощущается ветер моря и соленый запах песка.       «Все были в ярости! Особенно ее папа, который так ждал внука…»       Мир кажется таким понятным и простым. Море чуть не сдувает бело-синюю кепку, редко пролетающие над головой гигантские чайки закрывают собой палящее солнце на пару приятных оттеняющих секунд. За пределами вакуумной сферы слышатся редкие восьмибитные помехи, через пляж тащат несколько новеньких катамаранов, за которыми уже скачет толпа супер-радостных детишек с родительскими кошельками в руках. Тело стоит у стены, подогнув одну ногу и выпятив бедра, рука держит безвкусную сигарету, по дорожке пробегает черная крыса и ныряет в заросли. Огромная туша чайки опять застилает горизонт.       «Но они так ничего и не выбили с папаши, потому что он был известным адвокатом…»       Чайки начинают заговорчески гоготать, море стелется обездвиженной гладью. Бармен в гавайской рубашке подмигивает, заигрывая, и ловко кидает прямо в руку стаканчик виски-колы. Острые голубые когти стучат по граням стакана, где-то в груди зарождается тихий смешок. Голову сильно припекает.       — Есть у меня пара знакомых адвокатов…       Голос звучит как свой собственный, интонация — чужая. И мир становится еще понятнее и приветливее. Он и должен таким быть, когда ты самый сильный, смелый, умный, красивый и крутой персонаж из фантазий двух травмированных деток. Виски-кола на вкус как воздух, сигарета туда же.       «Да вряд ли они уже помогут…»       Камера с потолка резко исчезает, так же резко расплывается пляж, море, красавчик-бармен и белоснежные катамараны. Остается ощущение, что мир непродуманный и однобокий, как первый уровень простенького платформера. Перед глазами постепенно загружается пустая улица с коричневыми каменными домиками по ту сторону. Пальцы без голубых когтей держат тлеющую сигарету, и на этот раз во рту проявляется горькое и противное табачное послевкусие. По левую руку стоит Лола с ресепшена в такой же позе — одна нога на стене, зад приподнят вверх — и стряхивает пепел на крышку урны.       — Племяшку уже не вернуть, но мы до сих пор всей семьей носимся и пытаемся хоть как-то этого гада прижучить, — она выдыхает дым вверх, уставшие зеленые глаза блестят скрытой яростью. — Спасибо, что поболтал. А то даже поделиться не с кем, первую неделю только в этом сраном городе.       Джонни чуть двигается, тело отзывается нелепо и отчужденно. Зеленые глаза скользят по его груди и ниже.       — Кто тебя так пожрал? Надеюсь, девок не таскали в номер, пока я отходила?       Еле совладая с движениями, опускает взгляд вниз, из-под футболки краснеют засосы чуть ли не единым полотном, шорты напялены задом наперед. Нихуя себе. Доброе утречко. А я-то думал, мы и правда на курорте.       — Не, это мой друг. В маске который.       Голос чеканит о пустоту кирпичных стен хрипло и чужеродно. Лола странно смотрит на него, поправляет тигровую сумку на плече. Где-то среди далеких улиц слышен одинокий рев мотора.       — …Понятненько.       Делает последнюю затяжку, отводит взгляд на пустую дорогу. Джонни тоже. Мысли потихоньку проясняются, отчего-то хочется улыбаться. Город пока спит, даже асфальт не фонит жарой солнца.       — А ты его ебешь или он тебя? — взгляды опять пересекаются, Джонни не может понять, нахуя он вообще об этом заикнулся, а Лола просто выглядит искренне заинтересованной и немного сбитой с толку этим откровением.       — К-хм… — кашель вырывается сам по себе, даже не от волнения. — Меняемся. Наверное.       Уже за углом опять визжит двигатель, к отелю подкатывает мотоцикл с чуваком без шлема. Выглядит так себе. Сальные волосы, отросшая щетина. Лола подпрыгивает к нему, они смеются, до неприличия долго и слюняво сосутся, а потом вместе сваливают вглубь спальных улочек. Джонни хлопает своими красивыми синими глазами, не узнает себя в отражении окна отеля. Все еще хочется глупо улыбаться.       За стойкой администратора теперь сидит хмурый дедок, читая газету, и даже не поворачивается на звук открывающейся двери, когда Джонни проходит через холл к себе в номер. Мама все еще спит, зарывшись с головой под одеяло. Джонни тихонько закрывает дверь в ее комнату, поливает полуживые кусты из бутылки, подготовленной еще со вчерашнего дня. В их спальне так же тихо, так же играючи блестят восходящие лучи через полупрозрачные занавески. Джонни падает на свою сторону кровати, подкатывается вплотную к Саймону, обнимая его сзади. Тот слабо дергается в ответ, накрывая его ладони своими.       Будем разбираться сейчас, что вообще произошло? Нет, точно не сейчас. Не знаю, как меня так глюкануло, но почему-то так хорошо на душе, как будто последние мозги вытекли, и ни о чем переживать не надо. Такое состояние просирать не хочется. Согласен. Кстати, ты знал, что если спящему человеку задать вопрос, то он на него всегда правдиво ответит? Потому что мозг еще не проснулся и не готов врать и выкручиваться. Проверим?       Джонни ухмыльнулся сам себе, зарываясь носом Саймону между лопаток.       — Сай, — тихонько прошелестел, тот слабо вопросительно хмыкнул в ответ. — Что во мне тебе больше всего нравится?       Он продолжал молчать, сонно поглаживая кисти Джонни.       — Ответь…- Джонни легонько пихнул его коленкой под зад.       — Отстань.       — Это не ответ, — Джонни тихо возмутился, опять пихая его. — Не честно.       — Я ж не мясник, чтобы тебя по частям разделять и оценивать, — его голос звучал грубо и более гортанно ото сна. Он развернулся, сонно загребая Джонни к своей груди, тот поддался без лишних убеждений. — Давай спать.       Устало зевнул, согласился. Вслушался в его спокойный пульс, обнял покрепче, пару раз чмокнул куда пришлось, на что Саймон никак не отреагировал. Мозгоеб блаженно молчал.

***

      Настоящее утро началось воистину как дома: на первом этаже орет телек, стоит терпкий запах кофе и жженого сахара, слышен голос мамы, болтающей с кем-то по телефону. Джонни потянулся, случайно зарядил ногой по ноге Саймона, уже проснувшегося и сидящего на краю кровати.       — Доброе утро, — сказал он не особо добрым тоном, поглаживая подбитую ногу.       Джонни кувыркнулся на кровати, роняя голову ему на колени. Британец устало вздохнул в процессе натягивания джинсов.       Вот никак ты не можешь без ебли мозгов с утра пораньше, да? Давай хоть кофе сначала закинемся. Бро, я около шести часов своей жизни не помню. Вот что могло произойти за это время? Давай-ка проверим. Сушняк есть? Нет, значит, не бухал. Жопа болит? Нет, значит, не выебали. Единорогов и лепреконов видишь? Нет, значит, наркоту не юзал, так что все нормально. Успокойся. Да ладно, я же всю правду ему не буду вываливать. Бля, Джонни. Вот никогда не слушаешься. Что ты ему скажешь? Что словил глюк, потерял память, и что тобой какое-то время управляла проститутка, которую ты сам выдумал как персонажа комикса в детстве? Звучит правдоподобно. Решит, что ты окончательно ебнулся.       — Знаешь, побаливает. Если потыкать, — Джонни дотронулся до все еще шипящей от засосов шее, глядя на Саймона. — Как бы мамка не спалила…       — Сам вчера просил, — тот закатил глаза. — Толстовка прикроет.       — Надо было тоже тебя цапнуть, — Джонни ухмыльнулся, откатываясь с его колен на кровать. — В отместку.       — Еще как цапнул, — Саймон прищурился, поднимаясь и отворачиваясь к гардеробной. Джонни непонимающе следил за ним взглядом.       Опять двадцать пять. Долгожданное возвращение ледышки с перегоревшими микросхемами вместо мозгов. Думал, в сказку попал?       — В смысле?       Теперь уже британец на него покосился. Стянул джинсы обратно до колен, и через зеркало Джонни увидел здоровый, чуть ли не черный синяк на ляжке, буквально в паре сантиметров от ебать какой важной зоны.       — Бля… Это когда?       — В душе. Память отшибло?       Пиздец, Джонни. Давай посчитаем, что ты успел натворить в своем состоянии нестояния: поебаться и чуть не снести яйца своему любовнику, выйти на улицу и перекурить с администраторшей, на всю улицу пиздануть, что ты пидарас, и, может, что-то еще, пока что восстанавливаем события. Я нихера не помню, только вспышки. Душ помню, как потом лег спать, и с утра помню эту Лолу, и как сигарету у нее стрелял. Если ему расскажешь об этой хуйне, то не видать тебе ни сексов, ни обнимашек по утрам. Потому что ебанутых разве что санитар обнимет во время фиксации на койке, а выебет психиатр. Лопаточкой для лоботомии. Может, это просто стресс? Утешай себя, мальчик.       Пришлось подтянуться обратно на свою половину, тело отдало легким ознобом. Саймон смотрел на него со скептичным прищуром. Джонни смог лишь пусто и стыдливо посмотреть на него в ответ, заматываясь обратно в одеяло. Попытался собраться с мыслями, язык не слушался, мозг тем более.       — Есть такое. Отшибло немного, — собственный голос отдал в висках рычащим утробным воем.       Саймон немного смягчил взгляд, обходя кровать и становясь напротив него.       — Даже не знаю, как объяснить, — через пару минут молчанки все-таки прорезался голос. Джонни виновато уставился на вьющиеся узоры на обоях. — Кажется, я немного отлетел.       Вот так, значит? Ты меня совсем не слушаешь? Да я же не буду ему все рассказывать. Но мне нужно знать, что я еще натворил, и что вообще произошло. Я аккуратно.       — В смысле? — Саймон нахмурился в непонимании, осматривая его. — Опять сны? Как в палатке?       — Нет, в этот раз не во сне, — Джонни приподнялся на локоть, тяжело вздыхая. — Меня отрубило, когда ты меня дотащил в ванную.       Саймон долго молчал, в голове явно был какой-то сложный мыслительный процесс. Светлые брови нахмурены, еле заметно кусал щеки с обратной стороны. Джонни попытался вернуть хотя бы слабую натянутую улыбку и двинулся ближе к нему.       — Скажи честно, ты меня совсем за идиота держишь?       Кишки неприятно перевернулись внутри, в сердце и ногах резко похолодело. Молодец, теперь ты не просто шиз, а одинокий шиз. Этого добивался? Красавчик! Джонни побледнел и притих.       — Я не понимаю эти твои манипуляции уже. Сначала ты лезешь на меня как псина во время гона, потом ни с хера лягаешься по яйцам и скалишь зубы. С утра обнимаешься и прикидываешься, будто ничего этого не было, а потом пиздишь о том, что ничего не помнишь.       Саймон ходил взад-вперед вокруг кровати, лишь изредка зыркая на Джонни. Тот жалкой кучей растекся по покрывалу, боясь лишний раз вздохнуть.       — Или это какая-то проверка? Что я должен сказать, чтобы ты перестал этой херней заниматься и выдумывать всякий бред?       Ого, слышал? Все настолько плохо с твоей башкой, что в твои проблемы даже не верят. Джонни даже не двинулся с места, смотря на Саймона запуганным зайцем. Тот периодически зыркал на него с неверием. Обидой. Замешательством. Джонни неосознанно стиснул покрывало в кулаках. Зайки не нападают первыми, смирись, ты по уши в дерьме. То есть, меня вчера перемолотило клыками первобытного ужаса настолько, что мозг просто отрубило от тела, а эта тварь думает, что это я его так проверяю? Не дохуя ли чести? Ты просто спросил, реально аккуратно, тут даже без доебов с моей стороны. А он сразу орет и обвиняет во всех грехах.       — Тебе настолько похер на меня, да? Не видишь, что мне реально хуево? А ты выдумываешь манипуляции, которых нет, — Джонни оскалился, буравя его взглядом.       — Нет, я не вижу, каково тебе, я не ебучий телепат, — Саймон показал зубы в ответ, наворачивая круги вокруг кровати. — Если бы ты меньше притворялся и врал, то, может, и увидел бы.       По-моему, это эмпатия называется, а не телепатия. Жаль, что ничего из этого у него нет в арсенале.       — А что мне делать, если ты вот так вот реагируешь на мою попытку докопаться до правды? — Джонни выдернул одну ногу из-под покрывала, уже чуя опасность. Голос сам по себе стал громче и надрывистее, неприятно закололо в висках. — Ты же только к себе-несчастному прислушиваешься.       Саймон недобро прищурился на него, ускоряя шаг.       — Потому что я не понимаю твоих издевок и пиздежа!       — Это не пиздеж! — ударил прямо по разодранной ране; Джонни почти перешел на крик. — Мне, блять, даже рассказать об этом не кому, потому что либо обвиняют во лжи, либо в дурку направляют!       — Так, может, стоит туда сходить хотя бы разок? — голос стал тише и ядовитее; Саймон остановился и чуть пригнулся, как хищная тварь, готовящаяся разодрать.       — Тебе бы тоже не помешало, — Джонни пригнулся в ответ, свешивая уже обе ноги. — То прям Мистер Загадка, из которого слова не вытянешь, то подъебываешь весь вечер и перед чужой мамкой выслуживаешься! Своей нет, решил в аренду взять?       Блять. Вот это ты зря пизданул. Очень, очень зря. Да пошло оно все. Ему, значит, можно меня цапать, а мне нет? В дурку мне надо, видите ли… Почему я вообще должен бегать за ним? Вроде бы, все прояснили, что друг другу нравимся, но он постоянно дает заднюю и превращается в черствый, невкусный, вонючий сухарь, и мне надо заново пытаться его разбалтывать. Как будто мне одному это надо.       Взгляд резко сменился и стал сплошной яростью, как тогда, на крыше, когда он с Макаровым сцепился. И как будто в этих глазах уже не было человеческого. Пара капилляров лопнула, и никаких тебе оранжевых бликов под светом церкви, только какое-то животное безумие и страх. Как у оленя, в которого летит легковушка. Как у водителя легковушки, в которую летит олень.       Джонни инстинктивно дернулся назад, ставя блок из рук перед собой. Готов с ушами прощаться, заяц? Саймон тяжело дышал и озирался по сторонам, Джонни с ужасом для себя приметил, что тот ищет что-нибудь тяжелое, чтобы ему пиздануть, и отскочил еще дальше от него.       — Ненавижу тебя, — прошипел он, в один рывок нападая на Джонни и прикладывая его лопатками о спинку кровати. Башке тоже досталось, перед глазами полетели искры, Джонни с тяжелым вздохом пытался хоть как-то отпихнуть его от себя ногой, не в силах драться в ответ с размытой картинкой и подкрадывающейся тошнотой.       Вставай, ковбой, у нас и похуже ситуации были! Пиздани ему промеж глаз, чтобы эту дурь выбить. Совсем охуел! Ты к нему со всей любовью, а он вруном называет и бросается еще. Вот скотина, только о себе думает. Фас, Джонни! Джонни сделал отчаянную попытку столкнуть его с себя, но резко кольнуло в висках, перед глазами все потемнело, и осталось только развалиться на кровати, скалясь на него подстреленным зверенышем.       В закипающем мозге пролетел кусачий вихрь из обиды, страха и бессилия. К горлу опять подобрался болезненный кашель. Джонни чувствовал, что держится из последних сил, и так гадко было на душе. Я даже знаю, почему. Ему же похуй. Даже не пытается разобраться. Ты — плохой, ебанутый, манипулируешь бедным беззащитным мальчиком. С особняком и катером, всем бы такими бедняжками быть. В его картине мира есть место только его собственным травмам и страданиям, Джонни. Без эмпатии твои он даже не будет пытаться понять. Тогда почему ты должен копаться в его дерьме, м? Саймон одной рукой медленно, но настойчиво и с силой отодвигал его ногу, второй пытался сцепить его кисти в замок, чтобы не барахтался. Джонни отчаянно пыхтел и пробовал сопротивляться, но башку, видимо, подбило знатно, и он все свои мышцы ощущал безвольными тряпичными ошметками. Саймон нажал чуть с большим упором на ногу, и ту сразу свело судорогой; Джонни рыпнулся вперед от внезапной боли, но Саймон не дал тому пошевелиться. Джонни впился в потолок взглядом, не в силах даже сменить положение, и лишь запуганно хватал ртом воздух и пытался не издавать слишком уж громких звуков.       — Ты мне все время внушал, что у нас все по-настоящему, — зацепил руки ему за спиной, заламывая сильнее и заставляя от боли выгнуться в пояснице. — Давал всякие там надежды и признавался в том, чего нет. В итоге просто играешься со мной, — прошипел, добавив давления; Джонни слабо пискнул.       Если так подумать, то он в чем-то прав. Ты ж мне все время твердил, что хочешь его разгадать, познать суть, и прочая херня. А не полюбить. По-моему, считается за «играться». Джонни хотел что-то сказать, обрывисто глотая воздух, но заткнулся, когда в голове опять шарахнула черная вспышка. В душе не то, что кошки скреблись, а полноценные тигры херачили когтями по трухлявым остаткам надежды на светлое будущее. Он хватал воздух грудью, неосознанно и против всякой силы воли заплакал, ебальник скосило и заложило нос.       — Вот такая вот я мразь! — Джонни оскалился на него, всхлипывая; с еле заметной сменой положения хотя бы судорога отпустила. — Зато ты идеальный, блять. С ангельским характером и абсолютно здоровой башкой.       Саймон держал его крепко. С усилием сжимал запястья за спиной, взгляд темный, нечитаемый, чужой. Неужели ему действительно настолько похуй? Сломал, сожрал и выплюнул обратно в форме какого-то бесхребетного бракованного манекена. Как будто Джонни уже не человек вовсе, а груша для битья, раз немного дал слабину и не в силах сейчас полноценно грызть в ответ.       — И я тоже тебе доверился, — Джонни прошипел сквозь зубы и опоясывающую боль, все еще пытаясь вырваться. — И ты меня прямо в сердце жрешь…       Саймон резко отпустил его, запуская кулак в сторону лица, но Джонни чудом увернулся, откатываясь в сторону. Он со стоном размял плечи, пытаясь отползти подальше, но Саймон без особых усилий вжал его лопатками в кровать и закрепил результат коленом между ног, чтобы точно никуда не дернулся. Джонни пьяно и размотано пытался сфокусироваться на нем взглядом.       — Мне больно, пусти… — голос звучал жалобнее, чем рев вдовы на похоронах. И так слабая ярость отступила, ее место заняла тягучая сломленная вина. Тот еще сильнее вдавил его в кровать, оскалился; Джонни почувствовал, как из ноздри начинает течь горячая черная кровь. — Сай…       Он ослабил хватку буквально на мгновение, Джонни плюнул кровавой слюной в потолок, но попал себе на щеку. Посмотри в эти глаза, заяц. Он же не понимает уже, что творит, ему просто в кайф смотреть на тебя в кровище и чуть не при смерти. Шанс дай, этот психопат бы тебе кишочки вскрыл и украсил ими рождественскую елку. И все еще бьющееся сердце воткнул на верхушку. И, заметь, ебанутый здесь ты, а не он. Такие дела. Саймон уже смотрел на него не с животной яростью, а с безразличием и некоторым отвращением. Взгляд скользнул по струйке крови из носа, он, чуть мешкая, отпустил одну руку, хватая Джонни сначала за подбородок, потом медленно ведя пальцы к шее. Кадык удушливо дернулся под уже окровавленными пальцами.       Джонни медленно и плавно поднял отцепленную левую руку, аккуратно кладя ее поверх его пальцев. Даже реакция не спасла бы, реши он ему сейчас шею свернуть. Но хоть какая-то иллюзия контроля. Пальцы Саймона были мертвецки холодными и липкими из-за крови. Глаза пустые и как будто ему не принадлежащие.       — Сай, — Джонни с усилием прохрипел, рука еще сильнее сжала горло. — Ты правда хочешь меня убить? Настолько ненавидишь?       Он уже давно не отвечал. Словно тоже куда-то отлетел, но явно не в веселый Неверлэнд с глазами-бластерами и катамаранами. Погладил шершавой подушечкой большого пальца его скулу; Джонни с усилием сглотнул, пытаясь отвести руку от горла.       — Ругаться нормально, Сай. Все ругаются, — Джонни пытался говорить нежно и успокаивающе, но с контуженной головой и зажатым горлом это плохо получалось. Слезы боли и обиды смешались с кровью из носа. В глазах плыло. Сил бояться уже не было.       Тот перевел на него взгляд, еле заметно и с жестокостью усмехнувшись.       — Заболтать пытаешься? — интонация чужая и окутывающая холодом до самых костей.       И стало еще больше не по себе. Так, спокойно. Теперь он хотя бы отвечает.       — А что еще мне остается? — Джонни опять попытался легонько, еле заметно сдвинуть его ладонь, но Саймон сразу просек это, еще сильнее сдавливая его подбородок.       — Ты жалкий и слабый.       Джонни был готов согласиться с любым оскорблением, только бы тот дал ему нормально вдохнуть. Он еле заметно кивнул головой, все еще не отпуская его руку.       Сам виноват. Подобное притягивает подобное, Джонни.       — Даже не отбиваешься? — голос Саймона хмыкнул, по пальцам полилась еще кровь из носа, и он с каким-то совсем диким и пустым выражением лица наклонился, целуя его в окровавленные губы. Глаза задрожали и закатились, щеки покраснели, ногти вцепились в плечи над ним; хотел оттолкнуть его освободившимися руками, но застыл, опять не в состоянии пошевелиться.       Сильно же тебя жизнь шатает, мой юный друг. Сразу два шиза в одной комнате — событие маловероятное, но не невозможное. Джонни сдался, лишь слабо хныкая, когда тот кусал его губы и наваливался всем весом на грудь. Чужой язык во рту отдавал холодом и железом, ощущался инородно и отталкивающе; остатки самоуважения окончательно стекли на одеяло вместе с кровью и слезами.       — Пусти, — слабо прошептал, когда Саймон в очередной раз с нажимом зацепил его уже распухшую губу. Тот его проигнорировал, тяжело и самозабвенно выдохнул, и прижал колено ближе к паху. Джонни неосознанно простонал ему в рот, за что получил очередной укус.       — Что ты вообще хочешь? Трахнуть меня? — горячие слезы опять потекли по щекам. — Я же тебе и так давался, придурок… — пихнул в плечо: ноль отклика. Его тело ощущалось давящей глыбой.       Ты говоришь со стеной, придется выбивать дверь, если хочешь достучаться. Саймон его опять игнорировал, чуть опускаясь вниз и отдергивая футболку, обнажая и так всю в засосах шею. Даже не смотря ему в лицо, он без церемоний сжал его ребра, кусая в один из кровоподтеков. Джонни без удовольствия зашипел, пытаясь отодвинуть его голову от себя.       Настолько позорно тебя еще не нагибали. Маркер в жопе, отсос байкеру, липкие штанишки, когда тебе впервые показали сиськи: это все херня собачья. Тебя собирается отъебать пацан, за которым ты весь месяц бегал. А ты против. А тебе мерзко. Даже оттолкнуть не можешь. Я все еще не верю в это… Тем не менее, тебе жрут губы и шею против воли, сжимают и так болящий из-за него же член. И знаешь, что самое забавное? По-твоему, это хоть сколько-то забавно? В очень черном и зловещем ключе, Джонни. У тебя на весь этот пиздец стоит колом.       Щеки загорелись, он дернулся от неожиданности и возвращения в реальность, и ебучий голос оказался прав: Саймон подмял его под себя и двигал ему по хую кулаком сквозь жесткую ткань. Вернулась вчерашняя пульсация и ноющая боль, шершавая ткань неприятно ерзала по оголенной головке, а чужие клыки все пытались то и дело вонзиться в загрызенную шею. Джонни простонал от бессилия и стыда, пытаясь спихнуть его с себя, но в ответ получил лишь еще более тугое сжатие кулака на члене. Двинул бедрами, голова опять закружилась, вензеля на обоях начали летать под потолком. Ноющая боль расползлась по нервам, но резко стало помягче и полегче, а у живота противно хлюпнуло от выделившейся смазки. Поздравляю, звание мазохиста подтверждено. Да я это не контролирую… Поэтому и подтверждено, твое подсознание все знает о тебе, грязная шлюха. Отъебись, ты же видишь, что мне не в кайф. Защита организма? Ага, кончено. Ты просто немного извращенец. Совсем чуть-чуть. Кстати, помнишь, пацаны постарше рассказывали, что в тюрьмах пассивным пидорасам специально по башке бьют перед оргазмом, чтобы очко сильно сжалось и уже стало в судорогах? Правда, с их мерами далеко не все выживают… Может, он этого добивается, м? Голос резко замолк из-за усилившегося удушья, Джонни запаниковал, наотмашь цепляясь Саймону зубами в руку, на что ему было абсолютно похуй.       — Знаешь, как олени трахаются, мальчик? — он тяжело усмехнулся, продолжая грубо и не в такт надрачивать; Джонни дернулся и попробовал в очередной раз вырваться. — Самец влетает безо всякой подготовки. Пара секунд жестких толчков, и все. Из раздолбанной дыры льется кровь и сперма, — даже голос как будто подменили, звучал приглушенно, более рвано. Джонни в истерике опять дернулся от него, но сил не хватало.       Узнаешь его, Джонни? Он всегда был с припиздью, но чтобы настолько… Отъебать тебя хочет как в мире животных по Дискавери, слышал? Олени… Опять упомянул этих оленей… Я пытаюсь в тебе ярость берсерка пробудить, дурень, чтобы ты хоть сейчас начал реально сопротивляться, пока он тебе руки не держит. Забей на все «за что», «почему» и «как же так». Спаси свою шкуру и жопу, это мы с тобой успеем обмусолить потом. В недрах сознания возник блеклый образ лаборанта, вкалывающего ему жижу из огромного шприца с надписью «адреналин».       Грудь замельтешила туда-сюда, дыхание побежало, картинка резко стала чуть более четкой. Джонни, превозмогая пределы возможностей, начал отталкивать его от себя ногой, сам потянувшись к тумбочке за первым попавшимся предметом. Саймон и это проигнорировал, продолжая его лапать и кусать повторяющимися движениями, что-то бормоча себе под нос как одержимый. Криво выдохнув, Джонни зацепил за провод лампу и резко дернул ее на себя, перехватил в руку и со всей яростью и сломанной любовью долбанул Саймону по голове.       Тот сразу же отшугнулся к ногам, хватаясь за расшибленную макушку. Голова поплыла от резкого взмаха, но стало легче дышать; шея, грудь, ключицы, член, губы — все ощущалось, как одна открытая содранная рана. У подушки черные пятна крови, все простыни, одеяла и пледы смяты в одной грязное месиво. Он резко подскочил на ноги, шнур лампы вылетел из розетки; Саймон растерянно повернулся к нему, но получил второй раз лампой по морде, валясь с кровати. Джонни сдавленно дышал, руки судорожно тряслись, в голове ядовитый туман. Сжимая лампу, он сгорбленным уродом подобрался к подбитому Саймону, тот резко отполз спиной к гардеробной, все еще хватаясь за голову.       В смятении и непонимании глядел на всего в крови и синяках Джонни, с ебанутым взглядом целящегося в него лампой. Потом на свои руки. Ощупал губы, глянул на скомканную кровать, провел пальцами по собственной крови на висках. Перевел взгляд на чуть обмякший, но все еще стоящий член: то свой, то его. И впервые за долгое время на его ебале появилась эмоция. Ебучий страх. И неверие.       — Джонни, — прошептал, отрицательно мотая головой, — я не…       — Заткнись, — прервал на полуслове, шагая ближе и прикрываясь лампой, как щитом. Голос дрожал. — Ненавижу тебя.       Уперся еще сильнее спиной в стену, грудь начала быстро и глубоко подниматься и опускаться, глаза в растерянности забегали по комнате. Опять глянул на свои окровавленные ладони, словно это чем-то могло ему помочь.       — Я не хотел…       — Заткни ебало, — почувствовал ложный прилив сил от взбушевавшегося адреналина. — И вали отсюда. Или добью этой ебучей лампой.       Звучал серьезно. Но оба понимали, что не добьет. Саймон аккуратно поднялся по стенке, с отвращением оглядывая себя и судорожно вытирая об одежду руки. Взгляд потерянный, глаза красные и затертые.       Вот так вот, прошла любовь, завяли помидоры. А ты еще смел думать о каких-то там совместных домиках и «жили они долго и счастливо», прости господи. Размечтался. Солдаты долго не живут, счастливо тоже редко. Я не знаю, как можно тебя любить.       Он призраком обошел Джонни, не поворачиваясь к нему спиной, схватил с дивана сумку, куда наскоро кинул вещи. Джонни все еще целился в него лампой как винтовкой, пытаясь унять тошноту, головокружение и не останавливающиеся волевыми качествами слезы и всхлипы.       Все еще думаешь, что он недопонятый всеми и обиженный жизнью мальчик? Он опасный. В самом плохом из смыслов. Заливал, что любит, потом творит такую хуйню. Не опускай лампу. Оттесняй его к двери, пусть валит нахуй отсюда.       — Джон, — он наклонил голову набок, ставя сумку и делая шаг вперед; Джонни тут же оскалился в защите, перехватывая импровизированное оружие. — Прости.       Саймон упал перед ним на колени, задевая плечом лампу, и та откатилась на зеленый ковер. В глазах неподдельное отчаяние и скорбь, опустошение и тянущая мольба. Уронил голову почти к коленям, но Джонни инстинктивно отстранился, держа над ним растопыренные пальцы как лапы с когтями.       Не, мы на такую хуйню не поведемся. Сначала отпиздил, чуть не отъебал против воли, потом грустное ебало состроил, и мы его тут же простить должны? Хитрый, бля.       Он пару раз разевал рот, чтобы что-то сказать, но только глотал скованный воздух. Подполз чуть ближе, чтобы прижаться к его коленям в тихой молитве о всепрощении, но Джонни на рефлексах все отступал назад от опасности. Саймон осторожно встал, глаза надрывно блестели и смотрели прямо в глаза Джонни. Тот поддержал контакт и ответил еле заметным оскалом. И снова олененок. Беззащитный и всеми преданный. Верим, да? Пустите бедняжке уже пулю в лоб, чтобы не мучился.       — Уходи, — Джонни снова перешел на сорвавшийся крик, но в глазах потемнело, к горлу подступила тошнота, и он разошелся кашлем. — Пошел вон!       Саймон медленно встал, хватая сумку, еще раз окинул его взглядом, но дотронуться не решился. Пусто уставился на дверь, боясь повернуться полностью к нему. Под солнечной полосой из-за занавесок он опять чуть ли не белым светился. Лицо скорбящее. Тоскливое. Как на похоронах. Верхняя губа еле заметно дрожит, но он не плачет. Никогда.       — Джонни, — тело немного тряхнуло от очередного произношения его имени этим голосом. — Весь нравишься.       И хлопает дверью.       А ведь так же начинались отношения мамы с отчимом. Сначала он весь такой загадочный и непонятый гений, потом в детей летят бутылки из-под бухла, а в маму праведный кулак. Повторяем семейный сценарий?       В районе груди физически все защемило, закусало, зажевало. Джонни обессиленно на автомате подошел к кровати и упал в нее прямо лицом.       И не такое будет, солдат. На одном долбоебе, которого ты месяц знаешь, не держится вся твоя личность. Да, но страдает эта личность знатно. Еще бы. Будет тебе жизненный урок — не давать себе влюбляться по уши, не узнав человека, чтобы такой херни не было. Сердцу не прикажешь, голос. Разумеется, но его можно пиздануть хорошенько, чтобы глупостей не сердечило.       Все происходящее ощущалось как огромное воспаление или уродливая гноящаяся опухоль. Сквозняк из окна хоть как-то блокировал пульсацию по всему телу; лег на спину и закинул голову назад — кровь вскоре прекратила течь из носа, но истерика все не прекращалась, всего лихорадило. Так. Сейчас мама зайдет, а ты тут ревешь и лежишь весь в крови, у нее инфаркт будет. Задержи дыхание, успокаивайся. Помнишь, как в лагере учили? Представь, что дышишь по квадрату… Попытка не пытка, конечно, но Джонни просто физически не мог остановить рваные всхлипы и уже болезненную истерику.       Долго лежать и страдать ему не дали. Услышав шаги вверх по лестнице, он кое-как приподнялся и отвернулся мордой и шеей к кровати, чтобы хотя бы от мамы не огрести в этот ужасный день.       — Что у вас тут произошло? — в комнате раздался чуть обеспокоенный, но пока что светлый голос. Джонни продолжал тупо пялиться сквозь пространство, мозг медленно отрубался, глаза закрывались.       Послышались ускоренные шаги по комнате, мама подошла, потрясла его за ногу, он продолжал неподвижно врастать в оголенный матрас. Потом резко ослепило из-за открытых штор, мама села напротив него на корточки, задрала его башку, охуела, перевернула на спину, в нос воткнула то ли платок, то ли салфетку, которая тут же измазалась кровью.       — Мяукни хотя бы, если в сознании. А то скорую вызову, — Джонни краем уха слышал, как мама мельтешит по комнате. Напряг остатки сил и издал нечто похожее на рев умирающего тюленя.       — Слава Богу, — она выдохнула, села рядом с ним на кровать. — Чего не поделили?       Джонни, может, и хотел бы ответить, но физически не мог. Истерика немного отступила, по крайней мере, ревел он теперь бесшумно, очередная салфетка в носу пропиталась кровью, удушающая тошнота менялась таким же головокружением.       Запомнил очень сложный взгляд мамы, когда она меняла ему салфетку, одеяло сползло вниз, а там кровавый символ запрещенной любви: ко всем херам закусанная шея, которую дракой никак не оправдаешь. Джонни отвел взгляд и опять закрылся одеялом. Мама никак не прокомментировала.       Она что-то еще спрашивала, осматривала его, но признаков осознанной жизни Джонни подавать не хотел, лишь очень редкие проблески позволяли следить за развитием событий.       — Полежи немного, вещи соберу, и в больницу с тобой поедем.       К губам подносят стакан с водой, Джонни слабо морщится, с усилием отворачиваясь обратно мордой вниз. Потом помнит, как мама и дед с ресепшена его тащили к машине: точнее, шел он сам, но из-за ужасных вертолетов и постоянных черных вспышек в могзах то и дело пытался пиздануться на пол. К земле потянуло?       В машине в этот раз хотя бы не пришлось делить сидение со всякими там шинами и яблонями. Голова трещала от резких торможений и ускорений, мама нервно стучала ногтями по рулю. На светофоре пощупала ладонью лоб и напряглась. Спросила, как он себя чувствует, ответ полетел из окна непереваренной кучей, что удивительно, потому что кроме вчерашних круассанов и куска ананаса он давно ничего не ел. Остановились в Эдинбурге.       Мозг не особо работал. Сделали какие-то снимки, потыкали его везде, проверили рефлексы и мышление, доктор с осуждением глянул на его обсосанную во всех местах грудь и шею, но ничего не сказал. Снимки показали, что сотрясение. Док переговорил с мамой, пока Джонни расплывался по лавочке в коридоре, дал какую-то бумажку. Джонни помнит, как смотрел на свою перебинтованную башку в тонированном стекле Марка и не узнавал сам себя, пока мама танком пролезала сквозь очередь в соседнем крыле больницы.       Как-то мне тоскливо. Док тебя какой-то гадостью напоил в кабинете. Блевануть еще разок не хочешь, а? Хочу, очень. Но не могу. Потерпи, самому херово. Кстати, значит, не так все плохо, и вся шиза у тебя была из-за сотряса. Вот сколько раз тебе по башке прилетало во время тренировок, м? Я даже не сосчитаю. И вчера-сегодня тебя приложили пару раз, так что и был провал в памяти. Мы все расшифровали, ты нормальный. Ура, ура! Реально думаешь, что все это из-за сотряса?       Голос больше не отвечал. На очередном повороте по больничному коридору сознание отрубило с концами.       Следующие двое суток, как выяснилось, пронеслись мимо него. Кое-как мама с медсестрой доперли его тушку в палату, сам он вставал исключительно в туалет и попить, но даже этого не помнил. Док прописал какие-то лютые таблетки от тошноты и от нервов (видимо, по просьбе мамы), и Джонни отрубило на почти что сорок восемь часов. Реально проснулся он только вечером, но состояние все еще было размотанным и не слишком соображающим.       — О, с пробуждением, — очень пышная дама в белом халате сунула ему в рот градусник и посветила фонариком в глаза. — Маме твоей позвоню, чтобы завтра приехала.       Джонни кое-как приподнялся на койке, осмотрелся вокруг: палата как палата, местами содранная штукатурка, четыре койки, у него на тумбочке стоял поднос с тарелкой какого-то хрючева.       Когда медсестра забрала у него градусник и удовлетворительно кивнула, он открыл рот, чтобы спросить, что вообще произошло, но та его опередила.       — Черепно-мозговая травма среднетяжелой степени, — она прошла к соседней койке, поправляя постельное. — Почти два дня проспал. Мама с сестричками приходили, вон, вещи тебе оставили, — Джонни повернулся к пакету, стоящему около тумбочки и похлопал глазами.       — Постельный режим — строго, — она опять повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Ужин обязательно съесть. Обход будет в семь утра, все жалобы — лечащему врачу. Заводите Винсента! — последнюю фразу она крикнула в коридор, и два санитара за подмышки завели в палату худосочного дедка с широченной беззубой улыбкой.       — Винсента не обижать. Вонючий немного, но безобидный, — медсестра подоткнула деду одеяло и пригрозила пальцем Джонни. Дверь в палату закрылась, свет погас. Винсент очень странно и гортанно прохрипел, почмокал губами, и Джонни отвернулся к стене в состоянии ахуя. Но усталость победила. Шиза не разгонялась, голос затих, так что оставалось только попытаться быстрее заснуть, чтобы не думать о Винсенте и противных чмокающих звуках, которые издавал его беззубый рот.

***

      С утра он проснулся от резких и довольно сильных объятий. Открыл глаза: на нем повисла Элли, Мейси, стоящая у койки, коротко завизжала, увидев его пробуждение.       — Ты нас та-а-к напугал, — Мейси юркнула к нему на койку, ложась сбоку. — Я уж думала, мне твоя лакшери комната на втором этаже по наследству перейдет.       И лыбится, зараза. Голова все еще слабо соображала. Мелкая прилегла с другого бока. За пасмурным окном тарабанил дождь.       — Уже похоронили? — голос звучал сорвано и хрипло.       — Не говори так! — Элли обиженно хлопнула его по плечу.       Джонни коротко фыркнул и попытался присесть, облокотившись спиной на изголовье. В глазах опять резко потемнело, лег обратно.       — Рассказывай, — Мейси села рядом по-турецки. — Мама сказала, что ты был с другом, и это он тебя подбил. В следующий раз зови меня, только так глаза выцарапаю, — она показательно протянула ему в лицо самодельные голубые ногти. Очень острые, очень кривые. И Джонни только сейчас заметил, что посередине башки у нее была такого же цвета прядь волос. Невольно хихикнул, взял ее руку в свою, глянул маник.       — Как ты ими жопу подтираешь?       Мейси тут же обиженно дернула руку на себя, мелкая еле заметно прыснула, закрывая рот руками. В палате стояла затхлость и духота, тело резко показалось липким и грязным; Джонни чуть поворочался на койке, та недовольно скрипнула.       — Ой, сам выглядишь, как бомж, еще выебываешься, — закатила глаза, Элли тут же шикнула на нее, чтобы не материлась.       — А где мама?       — Пошла к твоему врачу, че-то обсудить и доки подписать, — Мейси вальяжно растянулась на его койке, сцапала упаковку с соком из подноса с завтраком. — Я возьму?       Джонни лишь закатил глаза и пожал плечами.       — Я взяла тебе «Уокман» и кассеты, — резко вспомнила Элли, подняла палец вверх, и потянула к себе дорожную сумку. Резко пахнуло теми самыми духами с цитрусовой ванилью; внутри все сжалось, как ускоренное слайд-шоу пролистнулись картинки с Саймоном: как они дрались, стояли под водопадом, бесились на койке, потом — резкая фантомная боль в шее, удушье, и Джонни резко осознал, почему вообще тут оказался.       Весь прошлый месяц как будто отрезало, словно это была не его часть жизни, а какое-то очень неправильное и нереальное артхаусное кино. Мозг словно встал на паузу. Ощущался неподвижным объектом, где все извилины замерли в стагнации, не пропуская ни одну новую мысль и запрещая ворошить старые.       — Мама и Чарли сказали, что будем барбекю делать, когда тебя выпишут, — Элли опять прилегла с боку, забвенно его обнимая. Джонни коротко вздохнул, обнимая ее за плечо в ответ.       Повернулся на спину, койка заунывно скрипнула от веса всех троих. В коридоре о чем-то приглушенно спорили три голоса, по окну били редкие тяжелые капли дождя.       — Прикинь, че произошло, — Мейси шумно втянула сок из трубочки. — Мама ходила в церковь в воскресенье, и там была эта твоя Линдси, с которой ты мутил в прошлом году. Так вот, она уже с пузом ходит, месяц шестой, наверное.       Смысл сказанного не сразу дошел, Джонни повернулся к ней, уставившись на хитрую заговорческую морду лица.       — По слухам, папаша какой-то студентик из Глазго. Естественно, с радаров пропал сразу же, — Мейси пожала плечами. — Пронесло, да? Она мне никогда не нравилась. Пролила какую-то хрень на мою любимую блузку и не призналась. Сука, короче. Так ей и надо.       Да уж, пронесло. Хорошо, что тогда ограничились экспериментами с его жопой, а то пришлось бы подгузники менять в свои лучшие года. Лучшие ли?..       — А еще у нас ежик поселился под фундаментом, — Элли быстренько вклинилась в диалог, не давая заторможенному мозгу Джонни сгенерировать ответ. — Я ему каждое утро молоко выношу, один раз даже видела, как он пьет!       Ежики, бывшие… Пока сложно было все осознать и хотя бы попытаться вернуться в реальность через слухи о родных ебенях. Голос в голове не подавал никаких признаков жизни.       Мейси с шумом смяла упаковку сока и прицелилась в мусорку около двери в палату, сок отрикошетил от стены и упал на пол, она лишь хмыкнула и пожала плечами. Соседняя койка тоже решила проявить себя: раздалось громкое чмоканье губами и характерный звук пердежа, девчонки дернулись и тут же скривились.       — Фу… Кто это? — Элли осторожно встала и открыла форточку.       — Винсент.       — Да уж, везет тебе с соседями, — Мейси спрыгнула с койки и тихо подкралась к деду, озадаченно его осматривая. — Думаешь, он нас понимает?       Дед многозначительно почмокал и повернулся к стене. Ответ возник сам по себе.       Вскоре в палату пришла мама. Волосы чуть темнее, на днях покрасила, наверное. Подняла сок и бросила его в урну, прошла к отпрыскам.       — Не висните на больном, — она шугнула сестер с койки многострадального Джонни, присаживаясь рядом на стул. — Охранник сказал, что мы тачку поставили в зоне для персонала. Перегонишь ко входу? — она кинула Мейси ключ с подвеской в виде клевера, та просто засияла от счастья.       — Захватите еще два пакета с заднего сиденья. Все, вольно, дайте с сыном поболтать.       Девчонки без вопросов убежали из палаты, Элли кинула любопытный взгляд на сопящего Винсента, мягко закрывая дверь.       Мама глубоко вздохнула и погладила Джонни по макушке.       — Как состояние?       — Херовое. Голова не особо работает.       — Еще бы! Врач сказал, что выпишут через три дня, но дома тоже надо соблюдать постельный режим и таблетки пить.       Она поправила его одеяло, Джонни устало смотрел в потолок. Все еще в тумане, он парой фраз отвечал на вопросы. Таблетки усиленно давили всех критиков, ученых и проституток, живущих в его голове, но легче от этого не становилось. Даже более тоскливо. Может, проспал слишком долго. Может, из-за сотрясения. Может, из-за Саймона.       — Рассказывай, что у вас стряслось. Это твой друг так тебе двинул, или еще в лагере постарались? Когда увиделись, ты тоже подбитым выглядел. Похудел, мешки под глазами.       А как ей расскажешь обо всем этом? Никак. Тут все намного запутаннее, чем «что-то не поделили». Хотя у нее наверняка возникли вопросы после засосов, но ничего, отмажемся, если спросит. Как кадры из старой черно-белой кинопленки в голове пронеслись моменты из жизни, когда он чуть не отправлялся на тот свет. И неудавшееся утопление в городском пруду, и инфекция, из-за которой его лихорадило почти неделю года в четыре, и скорая, куда его погрузили с тяжелейшим передозом алкашкой. За последний месяц добавились еще пистолет в глотку от русского психопата и душераздирающее нападение любовничка. Грустно. Тяжело. Как будто можно было всего этого избежать, родись он без проблем с головой. Или не родись вообще. Но нет, мама решила, что ребенок станет отличным дополнением к долгам, расставанию с батей и отсутствию крыши над головой. Вспомнил одну из своих немногих совсем детских фотографий, где он сидел на диване и грыз носовой платок. Совсем пиздюк, даже года нет. В костюмчике со Скуби Ду и вязаных носках. Как бы было проще сейчас, если он тогда этим платком подавился, задохнулся, и больше с этого дивана не вставал. От визуализации кольнуло под ребрами и даже стало жалко пиздюка. Он же не знал, что вырастит таким.       Джонни провел руками под одеялом: на нем была уже его личная кофта, из дома привезли, видимо. С высоким горлом, так что хотя бы у мелких вопросов не возникло. Вот же придурок. Делает, что хочет, а потом Джонни отдуваться. Ну, что сказать. Проявил себя. Собственное эго важнее его и его переживаний. И что это за любовь такая? На душе было все так же тоскливо и пусто.       — Мам, — Джонни повернулся к ней, голова опять немного закружилась. — Почему ты меня сразу после рождения не придушила?       Мама очень хотела тут же выписать ему леща за такие слова, но сдержалась, видя и так херовое состояние. Поперли хоть и вялые и заглушенные, но уродливые мысли, которые даже мозгоеб не мог опровергнуть, потому что откисал где-то в недрах сознания. «Всем было бы лучше, если меня не было». Началось… Как будто стоило выплюнуть кровавые сопли и понять уже, что мир не всегда враждебен. Семья та же заботится, переживает. Но нет. Подумал, что было бы неплохо стрельнуть из ружья себе в последние мозги и отправиться червяков кормить на кладбище на пару с бабкой. Даже не хотелось знать, а что могло бы быть, будь он чуточку выносливее.       — То есть, я тебя, засранца, девять с половиной месяцев вынашивала, страдала, потом чуть ли не сутки рожала, и ты еще такие вещи смеешь говорить? — она села на стул возле койки и скрестила руки на груди.       — Я не просил меня рожать.       В очередной раз поползли мыслишки о бренности бытия и прочей хуйне. С другой стороны, а что делать, скакать от радости? Нет, но уж явно не так остро реагировать на придурка с проблемами с башкой не меньше его собственных. Джонни же сразу знал, что так все и будет. Саймон изначально не шел на контакт, а он доебался, сломал винтики в его оперативе, а сейчас страдает из-за того, что программа дала сбой и ебнула его тысячей вольт.       — Говорят, детей ангелы посылают. Тебя сам Сатана мне выдал, прости, Боже, — она перекрестилась и цокнула языком, двигая стул ближе и прижимая голову Джонни к себе. Опять закололо в висках и сердце.       — Ты с рождения у меня выделялся. Здоровый родился, кабанчик чуть ли не под четыре кило. Медсестры мне сочувственно кивали, — она слабо усмехнулась, гладя Джонни по загривку, тот тупо уставился в стену. — И орал так, что на все крыло роддома слышно было. Других детей будил своим ором, мамаши сразу суетиться начинали, санитарки бежали за проснувшимися младенцами. И все из-за того, что кому-то хотелось кушать каждый час, — она задумчиво улыбнулась, почесала его по макушке, Джонни невольно горько усмехнулся.       — А когда я тебя впервые увидела, ты лежал скрученный в пеленку на столике и смотрел в окно. И глаза были такие осмысленные, синие, как море, и ты так серьезно в это окно смотрел, как будто королеву на бизнес-визит ожидал, — Джонни опять слабо посмеялся, пододвигаясь чуть ближе. — И ты думаешь, что я смогла бы придушить этого детеныша? Да у меня тогда весь мир из тебя состоял.       — Конечно, нет…       — Знаешь, все было против того, чтобы ты родился, раз уж ты поднял этот вопрос, — мама продолжала его по инерции наглаживать, как кота. — Абсолютно все. Мы разругались с твоим папашей, и я осталась с голой жопой чуть ли не на улице. На работе задержки зарплаты. Я подхватила ангину, еще стресс постоянный. Пятый месяц, антибиотики нельзя. Я уже говорить не могла, все горло отекло, боль адская. Все врачи советовали аборт, чтобы я сама ласты не склеила от осложнений. Говорили, что ребенок в любом случае с дефектами будет из-за всех моих болячек и нервов.       Джонни уже слышал эту историю, но добивала она всегда как в первый раз. Он тихо уткнулся лицом вниз, койка слабо скрипнула.       — И ты еще притих совсем в животе. Соседки, с которыми я жила, каждый раз меня разглядывали, как я в общагу приходила, и шушукались, не было ли выкидыша. Суки. С такими вводными данными должен быть же. И в какой-то момент я тоже отчаялась, как ты сейчас, мир — говно, все мрази; лапки опустила, и пошла с сырой башкой, третьей подряд ангиной и в одном шелковом халате на балкон. А было холодно, февраль. Думала, как прыгну сейчас вниз, и все поймут, какими жестокими тварями были, и что натворили. Единственную за всю беременность сигарету — в рот, тапки сняла, уже готова была лететь. И тут мой полудохлый дефектный ребенок начинает такие пируэты выделывать внутри, что я аж тапок уронила в снег. И подумала, что если даже существо, которому со всех сторон пророчили смерть, так отчаянно борется за свою жизнь, то будет страшным грехом его этой жизни лишать. И назло всем сукам и ангинам мы с тобой поперли напролом, поперек. Так что, когда лапки опускаются и хочется в халатике на балкон — бери пример с себя же, ты в рожу плюнул всем врачам, завистникам и прочим мразям, и родился еще здоровее и активнее обычных ребятишек, — она чуть отодвинулась, давая Джонни пространства.       — Значит, меня не должно было быть. Ошибка, сбой какой-то.       — В итоге-то есть. Думаешь, ты умнее Бога, чтобы решать, как быть должно? — она хитро улыбнулась, на щеках проявились ямочки. — Значит, не ошибка, и ты не просто так тут очутился.       Такая жизнеутверждающая хуйня, конечно. Больше из-за мамы даже, ее тоже жизнь нехило потрепала, но она всегда была бойцом. Джонни же, несмотря на внешний оптимизм, поначалу позволял себе дешевые истерики и мыслишки о выходе на балкон в халате, но потом все как-то само по себе устаканилось с редкими психозами. До появления в жизни одной британской гадости. После этого опять все по пизде пошло.       — Вообще, странно. Мне твой Саймон вежливым и милым показался, но выбежал из номера в отеле, ни слова не сказав. Больно, конечно, когда друзья такую херь вытворяют. А уж в твоем возрасте все намного сильнее переживается. Ты сейчас не напрягайся лишний раз, отдохни, все вылечится и забудется. Приедешь домой, Чарли сделает ребрышки по фирменному рецепту. А еще мы купили новый телек в гостиную, а старый тебе в комнату перенесли. Так что у тебя теперь будет свой личный, — она подмигнула, открывая форточку пошире после очередной газовой атаки Винсента.       Немного отлегло, но лишь немного. Вскоре вернулись Мейси и Элли, оставили ему пакеты с одеждой и всякими чипсами и газировками, в последний раз повисли на нем и заобнимали, мама их шугнула обратно в машину и сама попрощалась, подкинув немного денег, если чего-то захочется в буфете. Но есть вообще не хотелось. Потом пришла медсестра, сменила вонючую утку Винсенту, Джонни выдала таблетки и проследила, чтобы выпил. После этого почти сразу отрубило.       Что на улице, что в сердце стояла слякоть. Он не думал о Саймоне, как будто мозг исчерпал весь свой лимит и не мог уже одни и те же пиздострадания гонять по кругу. Выпил таблетки, поспал, прошелся до туалета, побродил по коридорам. День сурка какой-то. Паршиво, грязно и тоскливо. Все так же не узнавал себя в отражениях. Ничего не нравилось и ничего не хотелось. Уже второй день лил мерзкий и колючий дождь.