Моя королева

      Ни для кого не секрет, что Архонт Натлана — безумна в своей тяге к сражениям. Она азартный игрок на любом поле боя, знает каждый шаг противника наперед, в силах предсказать даже самый неожиданный и не совместимый с правдой исход, в котором она всегда — победитель. Неоспоримая истина, тягаться с Муратой — все равно что подписать себе смертный приговор, согласиться с бесчисленным количеством гробов, ростом могил, быть может, сожженными деревнями и городами. Пиро Архонт не чурается самых бесчеловечных методов войны, и так с тех пор, когда Снежная отобрала ее любимого.       Что он там нашел? Неужели золото? Уважение? Другую любовь? В сердце зарделась обида, ярость, отрицание. Не может такого быть. Не выберет никогда ее любимый что-то, где она не рядом. Не пойдет той дорогой, которая оставит по разные стороны границ, городов, просто вдали друг от друга, без преград, без обрывов, гор, непреодолимых препятствий. Ее поглотила горечь, тоска, ненависть ко всем, кто мог его у нее отобрать. Пощады не было никому, пока Царица, наконец, не сдалась. Спустя сотню пережитых зим и погибших в пламени войны лет, проигранных битв, нарушенных клятв, преступлений и пропущенных сквозь Снежную потерь, не оставалось ничего. Только вернуть Мавуике ее любовь. Как бы он ни умолял остаться, как бы ни сопротивлялся.       Капитано знает, что Богини войны — не достоин и никогда не будет. Что не удастся одолеть ее в бою, оказаться сильнее. Стать каменной стеной, убежищем, местом силы такой женщине, как она. Не даст ей того, чего она хочет. Только разочарует. Его взгляды менялись от встреч с ней. С ее наполненными грустью и скукой глазами, почти пустыми, померкшими. С касанием к золе на ее руках, которые уже не в силах держать никакое оружие, не могут зажечь пламя. И как не убеждай себя в том, что хорошо, наверное, отпускать, когда любишь, давать шанс прожить жизнь достойно и без себя, но все равно все дороги ведут к ней, и сколько ни сопротивлялся, вновь ступает сейчас вдоль каменных стен, горящих на них факелов, без всякой охраны, прямо к ее покоям. Себя убеждает — так надо. По-настоящему знает — иначе не мог.              Он открывает дверь ее покоев, холодный и уверенный, и сразу по лицу бьет неистовый жар. Рядом с Мавуикой всегда было жарко, даже слишком. Она согревала после холодной Снежной, она сжигала, если коснуться чего-то, чего он не достоин. Капитано мог убеждать себя в своих силах и намерениях сколько угодно, но кое-что ему неподвластно. Ступая на ее, только ее территорию, он становится и слабее, и ниже. Он — ее награда, а не наоборот. Либо он с этим мирится, либо нет толку ни от одного договора, что Мурата заключила с Царицей. Мавуика не хочет даже оборачиваться — таит обиду, но в какой-то момент каменная маска рушится. Смотрит на него, по-теплому влюбленно, смущенно и смятенно, скрестив руки на груди, прикрывая предплечьями соски. Полупрозрачный ночной халат правда мало что прикрывал: под черными разводами края ее тела можно было рассмотреть не напрягая глаз, даже в полутьме, которой противостоит только горящий в углу комнаты огонь. Все факелы потушены, а фигуру Мавуику обнимает только лунный свет, неуверенный и слабый. Как и замерший в дверях Капитано.       Девушка пытается скрыть то, как замялась, только стоило ее пленному появиться в поле зрения. У них с Капитано за плечами — долгая, длинная и запутанная история, припорошенная снегом, подпаленная огнем, окропленная чужой кровью и все для того, чтобы разделить интимное и открытое, свое и чужое, интересы каждого по отдельности и общие. Она прячет и то, как скучала все это время, хотя Капитано и без ее признаний в курсе — все это было затеяно для того, чтобы вернуть его. К себе, да поближе. Чтобы обнимать не в мыслях, сквозь расстояния, а взаправду, прижимаясь к каждому мускулу, касаясь каждого шрама, вдыхая его запах: металл, немного пороха, лаванда и мята. Пьянящий, выдуманный какой-то бестолковой писательницей. Но настоящий. И стоит прямо перед ней.       Ждет, смирно, как цепной пес, как подойдет сама, обнимет, прижмется носом к шее, зароется пальцами в волосы, укрывшись от всего мира в его тени. Так Мавуика и делает, вдруг разбив свой фасад невозмутимой и неприкасаемой правительницы, матерой и бессердечной женщины, мигом став хрупкой, желанной, нежной девочкой в его руках. Капитано касаться ее кожи — лучше всякого опиума, ярче всякой победы. Спрятать бы ее ото всех, в своих объятиях, утопить в нежности и любви, которых ей так не хватало на этой пусть и резвой, бесконечной, рьяной и злой, но холодной, бездушной войне.       — Я всегда знал, что ты способна на безумства, — Капитано гладит ее по голове, — Но не на такие, Мавуика, — произносит ее имя — словно мурлычет. А дальше она ничего не слышит. Чувствует его прикосновение к щеке, без перчатки, кожа к коже, и кажется, вовсе теряет связь с настоящим, смыкается в моменте, где может позволить себе раствориться в нем, остаться навсегда, хотя бы в своих мыслях, в фантазиях, забыть о тяготах и потерях, ведь он, наконец-то, рядом.       — Знаю, — шепчет она, обнимая его руку своими ладонями, прижимаясь всей головой к его ладони, коротко целуя ее, — Я очень скучала. И вот… ты здесь, — вздыхает она, наконец отваживается взглянуть в его глаза. По-прежнему небесно-голубые, стеклянные, такие ласковые, а она — словно загипнотизированная, тянется к нему руками, без прошлого стеснения тянется к губам, сухим и побледневшим, приподнимаясь на носочках, и все равно приходится силой тянуть Капитано на себя — настолько он высокий, пусть и она не низкая, — Это все того стоило, — Мавуика теряется, ноги подкашиваются, а голос хранит уверенность, крепкую, как кремень, которая становится тверже с каждой минутой, что Капитано рядом с ней.       — Ты же понимаешь, что нет? — пытается достучаться. Видит — бесполезно. Но это неизбежный, контрольный выстрел. Правила ведения боя. Им же выдуманные — зато ни разу не нарушенные.       — Не понимаю, — честно признается Мавуика.       Можно долго нравоучать, объяснять, раскладывать по полочкам. Можно учить ее делать каждый шаг по распорядку, загнав в рамки, жесткие, как кнут, закрыть в клетку и привязать к решетке, да только толку, если она уже давно для себя решила, если вовсе решали не за нее, какой ей быть, Богине войны, пламени, разрушений, и на какие жертвы идти ради противоестественной ей самой же любви. Он не уверен, что Мавуика вовсе знает такое слово. Что может честно описать свои терзания и переживания, обосновать свою тоску зудящую, ни разу не сорвавшись на крик и ничего не разбив в комнате. Ее покой — только для него, и только до тех пор, пока сам не дает повода для беспокойств. Это тяжелый урок, выученный большими потерями и рисками, но больше он не будет с ней прощаться, не даст себе, махнув плащом, затеряться во тьме, разбросав все самое ценное, то, что хоть немного сближает его с людьми, по туману, и самое ужасное — бросив Мавиуку совсем одну. Капитано хрипло выдыхает в ответ на ее слова, сжимает ее тело чуть ниже талии, после — одной рукой скользит по ткани халата, приподнимая ее ногу, прижимая к себе еще теснее.       Целует его шею, прижимается всем телом, чувствуя каждое его движение. Норовит слиться воедино, срастись в одно целое, чтобы впредь не знать разлуки, не бояться того, что враг окажется сильнее, что есть что-то, ей неподвластное. Рядом с ним невообразимые высоты — простой шаг. Мавуика касается рукой его груди, ногтями легонько царапает к животу, пока Капитано пытается стащить с загорелых плеч этот дразнящий халат. Он с легкостью поддается рукам предвестника, оголяя ее грудь, плечи, ключицы, на которых пляшут с одной стороны огонь, а с другой — лунные блики. Отобрать бы ее у обоих, и у огня, и у Луны, чтобы никто не смел смотреть, касаться ее красоты, ее нежности, дарить ее коже хоть какую-то ласку. Мавуика без труда расправляется с его ремнем, отбрасывая с железным звоном бляхи куда-то в другую сторону. Страстная, резкая, строптивая — как же приятно узнавать ее, каждый раз, неизменно непокорную и стойкую, авантюристку и нарушительницу всех порядков. Рукой она тут же скользит под его брюки, касается члена, кончиками пальцем, проверяет Капитано на прочность, продолжает дразнить и мучить изголодавшегося солдата, зная, что только ей, его королеве, такое дозволено.       Рывком Капитано подхватывает ее на руки, Мавуика ногами обнимает его за торс, одной рукой цепляясь за спину так, что на коже останутся непременно глубокие ямки от ее ногтей. Не унимается — гладит вдоль косых мышц, оставляя белые следы на коже. Накрывает ее губы своими, целует громко, не оставляя и шанса сопротивляться. Единственный, кому она точно никогда бы не противилась, и нагло пользуется этим, раззадоривая ее. Вновь тянется к его брюкам, пытается снять, при неудачах спустить штаны хоть немного пониже, рычит ему в губы, кусает за язык, отдергивается, зная, что Капитано властно прижмет обратно, от этого еще сильнее разгорается предвкушением. Нравится быть на чьих-то руках, передать управление собой в чужие полномочия, сбросить не только ночной пеньюар, но и вообще всю тяжесть с плеч. Вспомнить, что это такое, быть за чьим-то плечом, под защитой, под большими и сильными руками, которым можно доверить себя целиком, без опасений и колючих, заранее разбитых надежд на какое-то будущее. Ради Капитано можно плюнуть на все. Ради их ночных встреч, ради его объятий, и право, даже Натланом Мавуика не чурается — сожгла бы все до тла да ради него.       С каждым прикосновением ее дыхание становится все громче, срываясь на возбужденные стоны. Он еще даже не прикоснулся к ней, а Мавуика уже готова дать ему все, о чем попросит, и Капитано это безумно нравится. Какой бы бездушной и жестокой она не была на поле боя, в постели она всегда легка на подъем, а о многом можно и не договариваться. Ради Капитано она согласится на все, а вот понравится ей это или нет — зависит целиком и полностью от него. Власть такая непременно кружит голову, но Предвестник никогда не отдается чувствам всецело. От потери контроля и уподобления животному радости мало, а вот видеть Мавуику, Архонта, правительницу и воительницу, полностью подчиненной себе, бьющейся в удовольствии — самая ценная награда за любые труды.       Капитано роняет ее на постель, полностью голую, сбрасывает с себя рубашку, белье, пока она жадно поедает его взглядом, сцепив колени так крепко, будто боится чего-то. Рассматривая его тело, Мавуика правда находит поводы для того, чтобы напрячься. После длинных расставаний он всегда кажется ей слишком большим, а к боли хоть и привыкла, о чем свидетельствуют шрамы, бесчисленные, грубые, мягкие, от ожогов и порезов, но от него принять ее была не готова. В груди что-то трескается, она берет Капитано за руки, притягивает к себе, лбом утыкается в его живот — он тут же накрывает ее затылок своей рукой, принялся гладить, такую блаженную, полностью поглощенную желанием. Отводит ее волосы в сторону, перебрасывает на плечо, а Мавуика, прикрыв глаза, обхватывает ствол рукой, поглаживает, уже не дразня, проводит языком по головке, осторожно целует все еще мокрыми от поцелуев губами. Приоткрыв рот, облизывает вдоль, несколько раз, а Капитано сильнее сжимает ее волосы у корней. От этого Мавуика игриво стонет, чуть сжимая в ответ его член, посасывает головку, ожидая хоть какой-то реакции, но в ответ слышит почти грубое, неожиданное, как пощечина:       — Посмотри на меня.       Растерявшись, она поднимает взгляд к нему, обводит языком головку. Решил застать ее врасплох, надавить зрительным контактом, узнать — остановится, постесняется, как оно обычно было? Но ей не занимать спокойствия, не знать стыда. Рядом с Капитано всякие сомнения рассеиваются, а принятие, непоколебимое и нерушимое, заводит сильнее всяких игр и прелюдий. Будто убедившись в чем-то для себя, он начинает не дергать волосы, а бережно поглаживать Мавуику по затылку, шее, направляя, куда приятнее, пусть и все еще оставался беззвучным и невозмутимым. Только редкие, резкие выдохи, в такт ее движениям, тому, как она сжимает щеки, сглатывает и изредка захлебывается. Но ни разу не оторвала от него взгляда, и кажется, так стало даже лучше. Не от кого прятаться, зато есть, в чем признаться, без слов и без намеков, настолько прямо, насколько только можно. Но как ни старалась — член не помещается в рот полностью, от этого в груди наперекор горящему низу живота таяла уверенность в том, что минет приведет к чему-то менее приятному и болезненному. Не спасают ни воспоминания о прошлых таких встречах, о ночах, проведенных даже не в спальне, у моря, в лесу, и без всякой подготовки, которые никогда не заканчивались кровью. Движения становятся интенсивнее, ярче, Предвестник срывается на стоны, но как только чувствует, что близок, стремится ее затормозить:       — Ну все, довольно, — Капитано тут же становится нежнее, оттаскивает ее от себя, пальцами обхватывает ее подбородок, большим проводя по губе, тонет в ее взгляде, и оттого без труда улавливает толику страха, — Все в порядке? Ты напряглась.       — Наверное, — обманывает она, как будто не хозяйка этой спальни, этих покоев, в который все еще скачет разгорающееся пламя. Капитано спускается рукой ниже, проводит кончиками прохладных рук по ее плечу, спускается к груди, приподнимает ее, сжимает, не грубо — грубо с Мавуикой нельзя, пока сама не позволит, — другой рукой убирает волосы за ухо, наклоняется к ней, целует, валит на кровать, касаясь языком ее языка, чуть сжимает и вторую грудь, скользит одной рукой к шее, спускается к ней же губами. Мавуика, честно, забывает, как разговаривать. От его касаний в воздухе точно зависает не просто пар, а электричество, дышать становится труднее, а сердце бьется чаще, и в этом за пару поцелуев не остается и капли страха. Выгибается ему навстречу, зарывается руками в свои волосы, вороша рыжую копну, зная, как ему это нравится — взгляда Капитано не отрывал от нее ни на секунду, не позволяя потерять контроль. Приподнимает ее за поясницу навстречу себе, накрывает губами сосок, чуть прикусывает его, обводит ореол языком, а Мавуика теряется среди простыни и подушек, бросает себя на амбразуру, говорит где-то в голове, что после них — хоть потоп, да будь, что будет, плевать. Лишь бы он никогда не уходил впредь. Лишь бы каждая ночь была такой, что становится трудно дышать, и кровати, комнаты, дворца, целого мира мало.       Ему нравится одаривать ее заботой, касаться бархатной кожи лицом, руками, прижиматься к Мавуике целиком, всем телом, и все равно понимать — ее катастрофически мало и никогда не будет хватать. От того, быть может, для встреч с ней надо жертвовать чем-то невообразимо большим — пара часов рядом будут стоит десятков лет на каторге, невозможно поспорить с такими расценками. Богиня правда дорогого стоит, особенно та, которая нуждается во внимании и заботе больше любой другой. Мятежная, суровая, но перед ним до глупого слабая, извивается от каждого поцелуя, укуса, от легкого прикосновения, как будто обжигается его языком и руками, дрожит, словно ее клеймят, когда Капитано прижимается к ее грудям щекой, проводит носом между ними, а Мавуика все не может найти себе места.       — Успокойся, — вполголоса роняет он, и девушка тут же замирает, чувствует себя неловко: грудь все также резко вздымается и опускается, по телу бегут мурашки от его поцелуев, ни оттолкнуть, ни притянуть — слушается, пока Капитано целует внутреннюю сторону ее бедра, порой вгрызаясь в мягкую кожу, оставляя покрасневшие следы на коже. Мавуика откидывается на подушку, пытается игнорировать дрожь по всему телу, импульсы, которые норовят выбраться наружу каким-нибудь резким жестом. Вскочить и поцеловать его? Игриво оттолкнуть, чтобы вновь припал к ней, на этот раз, намного грубее? Ей нравится его распалять, смотреть, куда может его привести ее безбашенность, до каких температур разогреть, но сейчас сопротивляться казалось неуместным.       Нежно бодая ее, безмолвно приказывает шире раздвинуть ноги, как будто где-то счел, распознал по взмахам ресниц или дрожи тела, Мавуика поддается, цепляясь руками за простынь. Капитано касается ее половых губ, проводит вдоль них рукой, другой — обнимая за ногу, к которой прижимается щекой. Обводит пальцами каждую складку кожи, между прикосновениями целуя. От каждого поцелуя — вздрагивает, едва заметно, наверное, даже сама того не понимает. Никакого самообладания, и говори, не говори — сама прекрасно то знает, упивается этим, как сладким вином, пьянея от одного только аромата, не подозревая, что за такой свободой ума кроется еще и беззащитность. Не хочется думать, что кто-то когда-то мог быть на его месте — Мавуика всегда предназначена ему одному, кто угодно другой не может признаваться ей так, как он — на языке клинков, железа, пролитой во имя нее крови, и кто угодно другой, застав ее врасплох, непременно воспользуется этим, чтобы снести ей голову. Но никогда не Капитано — оплот ее доверия, последний, кого она предаст и оставит, и тот, кто ни за что и никогда не предпочтет ей другую, ни за какие лавры и звания.       Не стонет — мурлыкает, дергаясь, пока Капитано гладит ее, чуть сжав клитор между пальцев, вверх и вниз. Мавуика пытается развернуться, сдвинуть ноги, встречая сопротивление, прикрывает рот рукой, страшась собственных вскриков и сладких, надрывных вдохов удовольствия. Она закусывает губу, когда Капитано накрывает промежность ртом, языком проводит вокруг, мычит, давит в себе всякий голос, не понимая — неужели он за ту разлуку стал таким чужим, что при нем страшно теперь издать хоть звук? Сама себе же признается: устала, изголодалась, хотела больше всего на свете расслабиться, а выходит только сильнее напрягаться, да еще и так, что не скроешь — обнаженной не только телом, но и душой, не только без доспехов, но и без всякой одежды вовсе. Перед ним не стыдно раскрыться, но почему-то вовсе не по себе. В глаза бросаются все шрамы, особенно те, что он наградил поцелуями: в полутьме они мельками едва заметным светом из-за еще не высохшей слюны. Гадкое отвращение к себе шепчет: «уже не та».              А он своими прикосновениями умоляет этого демона замолчать: сжимает ее бедра, исцарапанные и зажившие совсем недавно после неудачного падения. Он гладит ее грудь, теребит между пальцев соски, уделяет безоговорочное внимание тому, чтобы ее подготовить. Мавуика точно солнце — собой закроет всякую, непроглядную тьму, и какой бы дряни ни прокрадывалось в ее голову, о меньшем он и мечтать не мог. Она сама по себе то большее, безумное, невообразимое, буйное явление, ураган или смерч, который сметает за собой все. Душу тешит то, что ей приятно, пусть она и жутко этого стесняется — отвыкла от всякого ублажения, от того, что для удовольствий не нужно сдирать с себя кожу, получать раны. По его безусловной вине, которую всеми силами пытается загладить: находит новые пути, осторожничает, не дает успеть испугаться, причиняет немыслимое блаженство, только подумав о том, что может ей навредить.       Проникает пальцами внутрь, с губ Мавуики срывается мягкий, но уже слышимый стон. Она выгибается, приподнявшись на локтях, и кажется, спустя столь долгое время без его тепла, без близости, даже такое — слишком.       — Тебе не больно? — спрашивает Капитано, отрываясь от нее.       — Нет, нет, прошу, продолжай, — давится, сглатывает, забрасывает ноги ему на плечи, скрещивает за спиной, не отпуская.       — Слушаю и повинуюсь, моя королева, — без капли сарказма и издевки говорит он, продолжая поглаживать ее изнутри, растягивать, осторожно и бережно, никуда не спеша и давая ей привыкнуть к нему, расслабиться, вернуть себе хоть толику контроля над ситуацией. Она подтягивает себя ближе к Капитано, одной рукой цепляется за его волосы, другой упирается в кровать, на которой складки простыни и подушки складываются от каждого ее движения в абстрактный узор. Закусывает губу, сквозь зубы рычит, пока движения становятся более частыми и резкими, пульс Мавуики тоже учащается, и негромкие стоны превращаются в полный наслаждения крик, она сжимает простыню, грудью тянется куда-то вверх, лицо прячет в подушку в попытках отдышаться после яркого оргазма, от которого трясутся и коленки, и руки. Ему не понадобилось много усилий, а это ее как раз-таки злит. Так быстро заканчивать она не собиралась, даже думать не могла, но Капитано, как всегда, оказался в чем-то на шаг впереди нее, — Теперь не так сильно боишься?       — Чего? — глухо выдыхает Мавуика.       — Того, что я тебя разорву, — он гладит ее по телу, вдоль живота и до плеч, по бокам, пальцами спотыкаясь о ребра, наклоняется, чтобы поцеловать ожог на ключице, длинную белую царапину на плече, келлоидное пятно на шее. Не подобрать слов и не объяснить, как дороги сердцу каждый выступ, неровность, впадина на ее коже, словно рельеф идеального места для жизни: растяжки разливаются реками в почве, складки и кольца на шее похожи на ощупь на молодую листву, голос — точно звонкий колокольчик, пение птицы, величественной, с огромными крыльями, размах которых укроет от любых невзгод. Ее шрамы — знак пережитого, ее бесстрашия, могущества. Неужели такой бы, как первый Предвестник, взглянул бы на чистую, нетронутую, невинную и совсем не знавшую ни меча, ни поля боя, ни чего-то за пределами дорогих шелковых нарядов? Громогласная, ослепительная, Мавуика тянется, чтобы поцеловать его, так слабо, едва отрываясь от постели.       — Я даже не думала об этом, — врет и ерничает, улыбается, пока он отдергивается, чтобы поохотилась, показала всем телом, как ей нужны его поцелуи, укусы, следы на своем теле, что оставят его руки.       Мавуика может обманывать его столько, сколько ей угодно — все равно всего не утаить, все равно он слишком подробно знает каждый уголок ее тела, чтобы понимать, хорошо ей, плохо, в смятении, растерянности она, или довольна, здорова, цела и невредима. Он уловил за вечер каждую ее эмоцию, ощущение, неровный вздох, уведенный в сторону взгляд, и улавливает сейчас, каждую улыбку, мягкий стон, движение тела и сокращение мышц. Нависает над ней, утыкается лбом в лоб, встречается с ней взглядами, неожиданно выводит на смех. Капитано чувствует, как мир вокруг обретает краски, не только пыл войны или беспомощную битву без цели и смысла, а правда цветет и наливается ценностью, которую, наверное, никому, кроме них двоих, не дано понять и ощутить.       Капитано сплетает ее пальцы со своими, Мавуика одаривает его взглядом, полным доверия, и в какой-то момент, прильнув к ней с поцелуем, мужчина входит в нее, бережно, не спеша, позволяя насладиться каждым мгновением распирающего чувства в самом низу живота, которое разливалось теплом по всему телу, заставляя ноги дрожать, руки сильнее цепляться за Капитано, а горлу не позволяя больше сдерживать стоны. Приятно наконец-то дать себе отпущение, пару минут покоя, умиротворения, пусть и всего на какое-то незначительное время по сравнению с целой жизнью, которую, по ошибке, не удастся провести вдвоем. Жалость, боль, попытки все исправить — бессмысленная трата времени, сил, которые можно было бы оставить друг другу, да только вот каждая встреча рискует, невероятно, как если бы была живой и ходила по канату, оказаться последней.       Отбросить бы мысли прочь. Любые, даже самые лучшие идеи, оставить на потом. Отложить в долгий ящик. Убрать отовсюду всех, кроме себя. Оставить эту ночь для них двоих, вычеркнуть из истории, чтобы никто не знал и не догадался тогда, сквозь века, какой огонь затухал в стенах натланского дворца, каменного и яркого, но такого пустого, темного и безжизненного. Что толку от позолоты, если ее не разделить на них двоих? Что толку от богатств, статуса, если никогда они не сулят им быть рядом, мужем и женой, матерью и отцом? Вся жизнь порознь, по разные стороны баррикад. Так хотя бы ночь — только вдвоем. Молчать и обнимать друг друга, болтать о глупом и улыбаться несмешным шуткам просто от того, что это — все, что останется от них.       Едва слышно рычит, пока смотрит на нее сверху вниз, волосы ниспадают на плечи, щекочут шею Мавуики. Она собирает их в хвост, наматывает на кулак, заносит руку Капитано за шею, чтобы держать пучок там же. Ей не хватает его глаз, его взгляда. Его расчетливости и покоя. Понимает — глупо развязывать войны, одну за другой, просто чтобы встретиться с ним, увидеть его на поклоне. Но письма не доходят, касаться его — редкость, чувствовать его в себе, неважно, грубо вбивается, ласково целует, оставляет синяки — феномен. Пусть оставит их больше, следов на голом теле, чтобы только она знала, от кого они. Вот бы шрамы, оставленные им, чтобы задержались на подольше, примерно на вечность.       Капитано слышит, как Мавуика почти скулит в его губы. С ней тепло, даже жарко, как и предполагалось. Ее тело, израненное, но все еще целое, в его руках, как в самом безопасном в мире месте. Он ускоряется, толкаясь в нее, глубокие стоны, что вырываются из груди, прерывает звук шлепков. Вовсе не хочется быть с ней грубым, и он знает, что не позволит себе. Мавуика царапает спину, кричит, прижимаясь к нему, пока его руки блуждают по ее спине, пояснице, разыскивая ответ, как бы прижать ее теснее, как бы оставить ее внутри себя, чтобы никогда впредь не терзать себя тоской. Она замирает, чувствуя, что Капитано излился в нее — как всегда, заканчивает первый. Все равно у них не будет детей, никаких, никогда. К чему тогда сдерживать себя? К чему лишать такого единения, поцелуев до утра, реванша, в случае чего, в другой позе, под другим углом? Из-за такой мелочи отстраняться, смотреть друг на друга с непониманием, сомнением?       — Жестче, — вполголоса, пряча глаза, бормочет Мавуика, руками зарываясь в его волосы, чтобы прижаться губами к щеке, мазнуть слюной к уху, резко выдохнуть от очередного толчка, глубокого, нежного.       — Ты уверена?       — Да, — содрогаясь под его телом, отвечает она, и не открывая глаз, теряет всякое равновесие.       Капитано, слушаясь, переворачивает ее на живот, приподнимает бедра, пока Мавуика хрипит, пытаясь отдышаться, входит в нее на этот раз резко, так, что она даже не пытается сдержать крика, направить его в подушку. Пытается подаваться резким толчкам навстречу, не дергаться от внезапных, пусть и не болезненных, шлепков по ягодицам, спрятать нелепое лицо, приоткрытый рот, зажмуренные в наслаждении глаза за рыжими прядями, но Капитано рывком убирает в сторону, прижимает к подушке за шею. Не давит, не душит, просто придерживает, лаская, зная, что ей это приятно, что это избавит от последнего напряжения, выбьет всякую злость, обиду. Если королева велит — непременно надо слушаться. Прижать ее к кровати, силой вдолбить в нее, как Мавуика просит, сжать там, где ей захочется, надавить, если ей будет нужно. Ничего за гранью того, о чем она попросит. Да и никогда не хочется с ней быть беспощадным и злым. Она всегда обитель какого-то лучезарного счастья, чтобы делать ей больно. Даже, если она попросит.       Чувствует, как наполняется изнутри, Капитано расстается с самообладанием. Прижимается к ее спине, руками скользит к груди, сжимая ее, пока толкается внутрь, отдаляясь и вновь сталкиваясь с ее ягодицами, бедрами, без труда скользит внутри нее, возбужденной, даже слишком, настолько, что пытается отстраниться, когда чувствует, что на пределе, но он не дает ей этого сделать. Обнимает крепче, одаривая чуть влажные щеки поцелуями, наперекор его движениям нежными, бережными. Знает, что с ней иначе нельзя — за пощечины, за раны, за неловкие движения, за ошибки, она жестоко наказывает. Молчанием, отсутствием, пропажами. Ее нельзя потерять. Спрятать в своем сердце, носить в кулоне, глубоко под слоями одежды, ближе к сердцу. Мавуика вскрикивает, изогнувшись, пытается отдышаться, пока сжимает Капитано внутри себя, крепко, пока теряет себя в удовольствии, в нарастающем и бьющем в самую цель напряжении во всем теле, кончая второй раз за ночь, на этот раз, одновременно с ним, тоже уставшим и вымотанным.       Нехотя, Капитано отстраняется, ложится рядом с ней, укрывая одеялом, вытирая с щек пот, а она утыкается ему в плечо, пока дрожит от оргазма, а по бедрам вниз, пачкая простынь, течет сперма. Бережно, он кутает ее, прячет, зная точно — сейчас ей нужны поцелуи, тишина, отдых и, быть может, даже сон. Мавуика редко уставала после близости, но сегодня, как будто могла себе позволить — истощенная войной, трудными решениями, бурной ночью, раствориться в его объятиях, стать маленьким огоньком на фитиле свечи, который бережно задувают, а не давят пальцами или топят в воде. Обнять ее, укрыть и от пламени, и от лунного света, укрыть балдахином от шума, от любого порыва ветра. И остаться с ней, здесь, навсегда.       Дать самому себе второй шанс. Третий, четвертый, черт с ним — хоть какой. Позволить себе понять, что такого она каждый раз в нем находит, что так откликается, резонирует, бьет наотмашь, вынуждает возвращаться его, а ее — отпускать все обиды. Мавуика в его руках — послушный, ласковый котенок, а кажется ведь, что несравненная и непобедимая, так просто в его руках тает, как снежинка на языке. Прячется за него, прикрывая глаза от света, надеясь, что утром Капитано никуда не денется, да и вообще больше никуда и никогда не денется. Вот бы не засыпать, чтобы не упустить момент его ухода, наступления очередного расставания — настоящей зимы, по сравнению с тем, как холодно рядом с ним.