Бенгальский огонь и бомба с истекающим таймером

      Ночное небо сопровождает парней всю дорогу, давая им любоваться небольшой россыпью звезд и скрытой за темными облаками, луной, освещающей землю под ними. Чёрные сгустки высоко над головой мало-помалу собираются плотнее, словно совсем скоро должен пойти проливной дождь, усугубляющий положение людей на загруженной дороге. За приоткрытым окном тонированного автомобиля слышатся недовольные возгласы водителей и резкие сигналы клаксонов, невольно заставляющие вздрагивать на месте. Рядом спокойный водитель машины, который, продолжает улыбаться, и даже не смотря на такой «нежданчик», остается непоколебим. Не так, совсем не так они себе представляли поездку.       Подготавливаясь к очередному путешествию за границу, собирая вещи, парни раздумывали, как же разделится в этот раз. Уже в который раз пришлось чуть ли не клясться под строгим взором Криса, что каждый час созваниваться между собой, дабы удостоверится, что у всех все в порядке. И в конечном счете все разделились по юнитам, так как все сочли это более логичным, что бы каждая небольшая группа смогла пободать «о своем». О танце, вокале или же продюсировании. И все были за, так как так по юнитам они не ездили довольно давно. И именно потому Чонин сейчас сидел рядом с Сынмином, преобнимающим его за плечо, придвигаясь к нему как можно ближе.       На широком дисплее машины шел боевик, в последнее время прознавший популярность. Фильм был долгим, под три часа, да еще и вторая часть была, так что на то что бы проехать границу должно было хватить. Несколько пачек вкусняшек и напитков в бардачке имелись, так что никто (по крайней мере в этой машине) с жажды или голода в ближайшие часы точно не помрет. Ночь с самого начала обещала быть приятной, а атмосфера, а когда они остались наедине была легкой и спокойной. Вместе было очень хорошо, комфортно и безопасно. Да, с остальными мемберами были такие же прекрасне отношения, но двум самым младшим могло хватить и друг друга.       Ян кутается в теплую худи и вжимается в своего хёна, пытаясь магическим образом украсть тепло чужого тела и забрать его себе; хоть на улице и был только октябрь, ночью слишком рано стало холодать. Подогрев сиденья почти не помогал, а закрыв окно с водительской стороны не услышать недовольные стоны и разъяренные крики водителей, желающих поскорее начать ехать. Обоих это немного забавит, хотя с другой стороны, все они, грубо говоря, в одной лодке. Ян дергает шнурки на кофте своего парня, сетуя на то, что тот иногда отвлекался от фильма, смотря на, кажется, бескрайнюю пробку перед ними.       — Йена, ты разве не хочешь быстрее пересечь границу? Я вообще-то рассчитываю, сколько нам ещё так стоять, — нарочито закатывая глаза, говорит тот, приободряющим тоном.       Он хочет. Он очень хочет. С каждой минутой все больше и больше единственное, чего он хочет, это выбраться из пробки.       — Ну и сколько нам ещё стоять? — он не надеется на утешительный ответ, так как глядя в лобовое стекло, прекрасно видит, как перед ними стоит ещё огромная куча машин. Даже сосчитать их казалось непосильной задачей. Страшно.       — Судя по всему часа два в лучшем случае, — слова заставляют прижаться к тому еще сильнее. И приобнимать себя руками, дрожать, не только от холода.       Младший снова смотрит в экран, и ощущает, как рука Сынмина плавно гладит его по плечу, словно старший чувствует, что с его парнем что-то не так. Правильно, очень правильно чувствует ведь. Тот всегда уделял участникам, да и самому Яну более чем достаточно внимания и был в крайней степи понимающим и заботливым. Именно потому он и привлек макнэ, который долго не понимал, почему его тянуло именно к Минни. С ним, неважно какой поступок ты совершил, было безопасно и спокойно. Тот никогда не осудит, и спокойно выслушает, ища как можно эффективнее решить зародившуюся проблему. Именно такие отношения нужны были парню, безопасность, уют и комфорт. Только в этот раз он отчаянно не хотел говорить о «зародившейся проблеме», пусть даже и понимал, что рано или поздно он на эмоциях сознается. Вопрос времени; насколько хватит Чонина, и насколько его терпение будет медленно растягиваться, пока окончательно не лопнет. Нет. С такими мыслями вместо терпения его лопнет он сам, и это будет самое кошмарное воспоминание в его жизни.       Фильм шел и голоса из экрана смешивались с умиротворяющими звуками ветра, заставляющего дрожать; и чужими голосами, доставляющие небольшой смех. Хотя смех сейчас совершенно не помогал, лишь усугубляя положение младшего, но делать было нечего. До опеределнного момента было достаточно интересно слушать новые и новые разгневанные возгласы, но в какой то момент это просто перестало быть увлекательным. Аккомпанемент чужих голосов (а иногда и голоса Сынмина, комментирующего фильм) был приятным дополнением к поглаживаниям. Чонину нравятся легкие прикосновения к себе, заставляющие ластится ближе, как кот ластится к хозяину; поглаживания, успокаивающие, так и прямым текстом говорящие «все хорошо, не переживай. Я с тобой». Пусть и через одежду, он чувствовал тепло руки хёна. Но все эти ласковые прикосновения возбуждали. И с одной стороны это даже хорошо, и это отчасти помогает заглушить боль внизу; но с другой, он, пусть и любил эти нежности, сейчас умолял тело, что бы возбуждение не продолжало расти, оставаясь просто в стадии «приятной заинтересованности». Его репродуктивный орган изредка одобрительно подергивался в штанах, но он старался не обращать на это внимания.       Чонин слишком тяжко вздыхает, когда очередная волна небольших спазмов внизу живота одолевает его, и закидывает ногу на ногу, стараясь не отвлекаться от фильма. Старший тут же замечает перепады настроения в парне: совсем недавно его тело чуть ли не умоляло о прикосновениях, а сейчас тот недовольно вздохнул.       — Что то не так? — мягко спрашивает он, отрываясь от фильма, и смотрит на младшего, уже в который раз понять, точно ли все хорошо.       Нет. Все совсем не хорошо. Медленно нарастающая потребность отлить заставляет его чуть ли не губы кусать от боли, а в пробке ещё стоять «часа два в лучшем случае». Лес — не вариант. Нет, точнее вариант, просто настолько ужасающий, что одни только мысли о том, что ему придется расслабляться в лесу, чуть ли не паническую атаку нагоняют на него. Хоть немного, как бы это эгоистично не было, успокаивало то, что такой же проблемой сейчас мучается Хан, в машине позади. А чем он сейчас отличался от Хана? Да ничем, разве что тем, что у Яна сейчас есть его хён, который успокоит. А с Джи рядом не было его Минхо, которы бы помог даже с такой проблемой разобраться, зато были Крис и Бини, которые как угодно постарались помочь младшему участнику. Только тот вряд ли бы осведомил парней об этом, попросив помощи. Так же и Чонин, который сейчас не может сказать своему парню, о нужде. Остается лишь терпеть, и надеятся на лучшее.       И ведь знал он, что будет так, именно потому, сегодня, даже не смотря на солнце, нагревающее воздух, почти ничего не пил. Мучался от жажды — несомненно, но так лучше даже, чем мучатся от боли внизу, пока не доедешь до отеля. Или, в самом отчаянном состоянии, не пересечешь границу. А это, в любом случае, будет не скоро, совсем не скоро. По телу, кажется даже по внутреннем органам, особенно по мочевому пузырю, бегут неприятные мурашки от осознания того, что так спокойно он не высидит ещё два часа.       — Да все хорошо, просто ноги затекли, — он почти искренне улыбается, и за что получает легкий поцелуй в нос от своего парня. И ведь почти не соврал он. Ноги и правда затекли лежать как-то боком, скрючившись в тесноте между креслом и дверью. Просто основная причина была другой. Темноволосому не нравится недоговаривать своему хёну, но другой опции у него нет.       Для макнэ было нехарактерно пугаться любых громких звуков, но сейчас, с каждым резким и неожиданно громким взрывом в фильме он начинает вздрагивать, и пульсации в мочевом пузыре соответствуют увеличивающимися количествам «бубум» в фильме. Он пытается расслабится — не так чтобы обмочиться, лишь так, что бы не придавать значения рези в животе. Но когда бедра перестают сжиматься волна боли снова накрывает, и парень инстинктивно сжимается. На всякий случай. Ян понимает, что тактика «расслабится и не думать об этом» уже давно не действенна. Укладывая голову на соседнее плечо он концентрируется только на двух вещах: фильм и прикосновения. Первое он бы с радостью поменял, вопрос только на какой именно жанр. На другой боевик, в котором чуть ли не на каждой двадцатой минуте взрывы, заставляющие пульсировать мочевой пузырь плохая идея. Комедии вариант ещё хуже, так как не смеяться у него не получится, а со всем давлением на живот при такой реакции терпеть будет ещё труднее. Потому и грустные мелодрамы тоже не подходят. Ужастики? Те самые в которых кровь, мясо, расчлененка и все «атмосферные» моменты заставляют сжиматься еще сильнее? Нет, спасибо, не сегодня. Фантастика от которой дух захватывает? Да, возможно, но только в далеком-далеком будущем. Но просить переключить фильм Ян не может, потому что тогда он нарушит свои моральные принципы. Потому что до нахлынувшей проблемы самолично восхвалял фильм за графику и сюжет. И потому, что его Минни очень давно хотел посмотреть этот фильм именно когда выйдет и вторая часть, дабы узреть все сразу. В кино из-за плотных графиков пойти они не могли, зато в сегодняшнем пути оба с радостью согласились посмотреть.       — Йена, подай бутылку пожалуйста, — тихо, что бы не мешать смотреть фильм, простит старший. Правой рукой Чонин берет бутылку, в которой воды осталось на один глоток, но поднося её к парню, слышит то, как та плюхается внутри пластика. Эти тихие звуки на автомате заставляют сжимать бедра ещё плотнее. — Не мог бы ты напоить меня? А то мне не очень удобно, — неожиданно говорит тот, нарочито сильнее поглаживая младшего по плечу.       Парень сквозь стиснутые зубы улыбается, и откручивая крышку, слышит бултыхание воды, поднося её к чужому рту. Медленно наклоняет ее, и вся жидкость попадает в рот. Чонин чувствует, как чужой кадык дернулся, за один глоток проглатывая содержимое. Он сам не прочь был выпить, так как в горле почти весь день сухость. Но только если он сейчас выпьет воды, то лопнет. И пульсация снова учащается, когда старший просит достать из бардачка ещё одну бутылку с водой. Тот словно знал о потребности парня, и специально просил подать ему ещё попить, словно провоцируя и подначивая. Но даже если Сынмин и знал о том, что его парню сейчас отчаянно нужно в уборную, он бы не провоцировал ещё позывы. Чонин знает, что ни Ким, ни любой другой их его хёнов так бы никогда не сделал. И он был прав, но даже не смотря на это, легче не становилось.       Он слышит булькающие звуки, и когда отнимает пол литровую бутылку ото рта, видит, как почти половина сейчас была пуста. Он не то возмущается, не то сочувствует, не то не понимает поведение старшего. Тот словно в общем не беспокоился о том, что позже ему тоже может понадобится уборная, и тогда терпеть придется уже обоим. А когда капризничают оба, водитель в том числе ну будет жесть просто. Хотя… наверное, если Сынмину будет уже просто невтерпеж, он уйдет в лес и сделает все нужно уже там. Может даже в самом, самом крайнем случае справит нужду в бутылку. Повезло же его хену… У него хотя бы есть такие возможности и нет такого стеснения. Однако Чонин слышал, что иногда стыд скрывается в самом дальнем уголку, уступая тотальному возбуждению или облегчению. Но все же они известные люди! И не дай бог их кто-то из Стей, да или даже из обычных людей, заметит или застанет кого то из них в такой щепетильной ситуации… такие мысли заставляют невольно сжиматься и бедра, которые он держит в постоянном напряжении начинают покалывать.       — Йен, выпей ты тоже, — заботливо предлагает старший, но даже не смотря на тон, младшему кажется, словно в этих словах звучала скрытая ирония. Сердце замирает, понимая, что если в ближайшее время он сам не освободит моченой пузырь, то за него это сделает вода, которая сейчас плюхалась в бутылке, та самая которую его сейчас заставляют выпить.       — Спасибо, не хочу, — он старается, что бы голос звучал спокойно и мягко, но ему кажется, что слова были произнесены слишком грубо и холодно, и он начинает жалеть, что вообще открыл рот. А ещё кажется, что голос его от волнения начинает подрагивать. А вообще Чонин совсем неправильно изложил то, что хотел. Если бы не стыд и смущение, фраза звучала бы примерно так: «если я сейчас я выпью воды, клянусь я скоро обмочусь на месте». Спазм, прошедший по всему телу мурашками, подтверждает произнесенную ложь. Он хочет, хочет пить, но ещё больше хочет доехать до отеля в сухой одежде и без происшествий.       — Ты почти не пил сегодня, — настаивает Сынмин и аккуратно дергает правым плечом, намекая на то, что бы парень поднял голову и сел ровно. Из-за смены относительно комфортного положения, даже не смотря на то, что Ян пытается двигаться мягко, он все равно чувствует как давление на низ живота на несколько секунд увеличивается. Сдерживается, дабы не зажать руками промежность становится труднее, а неприятные ощущения медленно, но верно перерастают в настоящую боль.       — Хён, я правда не хочу…       — Йена, ты не пил почти с начала поездки, а день сегодня был жарким. Как бы у тебя не было обезвоживания.       Тот правду говорил. Не было сделано почти ни одного полноценного глотка за последние часов семь, если не больше, шесть из которых они провели в машине. За это время они лишь один раз остановились на заправке забежать в уборную и купить перекусить. Одного этого раза было мало. Один этот раз был больше, чем четыре часа назад. А за эти четыре часа жидкости было в нем более чем достаточно для провоцирования спазмов.       — Выпей хотя бы один глоток. Иначе если ты потеряешь сознание от обезвоживания, как я перед хёнами буду оправдываться? — последние слова потеряли всякую серьезность. Ким тихо смеется, разбавляя напряженную атмосферу звонким и чистым голосом. Красивым голосом.       Обезвоживание, обезвоживание, какое, черт возьми, обезвоживание, когда ему грозит участь гораздо хуже! Тот протягивает открытую бутылку к младшему, и парень, тягостно благодаря хёна, слабо обхватывает её и подносит ко рту. Прохладная вода смачивает губы, на которых аккуратно красовался блеск, и наполняет полость рта. Ощущения приятные и освежающие, но только первую секунду, а за ней спадающая жажда меркнет на фоне пульсирования мочевого пузыря. Чонин поддается слабости, и жмурит глаза, проглатывая, пока Сынмин внимательно следит за кадыком первого, дергающегося вверх-вниз, удостоверяясь, что глоток был сделан. И этот небольшой глоток, кажется, ухудшил его положение в несколько раз. Так, словно только что выпитая вода тут же попала в мочевой пузырь и заполнила его почти до самых краев. Открывая глаза он отдает бутылку, и старший закручивая её, мягко спрашивает, почти даже усмехается:       — Все хорошо? Ты так зажмурился, словно я тебе горькое лекарство подсунул.       Лучше бы, лучше бы это было горькое лекарство, зато в небольшой дозе. Зато оно бы не провоцировало желание ещё больше. Пытаясь заполнить мозг чем то, кроме собственной нужды, он задается вопросом: «если бы я выпил обезболивающее, стало бы мне легче?» Ответа нет.       — Да, просто она… холодная.       Холодная вода не помогает согреться. Яну студено, и ни теплое худи, ни подогрев сиденья, ни передающееся тепло от тела рядом не помогают. Хочется горячего чая или может кофе, но пить их было бы совершенно невмоготу. Интересно, что лучше — обезболивающее или тепло?.. Обезбол, однозначно обезбол, если бы это хоть немного помогло, он бы даже осушил злосчастный стакан воды, лишь бы это подействовало. Парень даже задумывается, есть ли в машине какие-то таблетки, но даже если те и были, они вряд ли помогли бы при его проблеме. Хотя должны были бы. Сынмин на ответ его лишь пожимает плечами, мол другой нету. Ставит пустую бутылку в дверь со своей стороны, а ту, в которой ещё есть вода — в центральную консоль. После коротко кивает на свое плечо, предлагая парню снова устроится, так же, как тот лежал до этого. Младший не знает как поступить; если опять начнет менять положение получит новую острую волну боли. А если продолжит сидеть, как сидел сейчас, его Мини может обидится. Недолго думая, он снова начинает укладываться ему на плечо. И Сынмин снова продолжает поглаживания, параллельно комментируя странные, и откровенно говоря тупые действия персонажей. На какое-то время это даже отвлекает Яна от забот, и закрыв глаза, он вслушивался в убаюкивающий голос хёна, даже не смотря на то, что слова, произнесены к этим ласковым голосом были отнудь не такими ласковыми. Может быть он все-таки продержится до границы…       Фильм, неожиданно для обоих, останавливается, и на экране показывается фотография их лидера. Светловолосый быстро тянется вперед, и нажимает на зеленую кнопку прямо под именем Чана. Из динамиков, из который недавно слышался, по мнению Сынмина, очень плохо прописанный диалог, сейчас слышится немного уставший голос лидера:       — Ребят, ну как вы? Все хорошо?       Как бы противоречиво это не было, с одной стороны макнэ было хорошо и уютно, но с другой, все портила тупая боль в животе. Но он молчит, как рыба, не желая сознаваться ни Минни, ни другим, ни себе самому. Одновременно к ним подключился ещё один номер, и того три разных номера — вокал-Рача, то есть они; 3Рача, которой командовал Крис; и дэнс-Рача, представителем которой сейчас был Минхо. Сынмин кратко, но доброжелательно ответил на вопрос Чана, а затем ответил и Минхо; из динамиков почти слышно то, как он скрепит зубами, разгневанный по поводу пробки и неопределенного времени, которое им стоять здесь. Бан Чан начинает корить себя, что это его вина и что они должны были выехать раньше, и тогда сейчас не стояли и не мучались бы так. Особенно Чонин… По словам старшего, они теперь не успеют должным образом подготовится к концерту. Но едва он произносит это, как почти все начинают одновременно тараторить, доказывая что это не его вина, он ведь не ясновидящий, что бы каждый раз гадать будут пробки или нет. Пару минут они болтают о предстоящем концерте и разных мелочах, пока макнэ слушает лишь голос парня рядом, пытаясь отвлечься. За весь разговор он не произнес ни слова, и Сынмин, да и впрочем все остальные не приглашали вступить в беседу, решив, что Ян слишком устал. Неожиданно Чанбин начинает говорить, полностью бесстыдно перебивая Феликса, который с очень увлеченной интонацией говорил о чем-то ранее. Причем Со произносит все таким тоном, словно то, о чем он оповещал было не более чем шуткой.       — Ликс, прости, что перебиваю, но Минхо, ты обязан знать - жаль тебя здесь нет. Ханни наш сейчас мучается, говорит отлить ему нужно, а сам боится выйти. Мы ему предлагаем и…       Его громким возгласом быстро обрывает Крис, очень недовольный, почти разгневанный тем, что тот рассказал это остальным мемберам, прекрасна зная, последствия своих действий. И теперь, пока Бина отчитывают, на фоне тот, о ком он только что говорил начинает тихо стонать и чуть ли не всхлипывать, вперемешку произнося не совсем ласковые слова в адрес друга.       — Нет, ну если Хани захочет, то я конечно могу пулей вылететь из машины, и помочь ему, — с натяжным спокойствием, совершенно без шуток говорит Минхо, когда весь балаган прекращается. Было слышно, как тот недоволен, и его недовольство росло оттого, что о такой интимной вещи разболтал всем Чанбин, причем в не очень мягкой форме. Кажется, Ли очень сильно жалел, что не был с своим парнем в одной машине, дабы иметь возможность помочь ему. Хоть в этом Яну повезло, что он даже со своим парнем состоит в одном юните; и потому кроме них в машине не было ни души.       Ему жаль Хана, он сам не хотел бы, что, рассказав он Киму о своей нужде, тот бы разболтал это всем остальным. И то, что все они знают друг о друге очень много скрытых от посторонних людей секретов ещё не дает право так говорить о такой нужде. Против воли задумывается о том, насколько отчаянно положение Хана, раз тот сейчас почти плакал в голос. Становится страшно, что рано или поздно (а с учетом того, как уже сейчас чувствует себя макнэ, «рано» наступит довольно скоро) парень будет так же плакать и скулить от боли, если до этого не успеет сделать под собой лужу. По спине мурашки непонятно, от холода или от страха бегают.       Машины перед младшими проезжают вперед, и водитель слабо давит на газ, проезжая метра два, прежде чем снова застрять. Об этом тот так же оповещает остальных, которые уже чуть ли не ссорятся из-за слов одного из старших, который просто хотел разбавить атмосферу, а в итоге на него почти что напали. Нет, ну так тоже не правильно. Проехав небольшое расстояние, у Чонина появляется мутная надежда на то, что он доедет до границы сухим, но она испаряется, когда он смотрит прямо, в лобовое стекло, и впереди не видит ничего, кроме машин. Спазм снова обдает его, и Ян незаметно опускает руку к бедру и сжимает кожу тяжкой хваткой. Он не может больше, и ерзает, под удивленный взгляд хёна, поднимаясь и садясь на свое кресло ровно. Парни говорят ещё минуты две, а затем прощаются, и начинают отключатся. Минхо сделал это первым, под нос параллельно матерясь, и когда осталось две линии, Чан, решив, что вокал-Рача отключится сама, начинает в своей спокойной мере отчитывать Чанбина, говоря ему о том, что даже не смотря на то, что «все они как братья», он поступил неправильно, рассказав то, что не нужно было. Все это сопровождается аккомпанементом из стонов Хана, который теперь вместо грубых слов, грозит обоссаться прямо на месте. Несколько секунд послушав это, Сынмин нажимает на кнопку, заканчивая звонок. Ему жаль Хана, и он надеется, что тот не обмочится на кресло под собой, потому что на его памяти вещи Джисона в багажнике находятся глубже всех, и новую одежду будет доставать не так легко. Хотя может остальные поделятся своими вещами… Он снова включает фильм, и ожидает, что младший снова ляжет на него. Смотрит вопросительным взглядом, и Чонин нервно обьясняет, уповая на то, что слова прозвучат убедительно для его слишком внимательного хёна.       — Шея затекла, — и ожидает, когда внимание Сынмина переведется на экран, что бы на мгновение зажать промежность. Становится легче, и немного спокойнее, но его затерявшиеся остатки гордости заставляют убрать руку, и положить её рядом. Он снова закидывает ногу на ногу, создавая давление на пах, а мышцы уже начинает сводить. А ещё паника, до этого казавшаяся незначительной, по крупицам собирается в, имеющее влияние, чувство.       Его хён же не идиот; рано или поздно поймет причину нервозности Яна, и тогда, горящие уши младшего сгорят окончательно, а вместе с тем растворятся и остатки собственного достоинства, вместе с колоссальным стыдом и смущением.       Отвлекаться на фильм получается какое-то время и за это время машина успевает проехать ещё метров на семь вперед, но этого слишком мало, что бы давно утраченная надежда на спокойную поездку возродилась из недр сознания. Говорят, надежда умирает последней, так вот нет. Надежда умирает в ту же секунду, когда осознавая происходящее, ты чувствуешь до этого полностью игнорированную потребность организма, и понимаешь, насколько безвыходна ситуация. Когда на экране происходит очередной эпичный, наченненый взрывчаткой, момент, сопровождающийся воплями из динамиков, Чонин чувствует, как из его члена начитает медленно вытекать жидкость, совсем не та белая и тягучая, которую он бы сейчас предпочел. Он судорожно хватается за пах и сжимается до самого предела, не давая маленькой струйке успеть разрастить до бо́льших размеров. Ему не важно, что таким его увидит старший, поверни он голову чуть в бок, сейчас ему нужно просто остановится… да нет, он увидит его действия в любом случае, боковое зрение у него, как не кстати, хорошее.       Парень с огромным трудом поднимает руки от паха к животу, имитируя, что у него болит именно живот. Ему стыдно за попытку обхитрить светловолосого, но он все равно не может сделать ничего другого. Но только касаясь нижней части живота, боль становится ещё сильнее, и из члена снова вытекает моча. Он уже просто не знает за что держатся, хочется везде и сразу. Шипя, наклоняется вперед, увеличивая давления, но руки к паху не опускает, на котором, удивленно думает Чонин, все еще не расползлось пятно. Хотя если так продолжится, то пятно в ближайшие минут десять-пятнадцать, а то и раньше, появится. Взгляд поднимать боится, ещё несколько долгих и тягучих секунд продолжает не двигаться, пытаясь услышать звуки из фильма, до которых, до последних минут, ему не было никакого дела, но в машине лишь тишина, смешивающаяся с неугомонными голосами водителей за стеклом.       Подняв потяжелевшую голову в сторону водителя, Ян сталкивается с ним взглядом и хочет завопить.       — Живот болит… — слишком жалко выдавливает из себя слова он. И почти не врет ведь, не уточнял же, какая именно часть живота сейчас словно комок боли, одно прикосновение к которому заставляет умолять судьбу, что бы это все закончилось. Но это не освобождает от тяжкого чувства вины перед хёном.       — Йена, давай я тебе таблетку дам, запьешь, и тебе полегчает, — Сынмин ставит руку на дрожащее колено, и начинает аккуратно водить, пытаясь успокоить. Он в недоумении смотрит на младшего, пытаясь понять, насколько плохо тот себя чувствует.       Нет. От воды ему не полегчает. От одного только звука жидкости он обмочится.       — Нет, Минни, все хорошо, я потерплю…       Он уже не знает кого он хочет убедить — себя или своего парня, но это в любом случае получается достаточно дерьмово, для того, что бы, если не его мочевой пузырь, растягивающийся от каждого произнесенного им слова, не начать хохотать. В голове все смешивается и превращается в кашу, а мысли забиты только одним желанием.       — Ничего не хорошо, тебе больно и плохо. Ты сейчас меня надеешься увидеть ничего не видящим и ничего не понимающим, но это не так, — начинает он совершенно не так, как ожидал младший. Тот был уверен, что его всегда спокойный хён будет говорить мирно и мягко, но его реакция на полу правду была неожиданной. Темноволосому хочется плакать, и от боли, и от бессилия, и от страха. Водитель слишком поздно осознает резко выброшенные слова, и продолжает более ласково, почти что пытаясь подобраться к зверьку в его собственной ловушке. Вздыхает и трет лоб, озвучивая факт, в котором только что убедился полностью — Тебе нужно отлить, да?       Ян не знает бросает ли его в жар или холод; Ким только что провел финальную черту его безнадежным стараниям не подавать виду. Сердце уходит в пятки, только что бы начать биться сильнее, ударяясь о ребра и заставляя согнутся. Почти слезящимися глазами заглядывет в глаза Сынмину, который тоже начал немного волноваться и беспокоиться за него и его нервозное состояние. Теперь он выглядит очень обеспокоено, пронзительным взглядом бегая по телу макнэ, руки которого уже опустились к паху. Из приоткрытого окна холодный ветер добирается до салона и заставляет парня снова подрагивать. И это никак не помогает и не облегчает его страдания. Тело и так в постоянном напряжении, так ещё и дрожь заставляет использовать второе, или какое там по счету дыхание, дабы окончательно не превратится в лужицу. С его губ так и не слетает одно лишь слово.       «Да».       — Если я дам тебе бутылку, ты сможешь?       Да. Нет. Как же больно…       — Я не смогу пока ты здесь, и… — вываливает он прежде, чем колкая волна боли в паху заставляет его прикрыть глаза. «Ты должен». Либо он сделает это сознательно, что может хоть немного облегчит его смущение, либо организм сам вытолкнет скопившуюся жидкость, уже против воли хозяина, и тогда пиши пропало его спокойной жизни и не неловким отношениям со своим парнем.       — Я выйду, и ты сможешь, — мягко, но с напором произносит старший. Ему самому почти на физическом уровне больно от состояния макнэ. Продолжает гладить трясущуюся ногу. Думает о том, что сейчас тот ему напоминал Хана, о нужде которого шуточно объявил Чанбин-хён — Мне самому бы тоже отлить, — добавляет он, что бы Ян не чувствовал себя так, словно он выгоняет его из машины.       Чонин не знает что ощущать. Облегчение, ещё большее отчаяние или желание умереть, ну или хотя бы провалиться сквозь землю от стыда. В нем слишком много всего, в том числе и жидкости, что бы все можно было должным образом все обдумать.       — Йена, — трясет тот колено чужое, словно пробуждая манкэ ото сна. Дождавшись, когда его глаза встретится с светленькими глазами на мокром месте напротив, добавляет: — Я выйду на подольше и погуляю немного, что бы у тебя было достаточно времени, хорошо? У тебя все получится, просто попытайся расслабиться.       Ещё немного, и он расслабится прямо сейчас, прямо на это чертово сиденье этого чертово автомобиля.       Младший закусывает губу и быстро-быстро кивает. С одной стороны облегчение, что наконец то он сможет расслабится, но с другой гнетущее чувство, что он что-то упускает. Это не правильно, этого нельзя делать в машине. Но… навреное, так даже безопаснее, и спокойнее, чем в том же лесу, но что-то все же не дает ему покоя. И это что-то не только его болезненно сжимающимся мочевой пузырь. Чувство неправильности сопровождает его ещё с того самого момента, как он осознал, что до отеля он со спокойно душой и сухой одеждой не доедет... Из двери хён достает пустую бутылку воды, которую он осушил минут тридцать назад, и дает макнэ. Тот крепко сжимает ее, словно та, последнее надежда на спасение. Ким дарит быстрый поцелуй в щеку, от которого Чонин дергается, на секунду задумываясь, а нужно ли включать аварийки. Они в пробке, и лишние два метра не изменят ничего, потому он выходит из машины, и аккуратно закрыв дверь, сворачивает на право в сторону леса.       Чем ближе он подходит к лесу, тем сильнее вокруг становится запах деревьев, в особенности яркой хвои. Под, специально медлительными шагами, хрустят небольшие обломки веток и старые листья. Ночь и правда была восхитительной и красивой, только возможный дождь может все испортить, по крайней мере для младшего. Нет, сейчас тот расслабится, все будет хорошо, он просто погуляет пару минут, а когда вернется в машину, его мальчику уже не будет так больно.       Сынмина не спасает его теплая худи, и он, натягивая капюшон на взъерошенные волосы, шмыгает носом. От резкой смены температуры внутренний демон недовольно брюзжит, говоря, что лучше бы он сам сделал все в бутылку, пока на него смотрел бы Ян, и плакал от бессилия. Его, наверное, даже возбуждают эти тихие скулежы, ерзающее тело, не имея возможности расположится так, что бы давление на нижнюю часть живота было минимальным. Эти сжимания промежности, словно это как-то могло помочь; действие лишь создавало иллюзорный контроль над ситуацией. Но возбуждение его резко померкло, когда он понял, что макнэ не просто хочется отлить, а ему уже нужно отлить. И это желание приносило тому боль, настолько сильную, что тот уже не мог скрывать этого, и вел себя так же как Джисон в момент разговора. Именно в тот момент его член перестал заинтересованно пульсировать. Именно из-за того, что он волновался за здоровье младшего, его слова и голос потеряли контроль. Но даже это все равно не оправдание его неразумным и грубым словам, адресованные отчаянному парню. Единственной относительно хорошей вещью было то, что в вокал-Раче состоят только они, и в машине не было никого больше. Иначе, будь кто-то еще, тот, кому Йена не доверяет так же сильно, то младший бы отмахивался от таких предположений, и терпел бы до последнего, пока в какой-то момент не проиграл схватку против организма, и невольно обмочился бы на кресло под собой.       Он не замечает, как заходит в глубь леса, достаточно, что бы почувствовать отдаленную уединенность, но и достаточно, что бы не забыть дорогу назад. Хруст под ногами слышится чаще. Но это был не только звук его шагов, откуда-то раздавался звук, напоминающий… шипение? Парень видит в паре метрах впереди две высокие фигуры, стоящие к нему спиной. Одна в темно-синей ветровке, а другая скрыта за спиной первого… неужто Минхо и… Хан? Видимо старший и правда по пулей вылетел из машины, дабы помочь Джисону. Что ж, хотя бы он не один будет в лесу, какая никакая компания. Подходя ближе, он все отчетливее слышит шипение и тихие стоны, явно принадлежащие обессиленному Хану. Услышав отчетливые шаги позади, парень в ветровке резко поворачивает голову, и смотрит на Сынмина. Затем облегченно выдыхает.       — Минни. Ну привет, — тот поворачивает голову обратно, тихо продолжая успокаивать своего парня.       Сынмин находит большой плюс в этой ситуации, и подходит к дереву, опираясь на него плечом, поглядывая на пару. Джисон растаявший в объятиях хёна, расслабился по полной, и откинув голову на чужое плечо мочился, причем настолько мощно, что под деревом напротив скопилась уже, приличных размеров, лужа. Самый младший задумывается, о том, что в его парне сейчас, наверное так же много жидкости, и его боль даже невыносимее, чем он предполагал. Но тот сейчас наконец-то имел возможность расслабится, пусть и в бутылку. По крайней мере он надеялся на это.       Минхо лишь бросил на него быстрый оценивающий взгляд, и продолжил что-то шептать своему возлюбленному, которому казалось, вообще плевать, что он были не один, и его волновало лишь то, что он наконец-то смог расслабится. Младший разглядывает чужую позу, руки, которые трепетно гладили чужой живот под теплой одеждой, одновременно держа струящийся член. Стоны Хана, до этого болезненные и отчаянные, сейчас были тяжелыми и полны неимоверного облегчения. И Киму совсем не стыдно за такое откровенное разглядывание; все они видели члены друг друга и в более сексуальных обстоятельствах. Хочет поговорить со старшим, но беспокоится, что может спугнуть Хана, и тогда, совсем недавно скрежетавший зубами, Минхо, точно кому-то откусит голову, и лучшим кандидатом на эту роль окажется именно Сынмин. Потому, ждет когда поток среднего с тихим всхлипом, иссякнет, и тот начнет боязливо рассматривать сделанную им лужу.       — Минхо-хён, можно с тобой поговорить?       Несколько секунд тот молчит, а затем, прошептав что-то стоящему рядом, все еще не поворачивая головы, ответно спрашивает:       — Не против если Сонни будет присутствовать? — он двигает руками у чужого паха, и младший наблюдает за тем, как тот помогает возлюбленному привести себя в порядок и застегнуться. Закончив, все ещё приобнимая парня, он поворачивается в сторону, так и не менявшего позу, наблюдателя.       — Конечно… но думаю, что разговор будет неловким, — немного задумчиво добавляет он, и подходит ближе к мемберам. И по удивленному лицу старшего, видно, как слова светловолосого немного настораживают его. Мельком тот смотрит на лужу, и тихо удивляется, мол, как такое количество жидкости может поместиться в человеческом теле.       Даже не смотря на желание знать ответы на волнующие, с недавних пор, вопросы, он не знает с чего начать разговор. Хочется спросить «как правильно?» но ответа на него нету. А все потому, что обычно о таком не говорят, а даже если и говорят, то очень, очень близкие люди, коими все мемберы друг другу и приходятся. Но даже не смотря на близкие отношения, все равно доля неловкости присутствовать будет. Но все, что он знает, это то, что Минхо в вопросе отношений как рыба, и, даже будь он под дулом пистолета, он никому ничего лишнего никогда не скажет. Потому именно он больше всего подходит на роль психолога в отношениях, причем очень востребованного в их коллективе. А вот насчет Хана он не уверен. Не уверен, что тот будет рад услышать тему разговора, потому сразу же озвучил свои опасения. Но тот остался подле своего парня, и кажется, без него возвращаться к остальным парням совершенно не желал. Ветер свободно разгуливает между деревьями и их телами, потому Сынмин натягивает капюшон ниже, что делает и Минхо, натягивая теплый капюшон Хану почти до самых глаз; сам не надевает.       — Вообщем у меня пару вопросов, возможно не очень корректных, но мне очень нужно знать ответ… — в его плохо соображающей голове ни одной мысли как начать разговор, потому он хватается за самое первое, пришедшее в голову. — Вообщем, эм… как вы дошли до сюда, в плане, по стонам мне казалось, что если ты двинешься, то катастрофа случится прямо в машине…       Тот, к кому обращался Сынмин, смущенно опускает голову, и прижимается к своему хёну. Парень ожидал, что такая реакция последует за его словами, именно потому он предложил Хану отойти, но тот стойко держится рядом, не желая разделяться со своим парнем. Минхо смотрит на своего парня, задавая немой вопрос, и тот, почувствовав его, одобрительно кивает, разрешая старшему говорить.       — Я его чуть ли не на руках сюда нес. Ханни выглядел так отчаянно, что я думал что не добежим.       — Минхо-хён, а он… расслабился сам, или ты ему… помог? — Ким сам чувствует, как краснеет, не хуже Джисона, но не от холода. Ему стыдно за такой щепетильный вопрос, но в машину он не вернется, пока не получит все нужные ему ответы.       — Минни, у тебя проблемы? — спрашивает он. Подходит немного ближе так, словно разозлившись. Но это странно; это было на него не похоже — вечно миролюбивый Минхо не станет вспыхивать и говорить грубо из-за каких-то обсуждений интимных вещей, но сейчас, даже не смотря на его изучающий обеспокоенный взгляд, парень под ним немного съеживается. Хён конечно готов был делать все для комфорта своего парня, но не до такой же степени, что сейчас будет грозным голосом отчитывать Сынмина, за то что спросил про настолько личные вещи.       — Минхо, что ты имеешь ввиду?       — У тебя не получается отлить? Потому ты спрашиваешь? Тебе нужна помощь?       — Господи, нет, — Сынмин облегченно выдыхает, чуть ли хохотом не заливается, понимая, что тот просто проявил заботу, и его смутные опасения насчет этого милого кролика были чертовски тупыми. Но легче как-то не становится. На одной из чаш весов сейчас его любимый парень, мучающийся в машине, а на другой, его чувство неловкости. И первое заставляет его аккуратно продолжить: — Вы только никому ни слова, хорошо? А то меня Йена живьем закопает… вообщем дело в том, что ему отлить тоже очень нужно. Я ему дал бутылку, но вы же знаете, какой он стеснительный. Я это к тому, чтобы знать, как помочь, ну или там подтолкнуть как-то, если у него не получится…       Двое напротив слушают его внимательно, не перебивая. Брови старшего удивленно поднимаются вверх, а младший, подняв голову смотрит на Кима, словно не веря его словам о том, что ему нужно знать «не для себя а для своего парня». Первый снова спрашивает у своего возлюбленного, можно ли объяснять вокалисту, что и как они делали, и тот соглашается.       — Да, но Минни, там же… — неуверенно тянет Хан, вспоминая о важной вещи. Но самый младший не дает закончить:       — Я знаю. А он нет, или не морочит себе этим голову. Из машины я его не выведу, — Минхо и Джисон в унисон кивают.       Холод делает своё дело, и Ли достаточно подробно объясняет, что и как, почти зубами стуча. Они стоят так минут пять, а то и больше, и за это время он слушает слова парня напротив, пытаясь согреться, потирая озябшие руки. Задав еще несколько вопросов, и получив развернутые ответы от обоих, он, частично успокоившись, благодарит их, и смотрит, как те, предварительно предложив довести его самого до машины, быстрым шагом удаляются в сторону дороги. Затем подходит к дереву, на которые недавно опирался, и приспуская штаны и белье, расслабляется, стискивая зубы, думая, что если не сделает все быстро, то он кое-что точно отморозит.       А Чонин в это время одной рукой держал член, а другой держал открытую бутылку рядом с головкой. Он несколько минут сидит в таким положении, пытаясь вытолкнуть из себя жидкость. Он и давил, и торопил себя, но понимая, что от его попыток боль только усугубляется, пробовал другой метод. Прикрывал глаза, и пытался расслабится, представляя, что сейчас перед ним не бутылка, а унитаз, куда он спокойно справит нужду. Но почему-то вместо блаженного облегчения, от того, что наконец-то может расслабится, он продолжает чувствовать боль, такую, словно ожоги на теле появились. Ему все кажется, словно что-то не так, его не оставляет чувство небезопасности, а потому он против воли сжимается, причем настолько сильно, что до этого это казалось невозможным. Но оказывается, все, особенно в такой ситуации, возможно. Держать член в руке становится трудной задачей, и почему-то организм, до этого против воли бивший красный сигнал «сос» о том, что он сейчас обмочится, не может этого сделать, когда наконец предоставляется возможность.       Сейчас он хочет плакать, и он, уже не сдерживаясь, плачет, и с каждым тихим всхлипом живот напрягается, и давно уже болезненная пульсация, учащается. На этот раз отчаяние ещё сильнее, и кажется, что тело просто отказывается расслабляться. Он уже ни на что не надеется. Просто хочет, чтобы это все закончилось, не важно как; пусть даже ему катетер в уретру вставят, лишь бы мучительные ощущения прошли. Он силой пытается вытолкнуть из себя жидкость, но каждый раз, только он пытается сделать это, бедра напрягаются, а ноги, которые он пытался держать расставленными, в который раз сводились вместе. Почему так больно?.. почему, черт возьми, так больно?.. Он задыхается, яростно моргая, пытаясь хоть как-то восстановить расплывчатое зрение. Боится даже представить насколько жалко он сейчас выглядит. Снова давит, снова сжимается, пока не замечает, как вместе с рваным вдохом из него не вытекает маленькая струйка. Чонин почти вскрикивает, не то от радости, не то от боли.       Прижимает красную, пульсирующую головку к отверстию в бутылке как можно плотнее, и маленькая струйка, такая, какую организм невольно пускал в боксеры, медленно оседает на донышке. Облегчения от этого нет совершенно, зато есть какая-никакая надежда, что у него все получается. Вдыхая, он немного приподнимает голову и боковым зрением через чёрные стекла видит… Боже, нет… только не сейчас…       — Нет… нет, нет, нет!..       Парень глотает слезы и всхлипывает, когда струйка, без воли хозяина, так же резко, как и началась, останавливается. Сейчас ощущения, словно по животу кинжалы режут, расцарапывая почти до самых костей. Самое ужасное то, что он осознает, что теперь боль будет продолжать сопровождать его до финальной точки. Чувство, что расслабится не может и не сможет настолько угнетающе, что хочется головой биться о торпеду. Так, что бы он уже просто отключился. И скорее всего в скором времени организм сам откажется от этой пытки и отключится. Потому, дрожащими пальцами он пытается закрутить бутылку, которую сжимает так сильно, что она мнется. Та чуть не подает на пол, потому бутылку получается закрыть только со второго раза. Внутри жидкости сантиметр один-два плещется, и это выглядит настолько удручающе… Из всего того, что в нем было сейчас, вышла только такая малая часть. По ощущениям, единственным из которых была только боль, и осознание отчаянности и беспомощности, из него вытекла лишь одна сотая от всего объема. Ставит бутылку в центральную консоль, и руками тянется к паху, заправляя член обратно в белье.       Сынмин, как можно тише открывает дверь со стороны водителя, и застает картину, заставляющую сердце сжиматься. Глотающий всхлипы Чонин корявыми пальцами нервно застегивает молнию на штанах. Смотрит на бутылку стоящую в центральной консоли, и на донышке замечает совсем немного полупрозрачной жидкости.       — Йена, я… прости, я сейчас же… — тараторит он, и уже хочет закрыть дверь, но ловит его взгляд, и тот лишь мотает головой. Взгляд его остекленевший смотрит куда-то слово сквозь старшего.       Еще несколько секунд стоит в дверях, сжимая ручку до побеления костяшек. Он мысленно проклинает себя; знал бы, что вернулся как раз не вовремя, остался бы в том лесу хоть на несколько часов, лишь бы его лисенку не пришлось терпеть такие страдания. Одновременно раскаиваясь, он тяжело опускается в кресло, и закрывает за собой дверь. Поддает газа, и машина проезжает ещё на пару метров вперед. Смотрит на Яна, который одну руку держал у паха, а другую кусал до отметин, пытаясь отвлечься. Разглядывает его грудину под теплым худи, которая нервно поднимается и опускается, пытаясь поспеть за ритмом хозяина. Красивый профиль, которым, в любой другой день, полюбовался бы Ким, желая пальцами провести по острым скулам. Младший смотрит в свое окно, заметно сжимая бедра, крепко сводя ноги, между которыми была рука.       — Давай отвлечемся на фильм, а когда тебе нужно будет, ты попытаешься снова, хорошо? — пытается он как-то приободрить Яна. Аккуратно касается его левого плеча, поглаживая, боясь, что каждое движение может создать ещё большую тревогу. Хочет предложить ещё одну идею, как можно хоть как-то отвлечь младшего от нужды, но решает озвучить её только когда будет совсем не втерпежь, зная, что предложи он сейчас, его лисенок все равно откажется, даже не смотря на, кажется, самое отчаянное положение.       От голоса, от которого, в обычное время, тот возбуждался, сейчас парень дергается. Рукой протирая глаза, он поворачивает голову в сторону водителя и вымученно улыбается. Старается улыбнутся… было бы вокруг потише, оба услышали бы хруст потрескавшихся губ. Те были красными-прекрасными, с видимыми вмятинами от острых передних зубов. Жалостно смотря на эти губы, в воздухе повисает вопрос. Насколько отчаянно положение макнэ, что тот, пытаясь заглушить одну боль, лично создает другую?       Сквозь одежду сжимая член, он снова ложится на плечо старшего, не через боль. Та проявляется скулежом, одновременно настолько тихим и громким, что казалось, будто кроме их двоих, и одновременно людей за переделами этой машины, стон не был слышен. И это заставляло сходить с ума и так уставшего лисёнка. Чонину больно. Чонину страшно. И эти два чувства переплетаются в огромное, не имеющее разгадки, нечто. Каждая секунда сопровождается увеличивающейся болью, а когда уже кажется, что сильнее давление он испытать не может, организм на зло подает настолько болезненные ощущения, что мышцы всего тела сжимаются, дабы предотвратить очередную утечку. Даже не смотря, на то что это именно то, чего он хочет. Он готов даже обмочится на месте, лишь бы это все закончилось… хотя нет, он все таки не готов обмочиться. Господи… он чувствует, как боксеры становятся еще более влажными, пусть и руки которые все ещё были у промежности, все ещё остаются сухими. Паника накрывает его, и он едва не забывает как дышать. Сжимаясь, он дрожит, сильнее вжимаясь в кресло. Как больно…       Снова чуть ли не подпрыгивая на месте от звуков из фильма, его парень наконец-то понимает одну из причин его тряски. Крутит регулятор звука, и ставит почти на минимальную громкость, так, что приходилось вслушиваться. Сынмин продолжает гладить Яна по плечу, иногда прижимая к себе, а второй слышит чужое сердцебиение. Он слышит, как хён и его организм волновался вместе с ним.       — Дорогой, давай ты попробуешь ещё раз, я помогу тебе, — предлагает он, слыша сдавленный всхлип в свое собственное плечо, и чувствуя, как рука сжимает край кофты.       Ян мотает головой и тяжело вздыхает. В лес он пойти не может. Да даже не потому, что мозг, последние часы работавший против него, подкидывает ужасающие картины о том, как их заметят как пару, и о том, как остальные мемберы, даже сам Бан Чан, будут смотреть на них с плохо скрываемой ненавистью за то, что те подорвали их общую, строенную годами, репутацию, и их раскритикуют за то, что и остальные участники могут быть нетрадиционной ориентации (коими половина из них и была). Он не может пойти, потому, что если попытается покинуть пределы машины, обмочится. Его тело не выдержит больше этой нагрузки. Сейчас, в одном положении, хотя бы не так тяжело, чем когда он пытается как-то вывернуться и повернутся, словно уж на сковородке. Даже не смотря на то, что это было возможностью избавится от мучительных чувств, его от таких мыслей хоть немного отрезвляло то, что он как бы сильно не хотелось, все ещё помнил, что он, Минни и остальные хёны известные люди. Самая популярная мужская группа четвертого поколения, которая имеет миллионы фанатов. И если фанаты заметят их за таким делом… все, конец. Обсуждения, осуждения, массовое отречение, на худой конец фото, причем в хорошем качестве. А фанаты могут быть чуть ли не в соседней машине. И «подмочи» один из мемберов свою репутацию, за этим последует и критика в адрес остальных, пусть и высосанная из пальца.       Оба слышат за окном звук падающей капли, но парни надеются, что это всего лишь их общий глюк… А затем ещё, ещё, и ещё, и у них одна мысль. Ким с ужасом понимает происходящее, и вслух проклинает матушку природу за два несовместимых вместе фактора, сейчас существующие одновременно. Чонин же закусывает губу в кровь и стонет в чужое плечо. Плачет, напрягая мышцы, зарываясь носом в рукав. Удача, хотя какая там удача, сегодня точно не на его стороне: мучился от жажды, не желая мучатся от боли в нижней части пресса, а сейчас ощущает все одновременно, и где-то там на фоне не дают ему провалится в реальность не переставающие поглаживания хёна, который запоздало понял, что было бы неплохо закрыть окно. Капли оседают буквально везде, покрывая машину водным чехлом. Они оседают даже в ушах у Чонина. Через ещё пару минут их транспорт снова продвигается вперед, но Ян уже не поднимает голову; прекрасно знает, что пробка слишком длинная, что бы смочь перетерпеть ее. А звук дождя, щедро капающего с неба был слышен слишком хорошо, для того, чтобы можно было подумать, что это галлюцинации. Если при хёне были бы наушники с удобной шумоизоляцией, которые как не кстати разбил Хан, буквально за час до по поездки, он бы закрыл ими ушки лисёнка, и сделал бы музыку настолько громкой, что снаружи не было бы слышно ни звука.       Старший, ощущая, как тело под ним содрогается в болезненных вздохах предлагает:       — Йена, я знаю, что это прозвучит плохо, но… дорогой, попробуй возбудиться, тебе будет легче.       У парня все силы уходят на то, что бы не отключится от реальности, потому он даже не пытается возразить, что не получится у него возбудится сейчас. Убирает зажатую между бедрами, потеплевшую руку, и притрагивается к себе в том месте, куда переходили пульсации из живота. Аккуратно гладит, словно проверяя свой лимит, свои возможности, которые сейчас были максимально ограничены. Жмурится и сумбурно гладит промежность, пытаясь думать о чем-то возбуждающем. О том, как сейчас целовался бы с Минни, трогал бы его везде, давал бы входить в себя по нескольку раз кряду. О том, как через пару часов они делили бы номер в пятизвездочном отеле лишь с одной кроватью. О том, как его самый горячий, самый любящий парень шептал бы его имя. Но только все фантазии, по сравнению с суровой реальностью, меркнут и растворяются, захваченные и окруженные болью. Жалко мычит, когда та только усиливается. Тогда в битву вступает хён, одновременно успокаивая и пытаясь возбудить.       — Дорогой, ты молодец. Представь, мы в отеле на одной кровати, я тебя целую, а ты таешь, плавишься, и закрываешь глаза. Я тебя трогаю буквально везде, и тебе это нравится, — мурчит тот, заставляя себя самого отбросить такие мысли. Голос слабо подрагивает, а волнение сжимает его в тисках. — Ты полулежишь на кровати, и возбуждаешся от одного только моего голоса, рукой начиная доводить себя до оргазма, пока в этот момент мой тембр ласкает тебе слух.       Чонин пытается, честно пытается, медленно расстегивая молнию на джинсах. Приоткрывает вид на темные, влажные боксеры, и поглаживает сквозь ткань головку. Под подушечками пальцев чувствуется неприятная и липкая влажность, а от того бросает в дрожь. Снова стонет не то от боли, не то от чего-то ещё хуже, почти что входя в гипноз от голоса старшего. Не зря, не зря тот главные вокалист, и все фанаты, ровно как и сами мемберы почти текут от его голоса. А ведь шел то на репера, но слава судьбе, всё-таки стал вокалистом, ведь тогда, его талант заставлять Яна возбуждаться от одного его слова утратился бы. Но сейчас, даже не смотря на то, что этот самый голос сейчас шептал ему на ухо настолько грязные словечки, что хотелось, что бы хён разложил его на сиденье машины, голос лишь помогал отвлечься от мира всего. В этот раз его магический тембр не возбуждал, и Ян винил в этом себя, плача ещё сильнее. Теплая ткань в месте, где он прижимался к Сынмину уже давно промокла, но не по вине дождя. Он просто хочет, что бы это все закончилось. И пусть он и в шаге оттого что бы сделать это, одновременно между ним и этим действом такая огромная пропасть.       — Не могу-у-у… — перебивает он тихим и ломаным голосом. Попытки ласкания себя переросли в просто сжимание члена, который продолжал неистовое пульсирование.       С каждым таким отчаянным вымолвленным предложением, Сынмин чувствует, как в животе стягивается тугой узел, мешающий дышать. Единственный, кто заставляет его маленькими порциями заглатывать воздух был его лисенок, который нуждался в нем больше всего. А может наоборот, желал лишь того, что бы он сейчас покинул машину, и тогда он смог бы полноценно расслабится. И от второй догадки ему становится больно на душе; перед глазами все ещё стоит испуганное лицо Яна, который завидев его, пытался застегнуться. Он как будто смерти в глаза посмотрел, такое, если не хуже, было выражение его лица, на котором желваки ходили ходуном. Тот сжимал челюсти настолько крепко, что казалось, мог себе зубы в порошок раскрошить такими темпами.       Как бы сильно не хотелось, он вспоминал Хана и Минхо, и правда мечтал о том, что бы на их месте там оказались они с Яном. Да, прозвучит очень самоуверенно, но он бы помог ему расслабится, он бы заставил его организм это сделать, сдавшись под напором его ладони, как когда-то сдался Джисон, под тяжестью ладони Минхо. Трясущиеся чужие пальцы на его руке сжимаются так, словно Ким был спасательным кругом, не дававшим макнэ утонуть, пусть даже в луже собственной мочи. Он продолжает поглаживать прижимавшегося к нему мальчика, и в голове старательно пытается вспомнить все то, о чем ему поведали старшие хёны в лесу до мельчайших деталей. Но как бы он не старался, в голове ничего нового не появлялось, никакое озарение в самый нужный момент не наступало. И в какой-то неожиданный момент он чувствует, как тело рядом замерло, и мурашки перестали бегать, а затем зашипев от боли, невольно ослабило хватку.       — Господи… бутылку… хён, дай бутылку!.. — надрывается Ян, резко отстраняясь.       Пока старший любезно, но медленнее желаемой скорости, откручивает крышку, младший обоими руками хватается за пах, и начинает стягивать мокрое белье, которое благодаря тому что оно липло к разгоряченной коже, было тяжело спустить. Когда долей секунды ранее из него вытекло ещё немного, темноволосый почувствовал, как через пару мгновений из него хлынет, и в следующий раз остановить себя он не сможет. Боль была настолько сильной, что хотелось просто согнутся пополам, плевать уже даже, что это принесло бы ещё больше ужасного чувства. Когда он протек в этот раз, ему словно под дых дали, а по ощущениям казалось, что внутри, от долгого терпения что-то повредилось, и теперь вместе в мочой из него вытекает и кровь. Зато теперь сдавалось, что между ним и тем, что бы наконец отпустить себя был один крохотный шаг. И это шаг он сейчас и сделает.       Прикасаясь к члену без ткани, по его обладателю прокатилось чувство чрезмерного и преждевременного облегчения. Он не хочет думать о том, как на него сейчас пялился Сынмин, которому из-за того, что он держит бутылку рядом с членом, приходиться вынужденно глядеть вниз. Он снова подставляет (кажется побледневшую от его тяжкой хватки) головку к горлышку и старается расслабится, одной рукой обхватывая руку хёна, тем самым держа бутылку ещё крепче. Он всхлипывает, ожидая, как его накроет волна настолько долгожданного облегчения, что у него помутится разум. Но ни а первую, ни во вторую, ни в пятую, ни в десятую, ни в шестьдесятую секунду этого не происходит. Ножи, разрезающие живот на лоскуты, заостряются, и теперь, вместо того, что бы резать кожу поверхностно, теперь вставляются, кажется, до самой ручки, и силой проводят в разные стороны, разрезая теперь и кости. Выдох, вместо облегчения, наполнен паникой и липким страхом, а мочевой пузырь становится каменным, и даже легкое прикосновение ткани к нижней части живота отзывается адскими болевыми ощущениями.       В машине, в которой до этого были слышны только рыдания макнэ, очень тихие отголоски фильма, и тишина со стороны Сынмина, который старался не издавать не звука, теперь появляется новый звук, пусть и тихий, но дающий панике подкормку. Звонок. От Чана. Сейчас.       Ким с широко распахнутыми глазами смотрит в, некогда светленькие глазки Чонина, под которыми растекались темные следы от давно потекшей туши. Как бы сильно они этого не хотели, оба понимают, что если не примут звонок, то Чан может самолично заявится к ним в машину, дабы удостоверится, что с самыми младшими мемберами все хорошо. Да только ни с кем из них ничего не хорошо. У одного на сердце болит, а у дорого в паху, животе, да, черт возьми, везде, причем обычное, лайтовое слово «болит» ни на грамм не описывает состояние парня. Лисенок расфокусированным и размытым взором смотрит на своего старшего, который сейчас нуждался в его согласии, и зажмурившись, трясет головой, отвечая на его немой и наполненный болью, вопрос. Пусть он и был всеми руками и ногами против. И тот снова нажимает на зеленю кнопку, хотя мог нажать на красную…       — Ребята, приветики! — раздается возбужденный голос Ликса, на этот раз видимо командующий в машине танцоров.       Если бы не острые ощущения, макнэ негодовал бы — почему всем участникам так хорошо, и он единственный кто сейчас страдает?.. Он ведь так же сходил в уборную на прошлой остановке, он ведь в отличии от остальных, практически ничего не пил, а чувствует себя хуже остальных парней. Наверное даже хуже Джисона… И как бы эгоистично это не было (уже во второй раз), он хотел бы, что бы остальные пятеро прочувствовали его боль; Сынмин и Хан не считаются. На эту больную и извращенную мысль отзывается организм, посылая в мозг огромные, красные, мигающие и кричащие сигналы, на которых написано то, чего одновременно и хочет, и боится сделать парень. Если бы тот же Чанбин-хён хоть на мгновение почувствовал бы, то что чувствовал младший, тогда он больше а жизни не болтал бы об этом налево и направо. Теперь Ян сжимает член в руке, закрывая большим пальцем головку, силясь держатся, когда волна боли, по венам успевшая растечься по всему телу, снова омывает его. Не разрешает себе расслабляться и отпускать себя прямо сейчас, не тогда, когда он слышит мемберов, и не тогда, когда мемберы могут услышать его. Его действия начинают противоречить друг другу, но единственное, что не меняется - это желание наконец-то почувствовать расслабление.       Поток слов от мемберов слишком большой, и почему-то именно сейчас их подначивало на обсуждения всего подряд. Видимо скука сделал своё дело, причем настолько, что внутри все закипает от злости. Но не на старших, а на себя, из-за того, что по вине организма, который последний час работает на пределе, он начинает агрессивно относится чуть ли не ко всему… Второй по младшенству в группе достаточно громко говорит, стараясь привлечь внимание, но то ли он в какой-то момент стал для остальных хёнов немым, то ли они стали глухими к его словам, то ли связь по-настоящему оборвалась. Он с достаточно серьезным видом пялился в экран, словно пытаясь заставить его услышать. И в какой-то момент, когда его попытки обратить на себя внимание стали более и более требовательными, а он сам был готов просто нажать на отбой, его все-таки услышали.       — Прости Минни, что-то мы совсем заболтались. Говори, — в кои-то век, обрывает словесный поток остальных хёнов Хенджин, у которого это как-то получилось.       — Ребят, мы вам через пару минут перезвоним, — не спрашивает, а настойчиво утверждает Ким, и быстро бросает трубку, не дожидаясь расспросов и возражений. Пока они будут обсуждать, что, где, когда, и почему они отключаются, время будет играть для макнэ злую шутку.       Он все так же держал бутылку, а поверх его руки все так же лежала чужая вспотевшая длань. Лисенок, для своего положения, в эти пару минут держался очень, очень достойно и молчал, не издавая не звука. Зато теперь, когда их больше никто не услышит, снова подает голос, и расслабляет руку на члене, так, что бы давление на него не было слишком сильным. Когда через ещё пару секунд все, что из него выходило было только сдавленными всхлипами, старший решает подначить Чонина к действиям.       — Все хорошо. Здесь безопасно, тебя больше никто не отвлечет и не помешает. Тут только мы, — он немного наклоняется к одной из главных эрогенных зон чужого волнующегося тела. Мягко шепчет, не напрягая голосовые связки, создавая обстановку максимальной интимности и доверия, пусть даже автоматически возобновившийся фильм перечил его голосу. Он аккуратно ставит его на паузу, все ещё продолжая говорить, и гладит колено свободной рукой, успокаивая. — Просто слушай мой голос и попробуй сосредоточится только на себе, хорошо? Просто попытайся успокоится и не сдерживаться. Нужно лишь начать, а дальше твой организм сам сделает все как нужно, тебе останется лишь расслабится. Лисенок, тебе не нужно боятся и переживать; в этом нет ничего страшного. Тебе больно, и это все, что тебе нужно знать, чтобы у тебя был повод расслабиться. Малыш, тебя никогда в жизни никто не будет осуждать за это, тем более я; это естественная нужда организма, и сейчас тебе нужно её справить и расслабится, а после тебе станет легче. Отпусти себя.       Чонин пытается, маленькими обрывками вдыхая и выдыхая. Внутри желание просто задержать дыхание и не дышать больше вообще, но он держится. Слушает голос, который успокаивал, но не в той степени, чтобы организм расслабился. А от того, как горячее дыхание обжигает и так горящее ухо, по нему с головы до пят электричеством бьет, добавляя уже к нескольким ужасно-болезненным ощущениям еще одно. Чонин застывает, неведомо как выдерживая столь сильной нагрузки. По ощущениям внутри жидкость бьется о стенки мочевого пузыря волнами, словно хлыст бьет по лошади, а та начинает волноваться и зажиматься ещё сильнее. Он чувствует себя ужасно не только на физическом уровне — градус его состояния уже давно ушел в минус — но и на моральном. Его и гладят, и успокаивают, и шепчут самые добрые слова, наполненные поддержкой, тратят на него время, силы и нервы, а он никак не может расслабится. И ведь вроде не такое проблемное дело — отлить, бог с ним, даже не на улице, на холоде, а просто в машине в бутылку, да только для Чонина оно ни черта не не проблемное. Оно ужасно обременяющее. Поддаться возбуждению и расслабиться, слушая голос любимого не получается. Пульсации, которые до этого были слишком сильными, теперь переросли в огромное скопление боли, которое не то что пульсировало — тогда были хоть длиною в долю секунды, но перерывы — а теперь просто порождало ощущение, болезненного до предала, ожога.       — Дорогой, надави на нижнюю часть живота, и попытайся расслабится, или хотя бы не сжиматься, — говорит Сынмин, понимая, что так дело не пойдет. Минуту они так сидят, а в машине все не слышно заветного стона облегчения. Это последний метод, который он (с недавних пор) знает, потому он про себя умоляет всех кого только можно, лишь бы это сработало.       Ян снова не спорит, и вынужденно убирает руку от бутылки, заползая ею под кашемировое худи. Как можно легче кладет руку на мочевой пузырь, который по ощущениям был как камень внутри, и не церемонясь, давит на него. Всхлип сотканный из боли, сожаления и страдания почти эхом отскакивает от стен автомобиля. Он давит ещё раз, и на Божиих силах сдерживается, дабы тупо не наклонится вперед и не сжаться ещё сильнее. Ким что-то продолжает ему шептать на ухо, но все сочетания букв, которые до этого казались логичными в той или иной степени, сейчас были не более чем набором звуков, значения который манкэ не понимал. Рука дрожит настолько сильно, что член в ней все время дергается, и когда он начнет расслабляться, то может промахнутся, а это чревато тем, что жидкость скопившаяся в нем, попадет на салон автомобиля а не в емкость. Потому заботливый Сынмин своей рукой обхватывает чужой член. Парень всхлипывает ещё сильнее, чувствуя на себе пальцы. Это прикосновение словно невидимый жгут — словно пальцы, бережно обвивающие его, сдавливают. Легкие горят, а голова, начинает кружится, грозя потерей сознания. Силы давно покинули его, а хныки все не прекращаются; уже рот начинает болеть, так часто открываясь. Губы потрескались и на них были видны маленькие капельки крови от того, насколько сильно он кусал губу, пытаясь отвлечься. А такого, простите, не было даже с Сынмином и его любимым горловым минетом, который делал Чонин. Он не может… больно… очень очень больно… ему нужна помощь, он уже просто физически не может расслабится… «Помоги» — одни лишь губы двигаются в полутемном салоне автомобиля; и кажется, даже это слабое шевеление губ ещё сильнее усилило боль. О таком просить настолько стыдно и унизительно, что если бы не отчаянное положение, Ян бы в жизни и подумать о таком не смог. Но он не может никак по другому. Это самая безбашенная и постыдная просьба в его жизни, но если в ближайшие секунды боль не пройдет, то он черт возьми, и вправду головой о торпеду биться будет. Старший откликается на эту беззвучную, но режущую слух, лучше любого крика, просьбу.       Чонин убирает ладонь от живота, и снова сжимает ею бутылку, поверх широкой ладони Кима. Старается не сжиматься всем телом, ну или хотя бы не его чертовым застенчивым мочевым пузырем. Рука, до этого вместе с ним, держащая член, быстро поднимается, и Ян, чувствуя резкий нажим на себя, задерживает дыхание и жмурится до той степени, что перед глазами плывут маленькие огоньки, пытаясь не осознавать того, что он делает. Иначе, если он подумает о том, как это неправильно, о том, что за ним кто-то наблюдает, все пойдет насмарку, и ничего уже не поможет. А тогда он просто лопнет, и пока-пока его здоровью. Изменений нет совершенно, лишь на мгновение легче становится, и Чонин, не веря этому ощущению смотрит вниз и с недо-облегчением видит, как небольшая струйка покидает его тело. Хочет снова закрыть глаза, да не может, потому что должен контролировать процесс если не физически, то хотя бы визуально. Сынмин, все еще держа ладонь на его животе нажимает ещё раз, слабее, но муки боли все ещё не покидают его. Этот слабый нажим заставляет младшего чуть податься вперед и с широко распахнутым ртом и глазами. Он наконец-то может расслабится… хорошо, как же хорошо… и с каждым мгновением становится все лучше и лучше.       Остатки самоуважения покидают его вместе с мочой, быстро наполняющей емкость, а потому он уже не думает о том, насколько это позорно и неправильно. Потому он уже не думает о том, что даже если захочет, то теперь вряд ли сможет остановится. Тело больше не пытается удержать все в себе, особенно мысль о том, как жалко он сейчас выглядит. Облегчение действует как наркотик, поглощая всего его, а покалывание с каждым миллилитром вытекающей жидкости становятся все более и более приятным. Он убирает руку от бутылки, закрывая ею лицо, сдерживая непонятный, но такой облегченный гортанный возглас. Чувство такое, что он пробежал марафон, и победил. И теперь его победа ощущается как самое сладкое чувство в мире.       — Боже, да… — хватая ртом воздух, стонет тот. А старший на него смотрит, и чувствует, как от сердца груз отлег, и дышать становится легче.       Чонину кажется, что из него хлыщет как из ведра, и ощущает себя облаком, из которого наконец-то полил такой желанный дождь. Он не может поверить, что из его маленького отверстия выплескивается настолько мощный поток, что даже не смотря на то, что его головка чужой рукой была приставлена к горлышку бутылки, отдельные маленькие ручейки скатывались по пластику вниз. И теперь ему все равно, теперь по-настоящему. Все равно, что моча из него брызгает как из порно актрис; все равно, что он от облегчения почти что кричит; все равно на то, что на него пялится кто-то ещё. Ему совершенно фиолетово на все обстоятельства, из-за которых был вынужден мочиться чуть ли не под себя. Блаженный кайф заставляет его дыхание разбиваться на мелкие осколочки, отдалено разлетающиеся в машине. Рукой он хочет сжать член, дабы полностью осознать, что все несколько часов он терпел, и вот сейчас он смог расслабится. Напор, вместе с блядской эйфорией с каждым пульсирующим ощущениям увеличивается. И он осознанно делает этот самый напор сильнее.       Он полностью теряет контроль, даже не задумываясь об этом, даже в самых отдаленных закутках не желая иметь возможности остановиться. Теперь, даже не смотря на то, что он осознавал, что на него смотрит Сынмин, который все так же шептал теплые слова, которые сливались со звуком шипения жидкости, он не предавал этому большое значение. Не сейчас, не тогда, когда он по ощущениям словно умирает наоборот. За долгое нахождение в этой машине, младший чувствует… он даже не знает, что он, черт возьми, чувствует. Оргазмы в сравнении с этим практически сразу же угасают и меркнут, а эйфорией это не назвать. Нет, конечно можно, но это совсем не то, даже если она и притворяется этим чувством. Оргазмы не такие продолжительные, как это восхитительное чувство, которое наполняет тело легкостью, на мгновения освобождая от забот, и заставляющее забыться. Он даже хочет почувствовать эти ощущения снова, так, что бы его распирало чуть ли не на все четыре стороны от такого напора. Вытекает из Яна не только моча, но и слёзы, которые теперь приносят лишь облегчение. Он откидывается назад. На какое-то мгновение ему закладывает уши, но уже в следующую секунду он снова слышит шипение и то, как наполняется бутылка. Бутылка.       — Йена… Йена! — тихо восклицает старший, все еще не убирая руки, когда из переполненной бутылки моча солеными ручейками стекает на пол и с неприятным звуком ударяется о резиновый коврик под ногами. Громкий звук оседает в машине, переплёвывая даже достаточно шумный звук все так же не прекращающегося дождя. И на его руку подпадает тоже не мало. Но даже не смотря на чистоплотность, он не может назвать это действо и чувство мерзким, или что еще хуже — отдернуть руки.       Ян смотрит вниз и останавливается. Слишком резко, для того, что бы можно было сказать, что он как раз закончил. На лице отражается смятение, а жар капризными отметинами разрастается на скулах все сильнее и сильнее. И одновременно он хочет смеяться. Опьянение и и вправду блядское чувство на подобии эйфории заставило серую кашу в голове функционировать совершенно неправильно. На что он надеялся, когда пытался полностью излиться в эту бутылку? Что сказать — он правда верил и надеялся, что этой емкости хватит, пусть даже по ощущениям даже десять таких бутылок не было бы недостаточно. Увы, все мазохистичное веселье падёт пред новыми атаками неприятной пульсации. Он сжимает себя рукой, сводя ноги вместе, и пытаясь хоть как-то успокоить ожог от покалывания в члене. Промежность пульсирует, и тело снова пытается заставить его расслабится, но он упорно отказывается от этой мысли, напрягая бедра. Негодование, в перемешку с оцепенением обволакивает его, как дождевой покров продолжает обволакивать их машину.       — Дорогой, я могу вылить ее, что бы ты мог продолжить, — обеспокоено говорит старший, одной рукой закручивая крышку, которая тоже становится липкой. Видел он, как Йена, от его слов резко остановился и заметив то, насколько переполнена бутылка, был готов начать всхлипывать от досады, пытаясь засунуть член обратно в ткань. Макнэ все еще нужно справить остатки нужды, причем не слабо, но даже не смотря на ситуацию, как-никак, об их действиях за пределами машины никто прознать не должен.       — Там же люди! Вдруг кто-то увидит и поймет, кто… вдруг кто-то поймет, что я делал!.. — мертвой хваткой вцепившись в Сынмина, причитает Ян. Заглянув в глаза ему, первый увидел умоляющую просьбу этого не делать. Весь видимый кайф от долгожданного расслабления испарился слишком быстро.       Теперь ему легче, но не на столько, что бы в полном релаксе откинутся на кресло и ни думать ни о чем. Остались надоедливые и назойливые пульсации в члене, оттого что в уретре до сих пор находилась сдерживаемая моча. Чонин не решается застегивать молнию на штанах, не желая прикасаться к липкому пятну, которое ещё немного, и потекло бы по ногам. Лишь тянет края худи к паху, дабы прикрыть ею образование, которое особо сильно не выделялось, зато виднелось достаточно, что бы понять причину его появления. Благо хоть в этом верхняя одежда помогает, и длинны хватает дабы стыдливо прикрыть пах. И даже не смотря на то, что теперь его успокаивает его же собственный парень, поглаживая и пальцами расчесывая волосы, стыд никуда не делся, а лишь наоборот, после его действий мозги продолжили функционировать, ярче и болезненнее осознавая, в какой ситуации оказался взволнованный и перепуганный Чонин. Но все же слова, которые были наполнены теплотой, нежностью, лаской, любовью и пониманием, проговариваемые бархатным и чистым голосом мало-помалу успокаивали. И даже если переживать, что кто-то из посторонних может увидеть его в таком состоянии, не стоило, то оставался по крайней мере один человек, в глазах которого макнэ боялся показался мерзким, отвратительным, маленьким ребенком, который не смог просто дотерпеть до отеля. Слез, что бы плакать больше кажется внутри не осталось, потому Чонин просто прижимается к Сынмину и нервно вдыхает его запах. Он хочет домой. Он хочет в отель. Он хочет куда угодно, только бы не оставаться в этой машине, с давящим ощущением на плечах и осознанием того что он только что сделал.       — Нужно перезвонить, — немногословно напоминает он. Говорить не хочется совсем. Хочется лишь съежится, сделавшись совсем маленьким… как жаль, что нельзя стереть память, ни Минни, ни самому себе.       Если бы его мальчик не напомнил, он бы не перезванивал до конца поездки, даже если бы и пришлось столкнутся с, полным эмоций, Кристофером и остальными обеспокоенными хёнами. Парень все также продолжает приглаживать слабо подрагивающее тело рядом. Он же понимает, такое могло произойти и с ним самим, и с любым другим мембером, да и вообще с любым человеком, и ничего в этом такого ужасающего нет. И не думает он, что такая естественная потребность какая-то очень неловкая и постыдная, что бы так переживать. Но в ушах, кажется, все еще гудели тихие всхлипы, похожие на звуки израненного животного.       — Ты уверен? Точно хочешь?       Минута молчания растягивается, однако старший готов дать ему хоть десятки таких минут, лишь бы услышать его голос снова. Он поглядывает на полу пустую бутылку воды, и думает выпить оставшуюся там жидкость. Тогда мальчику не придется смущаться из-за того, что он будет выливать содержимое прошлой прямиком на дорогу, где за ними едут остальные парни, а рядом в любой момент могут показаться фанаты, или не дай боже сасэны. Ян отвечает согласием, терять им уже нечего, а хён быстро целует его в макушку и его темные волосы, и в списке контактов ищет номер Криса. По машине разносятся несколько тихих гудков, и один из них возвращает звук на нормальную громкость как раз в тот момент, когда они подключаются к остальным, которые вели оживленную беседу о чем-то. Оба понимают, что Чонин не совсем в состоянии говорить и составлять предложения в логические цепочки, слишком смущенный и шокированный произошедшим, потому в роли переговорщика выступать будет Сынмин.       — Ребят, как вы там? Почему отключились? Все хорошо? — только заметив как к ним подключилась ещё одна машина, заваливает их вопросами заботливый лидер, переживающий за резкое отключение от звонка. Сам тот не решался звонить — сказали ему, что двое из макнэ лайн перезвонят сами, значит, даже не смотря на все его волнение, он будет ждать звонка от них. Остальные последовали его же принципу.       — Да, просто мы глюк словили, — выкручивается старший, пусть даже это не сходится с последними словами произнесенными им до отключения. Немного подается вперед, и садится прямо, когда дорога впереди снова расчищается на добрых пару метров.       Чонин просто вслушивается в голос, и закрывает глаза, чувствуя родное и теплое тело слева. Решая отвлечься от того, что бы не начать накручивать себя всевозможными способами, он вспоминает те слова, что говорил ему Сынмин пару минут назад, прокручивая в голове каждую произнесенную им букву и каждый сказанный слог.       «Йена, ты молодец» Ни черта он не молодец, не сдержался, и не смог дотерпеть до границы. И даже с таким заданием, как спокойно сделать все в бутылку, он не справится, не остановившись в нужное время, переполнив её. Он испачкал и штаны, а про боксеры вообще говорить нечего; они первым классом полетят в мусор. И руки Минни, который так заботливо ему помогал, успокаивал, пытаясь заставить его помочится. И резиновый коврик под ногами, когда его моча попадала на него; сейчас приходилось держать ступни в разные стороны, сводя колени вместе, чтобы не наступить на небольшую, но все же лужицу, под ногами. Внутри часть его продолжает бросать причины, почему он грязный, верно не оправдавший ожидания Минни, но другая половина, та, которая была всецело и полностью поглощена возбуждением соглашалась со словами старшего. Возможно, он и грязный и мерзкий лис, который заляпал машину своей мочой, но голос тот так сладостно шептал эти три слова, что сознание окончательно замутняется, оставляя его сконфуженным. Он молодец, молодец, молодец. Он сделает все, что бы до конца любимым даже не смотря на то, что сделал до этого… Новое чувство внутри уже в темпе набирает обороты.       «Представь, мы в отеле на одной кровати, я тебя целую, а ты таишь, плавишься, и закрываешь глаза». Он в реальности чуть ли не растекается в лужицу от этого. Поцелуй был бы такой глубокий, страстный, но говорящий о том, что рядом безопасно, и это именно то, что сейчас Чонину. Безопасность, поддержка и любовь, которых именно сейчас так не хватает, и которые ему только что давал Минни. И кстати до сих пор дает, проводя рукой по его боку. И конечно же его голос. Ян хочет, чтобы тот снова шептал, пусть и противоречивые, но красивые слова. Он закрывает заплаканные глаза, совершенно игнорируя разговоры, которые видимо идут о нем, и представляет все произнесенное старшим в голове. Член начинает покалывать, теперь уже по совершенно другой причине. Он снова с тихим стоном упускает из себя немного жидкости, даже не сжимаясь со всей мочи, и боксеры становятся еще влажнее, после чего в них медленно, но верно становиться у́же.       «Я тебя трогаю буквально везде, и тебе это нравится». О да, ещё как, нравится, очень, очень очень нравится. Гладишь шею, обдавая горячим дыханием, проводишь руками по плечам, под которыми сразу же напрягаются мышцы. Словно целуясь с моим телом, оставляешь красные засосы, которые потом придется скрывать под одеждой. Ведь если об этом узнает публика, сплетни разрастуться до колоссальных размеров. Добираешься до низа, и руками поглаживаешь, медленно, играючи, все так же, напеваючи, шепча мое имя… Одна рука все так же продолжает держать край худи на уровне паха, а вторая по-настоящему спускаются ниже, и останавливается в том месте, где липкая влажность ещё не высохла. Кладет всю ладонь, и легонько надавливает.       «Ты полулежишь на кровати, и возбуждаешся от одного только моего голоса, рукой начиная доводить себя до оргазма, пока в этот момент мой тембр ласкает тебе слух». Немного откидывает голову, все так же, лежа на плече, и продолжает вспоминать те слова, цепляясь за них, как недавно цеплялся за руку старшего. И голос Сынмина до невозможного хорошо стимулирует его. Каждый раз, стоит только начать их главному вокалисту говорить, как он уже чувствует туманное возбуждение, разъедающее его изнутри. А сейчас, когда голос совмещается с действиями руки и размытым, но в то же время таким четким, воображением, его торкает. Он сейчас словно спец-агент с особым заданием, пытаясь сделать все как можно тише и незаметнее, хотя тело отказывалось от тихого режима работы, создавая тихие вздохи; а мозг специально подкидывал настолько развратные картинки с участием самого сексуального парня в этом мире. Ну и с участием Минни конечно.       — Йена. Дорогой, тебе Минхо-хён задает вопрос, — обращается к нему Сынмин, кажется даже не обращающий никакого внимания на то, что именно делает младший, слушая его голос.       Чонин застывает, вот и провалил он свое единственное задание… Или нет? Он сильнее стягивает край худи вниз, пытаясь под ней спрятать правую кисть. Видимо стесняется… сам уже не знает он что чувствует. Дождавшись, когда макнэ прокашляется, упомянутый Сынмином вопрошает:       — Йен, ты как? Все хорошо, живот не болит? — спрашивает Минхо спокойно. Ни звука больше мемебры не выдают, видимо ошарашенные тем, что только-только узнали об этой новости. Да и сам Ян ошарашен, откуда Минхо может знать об этом? Нет, конечно их ментальная связь существует, но не может же он просто наугад сказать что-то и попасть в точку… От Сынмина теперь так и пахнет подвохом, но внутри что-то подсказывает, что лучше сейчас об этой теме не думать даже. Иначе возможный гнев займет место возбуждения, а тогда ни к чему хорошему это явно не приведет, особенно в его положении.       — Да. Я в порядке, Минхо-хён, спасибо.       Ложь. Наглая, наглейшая ложь.       Вопрос Минхо триггерил всех сразу, ибо после посыпались новые и новые вопросы и расспросы. Чанбину, из-за его прошлых действий особо не задумываясь, Чонин с кислой миной вообще бы хотел показать язык, даже если тот этого не увидит. Но желание быстро спало на нет; тот, как и остальные тоже волновался, и переживал, а потому ничего «такого» не было. Каждый в поддержку Яна сказал немного хороших слов; Ликс проявил человеческое сострадание; Хенджин выразил спокойную радость, что с макнэ теперь все хорошо; Хан на фоне кажется тихо шептался с кем-то; а после Минхо с слышной улыбкой ответил тем, что рад, что все хорошо; а Чан задал ещё несколько вопросов, несколько раз переспрашивая и удостоверяясь, точно ли все в норме. И конечно, вся забота подаренная ему была очень приятной, но сейчас единственное, что полностью заняло его мозг было возбуждением. Тем самым, которое он не мог достичь с полным мочевым пузырем, когда его слух ласкал Минни, зато сейчас он почувствовал его в полной мере. И было бы просто чудесно, если бы его ещё одна потребность удовлетворилась. Ну где-то все еще есть приглушенное желание отлить, но сейчас это не самое главное. А разговор в это время перетекает во что-то относительно нейтральное, и парень, поблагодарив хёнов за все теплые слова, мог снова погрузится в свои грязные мысли и закрыть глаза.       «Ты полулежишь на кровати, и возбуждаешся от одного только моего голоса, рукой начиная доводить себя до оргазма, пока в этот момент мой тембр ласкает тебе слух» — попытка номер два. Немного давит рукой на промежность и по телу проходит электрический ток, не слишком сильный, но пробуждающий чувство голода, жажды внимания. Пальцами медленно дотрагивается до мокрой головки, словно делает это в первый раз. Слушая, но не вслушиваясь в голос, он гладит, по ощущениям, перевозбужденную и пульсирующую головку, мизинцем обводя промокшую ткань. Давит на уретру из которой так и мочилась моча, зато теперь сочится предэякулят, смазывая боксеры все больше. Дергается. Мурашки по телу бегут непрерывно, но не от холода. Плюет он с высокой колокольни на, до этого разъедающее его, чувство тревоги, и думает о том, как через пару часов он совершенно без одежды окажется на кровати, а над ним будет нависать его хён, будет на него смотреть, лапая его не только руками, но и глазами. Возбуждается и в мыслях на белых простынях кровати, и в реальности, поглаживая себя сквозь прилипшую к коже ткань. Ян тяжело дышит, пытаясь это делать как можно тише, не привлекая к себе внимания Сынмина, пусть даже и безумно хотел обратного. Хотел внимания. Хотел его. Хотел Сынмина, прямо сейчас, на себе, или в себе - не важно. Он просто хочет его. Но тот вообще словно действий его не замечал, лишь смотрел в лобовое стекло и на машины перед собой, продолжая вставлять в общий диалог что-то от себя. Голос его вводил в исступление, и парень уже чувствует себя на третьем уровне «мне все равно». Уверен: дальше быть не может.       Руки дрожат и он закусывает щеку изнутри, сдерживая зверское желание, проедающее в груди дырку, отключить этот звонок, и просто впиться в Кима. Отпускает бедную худи, второй рукой также начиная поглаживать себя, дразня, как делал бы старший. Головка отзывается подергиваниями чуть ли не на каждое прикосновение. Таз медленно, как можно незаметнее подается вперед на встречу тонким, теперь уже полностью мокрым, пальцам. Мерзко, но как же приятно. Каждая буква, произнесенная его парнем заседает в его голове, и он все не может насладится чужой речью, в мыслях умоляя, чтобы тот говорил хоть немного помедленнее, желательно более развернуто. Он чертов акустикофил, и как же ему блять это нравится. Как же нравится одними губами повторять те же слова, что миг назад произносил Сынмин. Как же нравится, когда один единственный парень говорит тебе ласковые, пошлые, да неважно, любые слова, шепчет на ухо, и вообще создает любые звуки. Даже если это происходит не сейчас, а возбуждение появляется чисто из-за воспоминаний. Как же Ян хочет, что бы его прижали прямо на приборной панели. Действия все так же остаются незамеченными, потому он ближе прижимаясь к хёну, подсознательно желая быть пойманным. На кресле задницей виляет немного, изредка позволяя себе тазом секундно вверх поддаться.       Верно всевышний услышал его (а может это всевышний, по имени Ким Сынмин, который как раз сидел рядом с ним), а потому старший начинает говорить больше, как-то слишком тяжело дыша. А Чонин радуется как ребенок, но только по взрослому; теперь рукой опускаясь под мокрое, прилипшее к телу, белье. Кожа вся зудит, жаждя прикосновений, и та их получает. Пальцы проходят по телу, и их обладатель представляет, как это делал бы хён, который видимо даже не о чем не подозревал, на радостях макнэ, продолжая поддерживать беседу. Он перестает сжимать бедра и расслабляется немного. Так и не доставая член из боксеров, он проводит по стволу пальцами. Еще лучше. Парень не понимает, но голос, затихший в реальности, продолжает эхом отбиваться от его черепной коробки. Сынмин уже давно перестал говорить, лишь гиперфиксированный Чонин не осознает этого, кажется, отключившись от реальности.       — Я сижу и думаю, ты либо бессмертный, либо бесстрашный, Йена, — в какой-то момент шепчет хён, давно отключив звонок. И даже не смотря на немного шуточный тон, это никоем образом не портит атмосферу и их общее накаление тел. Теперь худи, которые от холода толком не спасали, делали только хуже, перегревая организмы. Их тела и так достаточно горячи для того, что бы сойтись вместе, пусть и не так, как они сойдутся в отеле.       Сынмин жестом просит Яна отодвинутся, а после ловко снимает свою кофту, и, даже не смотря назад, кидает ее на задние сидение. Младший подаваясь этому же желанию, дает Киму снять и с себя кашемированное чудо, которое согревало даже хуже, чем солнце в облачную погоду. Его одежда, к сожалению не вся, также летит назад, возможно даже на пол, но сейчас это неважно. И теперь, когда оба повернули головы друг к другу, один, не разрывая зрительного контакта, возобновил ублажение себя, обхватывая член, пока другой лишь разглядывает его, явно довольный зрелищем. За все время разговора старших парней и Минни машина не продвинулись ни на метр вперед, и кажется, словно пробка только усилилась. И это очень даже… да нет здесь «хорошо» и «плохо»; оба слова перетекали только в один вариант: «как же оухенно, что мы застряли в пробке». Двойной смысл снова приклеивается к его мыслям. Теперь, даже не смотря на оставшееся желание отлить, он совершенно не хочет, что бы пробка рассосалось. Лишь наоборот.       Они сидят, рассматривая друг друга, один с отчаянным наслаждением, давно наполнив атмосферу в машине пьянящим и ярким возбуждением, а другой с умилением и ласковыми нотками во взгляде. Он не щенок на побегушках, готовый в моменте встать на задние лапки, но он сделает все, лишь бы его милый, возбужденный, и такой очаровательный лисенок не чувствовал себя пристыжено, лишь бы не переживал по этому поводу. Ну правда ведь — это ещё не прям конец света, об этом никто и никогда не узнает, это будет их маленький секрет. Ну есть ещё Минхо и Джи, но они опасности не представляют. Да и к тому же возбуждение, которое заполняло Яна, пока руки ласкали его же тело буквально сквозь ментальную связь передалось хёну. Ну чего ещё скрывать, лисенок делал все слишком открыто, без намека на прежнюю неловкость, бесстыдно прижимаясь к нему все сильнее, когда, по видимому, приятные чувства усиливались. Он так мило сопел, даже не подозревая, что прямо в тот момент, когда пальцы нервно бродили по липкой коже под боксерами, его чуть ли не взглядом лапал Ким, желая просто вежливо отключится от звонка, и не менее вежливо помочь своему лисенку. Краешком шеи он ощущал тяжелые вздохи, которое было настолько рваным, что ему казалось, что бедный мальчик задыхается от переизбытка чувств. Он старался, старался делать все тихо, лишь бы не привлекать внимания, но Сынмин чуть ли не слышал, как тот в мыслях умолял его говорить больше, лишь бы насладится его речью. Готов поспорить на все деньги мира, что тот вспоминал слова, сказанные некоторое время назад, когда он пытался помочь ему возбудится. Это эгоистично, да, но старший до сих пор корит себя, он ведь мог гораздо лучше лучше помочь макнэ, но в голове в тот момент стояла такая каша, что слова он буквально выталкивал из себя, пытаясь хоть как-то поставить их в логические цепочки. Но на этот раз его лисенок возбудится по полной.       Чонину с одной стороны приятно, что его разглядывают так бережно, словно неправильный взгляд может его добить, но в тоже время он чувствует себя не слишком хорошо. Ему хочется под таким взглядом закрыться глубоко в себе, лишь слушая голос Кима, но… если к этому бархатному, словно шелк, голосу добавить движения рук и поцелуи, то закрываться в себе перестает хотеться. И пусть даже это место и не представляется, как самое удобное, если рядом Минни, неважно где они, они всегда будут рады друг другу. Ян готов даже на полноценный секс, неважно где они, но если его хён считает, что местность безопасна, и можно заниматься интимными вещами, то Чонин всегда готов, даже нас самые безумные вещи. Если Сынмин не против, то он только за.       Он ерзает, предвкушая, что будет дальше, невесомо к своей плоти горячей прикасаясь пальцами липкими. Через него словно электричество провели, от того он на взводе, причем настолько, что кресло под ним выдает тихий протест в виде раздражающего скрипа. Это плохо. От Криса им может влететь по первое число, случись что с машиной… Ким фривольно наблюдает за ним, а между ними наполненная… а где?.. на ее месте теперь стоит новая бутылка, совершенно пустая, с совершенно другой этикеткой. Быстро парень озирается по сторонам; он даже заметить не успел, как его самый заботливый хён выдул ещё одну бутылку, специально для него, и что переставил их местами; емкость полная его… жидкости находится в двери со стороны водителя. Чонину в сторону своих творений даже смотреть мерзко и стыдно, потому он недовольно морщит нос и ругает себя, парарельно чувствуя, как кровь ещё и к щекам прилила. А Сынмин, от такого детского поведения, лишь подавляет тихий смешок и уже тянется к младшему. Это ещё не конец света, что бы так со стыда умирать.       Нежный поцелуй захватывает обоих, и словно перекидывает их в другое пространство, заставляя забыть о том, что они в пробке. Заставляя их забыть про фанатов и сасэнов, которые могли оказался слишком близко. Заставляя выкинуть из головы понятие «небезопасно», «хорошо» и «плохо» — сейчас все эти слова казались пустыми звуками, не имеющими значения. А ведь это всего лишь один поцелуй. Чонин приятно замирает, рукой не смея продолжать двигать. Сердце бьется о ребра, отбиваясь в чужой грудной клетке. Кажется, что не только их дыхание, но и мысли и настрой стали один в один, а ещё и сердечный ритм тоже стал единым. И это чувство того, что он делится всем своим с лучшим парнем на свете, заставляет его аккуратно протиснуть язык в чужой рот. Внутри него жарко, но ещё жарче внутри Чонина, который, словно пубертатный мальчик, буквально течет от одних лишь вздохов Сынмина. Хочется прильнуть ещё ближе, хочется оказаться в отеле, где их возможности не будут такими жалкими, где воздух будет горячее, а дыхание тяжелее. Кажется, его лицо, уже в который раз за последнее время краснеет ещё гуще, и это тепло расползается по всему телу.       Сынмин одну руку ставит на чужое плечо, а одну продолжает держать на руле, словно пытаясь заставить себя не забыть, что они все ещё на дороге. Это его ответственность. Чонин его ответственность. Йена ставит свою руку на широкое его плечо, пальцами поглаживая немного. Чонин должен был раньше сказать обо всем, и о том, что ему нужно было отлить, и о том, как хочет, что бы хён прикоснулся к нему, поцеловал. Чонину нужно было сказать всё раньше, поборов смущение, ведь тогда у них было бы больше потенциального времени. Но Ким не хочет сожалеть о упущенном, о том, что понял все слишком поздно, хочет лишь не останавливаться. Но понимая, что его парень может быть против близости, руку с плеча на котором весела тонкая футболка опускает медленно, давая макнэ шанс остановить его действия. Пусть даже в мыслях сам умолял его не делать этого, не останавливать его. Но тот не проявляет сопротивления, а потому его тяжкая длань заползает под футболку, где проводит пальцами по кубикам пресса и нижней части живота. Он не хочет заставить своего мальчика обмочится прямо на месте, но соблазн увидеть реакцию парня, который, прикоснись ты в это место ещё минут десять-пятнадцать назад, снова застонал и согнулся бы ещё ниже, был сильнее. Он отрывает губы от губ напротив, и аккуратно оглаживает живот, который так по блядски хорошо выглядит в укороченных пиджаках и кроп топах. А Ян от этого лишь тихо стонет.       — Делай со мной что угодно, только умоляю, не дави, — тихо, немного даже шуточно, стонет он, подчеркивая последние слова. Объяснять, почему этого делать не рекомендуется, он не считает нужным, ясень же пень почему. Он больше не полон полностью, но внутри словно жидкость, плещется страх, что при неверном движении он может обмочится окончательно.       Как бы возбужденному Сынмину не хотелось, он улыбнулся, а в голове пометил эти слова ярким кислотно красным цветом. Правда он не уверен, что после всех махинаций, которые они планируют сейчас сотворить, его парень не изольется не тем чем не нужно сам. Снова прижимая его в поцелуе, он руку опускает ещё ниже, туда, где сейчас, так и не меняя местоположения, находилась взмокшая длань. Берет поверх, и начинает медленно гладить, заставляя с собой двигаться и руку темноволосого. Пускает в свой рот чужой влажный язык, и ощущает как чужое сердце бьется в ритм его собственного. Прижимается к парню ещё ближе и медленно строит дорожу, которая доведет макнэ до оргазма. До самого восхитительного, чувственного, и незабываемого, это уж точно.       — Ты не представляешь, как мне жаль, что эта просьба не распространяется за пределы машины. Я бы столько всего хотел с тобой сделать, — смакуя эти слова, тянет старший, наблюдая за реакцией, словно хищник, наблюдающий за реакцией жертвы пойманной в ловушку. И он не врет. А в подтверждение лисенок одобрительно стонет, негодуя, что сейчас их общие возможности так ограничены.       Парень вздыхает и откидывает голову назад, открывая вид на чувствительную шею, до которой Ким горит желанием дотронуться. Желательно губами и зубами, оставив на ней свою метку и след белоснежных и острых зубов поверх нежной кожи. Закрывает глаза и стонет:       — Господи, Минни, эта просьба распорсто… рас… — макнэ резко поворачивается в сторону Сынмина и напрягается, пытаясь совладать с заплетающимся языком. — Она рас… распорстор…       Ян не знает плакать или смеяться — он даже одно предложение проговорить не может, потому что трение теплой ладони внизу перетягивает на себя все крошечные остатки его внимания. Он словно пьян, голова приятно идет кругом. Пьян вниманием, пьян любовью, пьян трением, а главное пьян Сынмином, который продолжал его гладить, медленно, но верно спускаясь все ниже и ниже, и так и не давая возможности закончить предложение. И движения его становились все более и более настойчивыми и небрежными. В мозгах словно все нейроны отсоединились друг от друга, переставая передавать информацию, а все клетки, отвечающие за речь померли. Он слишком похотливый, слишком горячо желающий скорее получить свою порцию удовольствия. Ян, по мнению Сынмина, слишком мило хмурит бровки, пытаясь понять, где именно допускает ошибку. А допускает он её только там, что не прижимается к хёну за новой порцией ненасытных поцелуев.       — Бедный лисенок. Даже повторить за своим хёном не можешь да? — притворно дует губки Сынмин, но уже через секунду по машине разлетается его приглушенный смех. Красивый. Звонкий. Его забавит эта ситуация и слабое негодование в глазах младшего, который пытался произнести это злосчастное слово. Решает помочь тому: — Смотри и повторяй за мной, малыш: рас-про…       Он не успевает договорить, потому что макнэ, не терпя больше, сам прижимается к нему, губы его кусая, не сильно, но так, что бы показать его негодование. Сынмин смеется в поцелуй и дает парню протолкнуть язык в свой рот. Однозначно очень запоминающаяся для него ночь. Отдает ему и почти весь контроль, который до этого имел. Поцелуй младший делает слишком агрессивным и резким, но старший от этого лишь кайфует, медленно спуская чужое влажное белье.       Ян, хоть и не оценил издевку Кима, но все равно он чувствует себя восхитительно от того, что прямо как и в фантазиях, с ним хён занимается медленно, играючи, только теперь не по детски. От обилия слюны, из-за последствий его «я-нехочу-пить» языки внутри чужой ротовой полости скользят, даже не имея возможности крепко переплестись. Рукой он поглаживает широкий плечевой пояс, и тело, трепещущее от нетерпения и возбуждения. Носом маленькими порциями втягивает воздух, поцелуй не прерывая. Его мокрый член уже освободили от боксеров и начали ублажать уже по настоящему. Медленно, палец только оглаживает головку, на которой теперь смешались две липкие и влажные жидкости. Хорошое ли теперь сочетание его горячего члена и горячей ладони поверх него? Однозначно, сто раз да.       Вторая рука, которая была убрана с руля, теперь нежно прикасается к правой щеке парня. Пальцы на этой руке теплее, и все-таки подогрев руля не такая плохая штука. Особенно, когда горячее сталкивается с горячим, рискуя спалить всю кожу до костей, а может даже и глубже, превратив все в прах, от слишком жирного знака плюс над уровнем жара тела и градусов сексуальности. Все после будет гореть, но если это и есть жаровня и ад — то только такой, только с Минни. Когда тот немного отдаляется от парня, дабы осмотреть его, Ян сам трется о его длань, растирая ещё одно обожженное место, словно послушный домашние лис, жаждущий ласки. И именно таким сейчас его видел Сынмин. Теплое дыхание последнего оседает на его искусанных губах, но если бы повреждений на них не было, он уверен, что хён создал бы их сам. Теперь у макнэ полностью отключается мозг остается лишь один инстинкт. Практически также чувствует себя и Сынмин, который к сожалению, где-то отдаленно все еще осознает, что они все-таки на дороге, и что именно он водитель, и отвечает за безопасность своего пассажира. Только своего пассажира. Только одного.       Он рукой обхватывает ствол, как делал до этого, целясь в бутылку, и немного сжимает, но этого вполне достаточно, дабы Чонин снова прижался к нему. Рукой начинает двигать медленно, почти в такт дыханию и биению сердца — вверх, вдох, стук; вниз, выдох, стук; вверх, вдох, стук; вниз, выдох, стук. Его парень начинает ближе ластится к нему, начиная делать все практически сам, трется о его ладонь, целует, бедрами поддается вперед, главному вокалисту остается лишь ощущать этот процесс, задаваясь риторическим вопросом, чего так ненасытно хочет его лисенок. Он второй рукой пальцами по гладкой коже лица бродит, на которой теперь появлялось все больше и больше маленьких бусинок соленого пота, которые подушечками он втирал обратно в кожу. Ерзает, пытаясь придвинутся ближе, но мешает центральная консоль между креслами, в которой была емкость, которую в случае чего, Ким был готов подхватить со скоростью света. Он сам тихо стонет в губы, ощущая как пальцы на его бедре буквально в мгновении от того, что бы не впиться в кожу.       В Чонине маленькие извержения вулканов происходят, кажется, что вместо крови его течет лава, смешанная с возбуждением. И эти взрывы происходят, когда каждый раз от него отстраняются, что бы воздуха немного глотнуть, только к сожалению этих взрывов было не много. Зато они были мощные и яркие, словно бенгальские огни в темноте ночи. В него словно запихнули бомбу, и этими самыми бенгальскими огнями подожгли ее фитиль, и Чонин теперь лишь ждет своего времени, что бы взорваться окончательно, снова не дотерпев до отеля. Но так не дотерпеть не страшно, потому что теперь он ещё осознаннее понимает, что уже не дотерпит. Ему как можно скорее нужна кульминация, финал, самый яркий и влажный поцелуй; но все что по-настоящему ему нужно называлось одним именем. Сынмин. Он его бенгальский огонь, а Ян бомба с слишком быстро истекающим таймером.       Теперь ему надрачивают уже гораздо энергичнее, а может это просто он бедрами подается вверх так активно. Теперь уже непонятно, что ему сладкий, чистый голос произносит; ему нужно больше, больше, даже не важно чего. Руку убирает со своего члена, который самостоятельно ласкал старший, и хватается ею за дверную ручку, пока другую все так же сжимал на внутренней стороне бедра хёна. Он чувствует себя словно не в этом мире; настолько безумно приятным кайф был, что кажется, что в какой-то момент он просто выпадет из реальности. А он ведь может. Под таким умелым человеком, явно знающим что он делает он однозначно может. Он взглядом бегает по чужому мощному телу, и засматривается на то, как его пальцы красиво стягивают сынминову одежду и кожу под ней. Он не отпустит, а если кто-то попытается оторвать Яна от его хёна, то он оторвется, но только вместе с кусками мяса на руках. Хватка стальная, он ни за что не уберет руки от тела, пока не получит разрядку. Слюна стекает с подбородка, и того течет в нем сразу два отверстия — и член и рот. Оба влажные, липкие, и оба под властью только одного, самого чувственного к нему, парня. Он мычит, и звуки гортанные его становятся громче, когда от пика его отделают только чужие широкие руки с длинными пальцами, которые как не кстати могут начать с ним играть, лишь отдаляя от очередного блаженного чувства. Они заставляют тело его натягиваться, как натягивается струна на гитаре в студии 3рачи. Парень задыхается, продолжая умолять не останавливаться. Тело горячее сбоку на него уже почти наваливается. Только бы была у него возможность открыть глаза и увидеть манящую бездну, смотрящую на него… Чонин стонет, и пусть окна закрыты, а машина вроде бы из толстого метала их услышать не должны, страх, за то что их поймают только наколял воздух и все вокруг. Но не дай боже на его почти-крики полицию не вызовут, прямо сюда, прямо в центр пробки.       — Мой лисенок такой красивый, влажный и раскрасневшийся. Чего же он хочет?.. — почти рычит Сынмин, не отрываясь от Яна. Ему так нравится надрачивать Чонину, целуя его губы, съедая с них весь горький лак, с каждым вздохом лишь ускоряясь. В сравнении с его несравнимым, таким горячим Яном этот лак, ему совершенно не сдался. В сравнении с этими красивыми, манящими, зацалованными губами этот блеск к черту пусть катится. Он таких сто штук ему, одно лишь его слово. Они оба совершенно точно знают — сейчас ничего не заставит их остановится. Ни горькость губ, ни машины перед ними, которые проехали чуть чуть вперед, ни то, что он сам в шаге оттого, чтобы не кончить прямо в штаны, от одной лишь руки макнэ, что так удобно переместилась на его промежность.       Чонин хочет всего. Хочет, что бы в него вошли прямо здесь, прямо сейчас, и плевать, что это неудобно и неправильно. Лишь бы только приятные ощущения не заканчивались. Он слабо сжимает пах старшего, который так выпирал в спортивных штанах, пытаясь хоть как-то заставить его двигаться ещё быстрее. Парень уже почти на грани, не то что оргазма, а сверх стимуляции, которая так болезненно-приятно оседает внутри, не желая полностью показывать всю свою мощь. Он не знает как ответить, голова полностью пуста, и лишь собственные вскрики заполняют его. Неразборчиво пыхтит, пытаясь в закутках разума найти и выдавить из себя ответ; получается жалко.       — Минни…       — Несмышленый лисенок. Ответь мне, малыш, — замедляет движения руки Ким, а Ян отчаянно выдыхает, пытаясь заставить первого снова вернуть былой темп. С ним снова играются, как с маленьким, глупым, отчаянным лисенком, который так нуждается в своем хёне… Он был в двух сынминовых «вверх-вниз» от того, что бы получить разрядку, которая уже так сладостно ощущалась во рту. Бедрами поддается вперед, пытаясь хоть что-то ещё сделать, лишь бы не испытывать это тяжкое ощущение того, что он на грани; а рукой давит на чужую промежность, пытаясь стимулировать Кима двигаться. Но тот не поддается этой провокации, продолжая лениво поглаживать его, и Чонин чувствует, как такими темпами новая порция слез снова заполнит его. Но на этот раз стыдится он их не будет, он знает, что даже если он не сдержится, Сынмину понравится. Сил почти не осталось, но желание получить оргазм гораздо, гораздо сильнее, потому он собирается, и все еще пытается заставить Кима продолжить ещё быстрее. Каждый раз рваться вверх становится все труднее и труднее.       — Кончить, боже, Минни…       Сынмин, не совсем довольный таким коротким ответом, все же снова ускоряет темп. Целует, кусает губы чужие, которые уже, кажись, под стать синими, и, чувствуя, как тело снова содрогается немного, руку от члена убирает, и подумав секунду, накрывает головку, закрывая уретру, надавливая немного. Нет… В следующее мгновение снова возвращает длань на твердый ствол, но только пальцы его снова успевают сомкнутся на разгоряченной плоти, как Чонин изгибается в кресле, из последних сил бедрами поддаваясь в чужой кулак. Сиденье под снова ним недовольно скрипит; если они своими играми сломали машину, то оправдываться перед Крисом будет не легко… но даже если так и есть, это в ближайшее время все равно не имеет значения. А на старшем руки, которые слава богу за мгновение до оргазма снова переместились с промежности на бедро. Они сжимаются так, что вены выступили на них; верно под тонкой тканью спортивных штанов его точно будет ждать небольшое напоминание о сегодняшних развлечениях виде полумесяцев от ногтей Яна. Его парень был в опасной близости от того, чтобы сделать необратимое, но все-таки тот успел перевести руку в «безопасное» место, и старший заметно расслабляется. И теперь, не давая ему подумать, тихий равный возглас, походящий на ультразвук исходит от тела рядом вибрациями, окончательно разбивая атмосферу легкой и спокойной ночи. И Чонин, чувствуя опустошение, рваться бедрами вверх перестает, а потому лишь действия руки старшего не дают ему уйти глубоко в себя. Эта разрядка однозначно самая лучшая, она словно глоток свежего воздуха, длинная, мощная. Чонин расслабленно откидывает голову и выдыхает, пытаясь полностью прочувствовать оргазм каждой клеточкой уставшего и, теперь уже, обессиленного, тела. Но чувствуя, что оргазм пугающе долгий — дольше пары мгновений — открывает глаза, и резко вскрикивает.       — Господи, господи, господи! Сынмин!.. — голосит Чонин, по сторонам в панике озирается, пытаясь вспомнить, где находилась бутылка. Член струящийся в потряхивающую руку берет, сжимаясь, как можно сильнее, дабы успеть найти емкость. Оргазм был настолько мощный, резкий, и нежданный, что тело расслабилось слишком сильно. Он не может мочится на пол, словно собака, как невольно делает сейчас, не в силах остановить себя. Это не правильно. Это выходит за рамки нормы, даже если чувство опустошение снова заполняет его, даже если это действие нравится Минни. Напрягается и бедра снова начинает покалывать а промежность пульсировать, словно он получил тяжкий удар.       Ким все так же держа член, свободной рукой подает заготовленную бутылку и горлышком приставляет её к липкой головке. И только лишь когда его мальчик издает раздосадованный возглас, и расслабляется снова, тоже расслабляется и переживать перестает. Изредка поглядывает на наполняющуюся бутылку, слабо давя на газ и машина продвигается на пару метров вперед. Краешком глаза пытается всмотреться в лицо младшего, одновременно пытаясь делать это не слишком очевидно. Даже не смотря на то, что он понимает, что Яну и так неловко, его словно примагничивает беззащитный и стеснительный макнэ.       — Минни, умоляю не смотри-и-и… — вымаливает Чонин, замечая скрытный, но такой любопытный взгляд старшего, одной рукой пытаясь худи прикрыться, хоть чуть чуть, а второй прикрывая глаза. Он снова краснеет, снова оттого, что не смог сдержатся. Сегодня однозначно точно самая позорная ночь за все его двадцать три полных года. Сегодняшнюю ночь, сегодняшнюю поездку он точно никогда не забудет… Он поворачивает голову в правую сторону, и смотрит на непроглядный в темноте, лес, всхлипывая не то от очередного облегчения, не то от стыда. Он честно думал, что в этот раз стыдится так не будет, но, боже, как же он заблуждался. Каждые новые десять минут, как очередной удар по его, и так потрепанной, самооценке и самолюбию. И если так будет продолжатся то, по прибытию в отель от его эго останутся только крупицы. Он умоляет судьбу, лишь хён отвел от него взгляд, но сам не может проверить, отвернулся ли тот. Слишком позорно, даже чтобы просто повернуть голову в бок немного. Слишком.       Ким быстро отводит взгляд, и смотрит в лобовое стекло, все так же с наклоненным корпусом держа и бутылку и горячий член. Сам немного смущается, слушая тихое шипение, и решает включить тот фильм, от которого не мог оторваться некоторое время назад. Но поздно осознает, что две руки заняты, а потому он ту, которой держал член на секунду убирает и нажимает пальцем на экран, возобновляя фильм, и делая его чуть громче, дабы Яну было хоть немного поспокойнее. На экране в том месте, где куда он прикоснулся пальцем остался влажный след, но бог с ним, с этим следом, потом вытрет. Снова обхватывает Чонина, и чувствует, как член пульсирует под его пальцами. Вслушивается в фильм и диалоги, которые уже давно утратили смысл, пытаясь отвлечь мысли. Мельком, против просьбы Йены, направляет взор на бутылку, и замечает, что к счастью поток не такой сильный как раньше, а значит в этот раз бутылка не должна переполниться. Раз тот не смотрит за происходящим, отвернув голову, значит старшему хоть немного, но придется контролировать процесс. Замечая, как левая рука парня сминала и стягивала худи вниз, безуспешно пытаясь закрыть опаленную кожу, отворачивается и смотрит вперед, чередуя взгляды то туда, то туда.       Чонин больше не зажимается, наконец-то имея возможность закончить давно начатое. Тело полностью размякло, и теперь он по ощущениям как лед на солнце — тает, плавясь в кресле. Медленно, вместе с потоком непрекращающейся мочи. Слёзы из него вытекли, и нового желания выплакать остатки больше не было, этому уже он рад. Кажется, что на гладкой коже щек, на которых за последние минут двадцать дважды прокатывались слезы, уже начали красоваться красные отметины. Расслабление от оргазма смешивается от облегчение от мочеиспускания, но чувство лишь одно — восхитительное. Дыхание постепенно приходит в норму, и с его стороны уже не слышны сдавленные всхлипы, лишь шипение и плеск от звуков ударов жидкости по пластику. Становится потише, и он различает звуки из фильма; незатейливые диалоги персонажей и ещё какие-то звуки, напоминающие взрывы. Ян благодарен Киму за это: за то, что возобновил фильм, дабы им, особенно ему, не было так неловко от произошедшего. Он просто обязан после поблагодарить своего хёна за сегодняшнюю ночь, и все его действия. Чонин даже не представляет, что было бы, разделись они восемь часов назад по другому. Он не представляет, как повели бы себя остальные мемберы в такой ситуации, знает лишь то, что безумно благодарен своему Сынмину. Напрягается, дабы вытолкнуть из себя последние остатки, и, полностью почувствовав опустошение, и перестав ощущать болезненные пульсации внизу пресса, напряженно улыбается уголками губ.       — Малыш, ты закончил? — аккуратно подступаться к нему тот, когда не слышно больше характерных звуков, и не видно струящейся жидкости из члена. Поднимает глаза на младшего, и когда тот слабо кивает, убирает руки от него, и рассматривая содержимое бутылки, закручивает крышку. Она была полна только наполовину, а с учетом того, что она пол-литровая, а до этого его лисенок заполнил такую же пол-литровую полностью, получается он… — Бедняжка. Йен, сколько же ты терпел, раз из тебя за раз вышло почти семьсот миллилитров?       — Давай не будем об этом, пожалуйста, — шепчет Чонин, и приходя в себя, начинает застегивать штаны. Закусывает губу, что бы не застонать от неловкости. Он смотрит на красующееся на паху пятно, и тянет, выскальзывающий из рук, бегунок вверх. Жар тела быстро спадает, и парень начинает мерзнуть, а тонкая футболка не спасает.       — Тогда давай приведем себя в порядок, хорошо? — поставив бутылку в центральную консоль, задает вопрос Ким, и быстро оглядывает и себя и макнэ, пытаясь понять весь «ущерб».       — Хорошо, — повторяет он, и по просьбе старшего, из бардачка, где на данный момент хранились вкусняшки, достает пачку влажных салфеток и передает тому.       Хён достает из пачки несколько салфеток, и часть протягивает своему парню, который отстраненно кивнув, берет их, и начинает приводить себя в порядок. Он первым делом отмывает экран, к которому недавно прикасался и часть которого была влажной; затем вытирая и руки от последствий расслабления младшего. После ставит их в дверь, где уже лежала ещё одна такая, которую он использовал, пока разговаривал с хёнами, и пока его мальчик «втайне» ублажал себя. Наблюдает за тем, как очищается его лисенок, тщательно вытирая остатки грязи, и как меняется его выражение лица, по мере продвижения его руки.       Ян долго трет пятно на промежности, яростно пытаясь убрать его, в итоге делая его лишь больше. Такими темпами он был недалек от того, что бы вообще проделать в штанах дырку. Закончив с этим, но так и не исправив положение, он вытирает руки, салфеткой протирая между каждым пальчиком, словно пытаясь забыть о недавнем инциденте. Вздыхает и снова опускает взгляд вниз, пытаясь не думать о том, что теперь сегодняшний день точно отпечатается не только в его памяти, но ещё и в памяти Сынмина, которому пришлось видеть это все. Парень сожалеет обо всем, но не знает как сказать об этом, потому просто молчит, пытаясь не сорваться на себя же. Отдает кусочки влажной ткани, на одной из которых теперь красовался его биоматериал, своему парню и тот также ставит их в дверь со своей стороны. А после удивляется от просьбы Сынмина, который явно знал что-то, чего не знал сам Чонин.       — Йен, повернись пожалуйста ко мне, — просит он, одной рукой держа влажную салфетку, а другую держа на руле, разглядывая его милое, но красное-перекрасное личико.       — Что такое?       — Лисенок, у тебя тушь потекла, — наклоняет голову немного в бок старший и, не сдерживаясь, мило улыбается, прикрывая рот рукой. И как же Чонин ненавидит эту его привычку закрывать свою улыбку. Как ему больно смотреть на его действия. Они пытались с ней бороться, но каждый раз, только все налаживалось, щеночек снова прикрывал рукой прекрасно белые ряды острых зубов. Чонин вздыхает, и кивает головой, придвигаясь немного ближе к любимому парню, который, к сожалению, улыбался только краешком губ.       Сынмин взглянув на дорогу, и убедившись, что машины проезжать вперед не собираются, разворачивает корпус немного, придвигаясь ближе. Бережно левой рукой за подбородок берет и неожиданно даже для себя, так нежно целует, одними губами прижимаясь. Легкое прикосновение заставляет застыть, обволакивая тело пеленой спокойствия, в перемешку с утихшим возбуждением. Отстраняется, и наблюдая за расцветавшей улыбкой, тронувшей лицо макнэ, начинает стирать остатки легкого макияжа. Собственная эрекция ему все ещё покоя не дает, но сейчас она старается не обращать внимание на свое состояние; пройдет она рано или поздно. А для игр дорога не место, не дай бог что-то случится, ему жить потом жить с угнетениями совести придется. Один раз поиграли, и всё, хватит, его Йена чувствует себя лучше, закончив давно начатое, потому играть в русскую рулетку с судьбой нет необходимости. Он то дотерпит до отеля, ну или в крайнем случае до ближайшей уборной. Проводит салфеткой по щеке, на которой темный развод виднелся, надавливая немного. Фильм все так же продолжает идти, отвлекая немного, но они просто отмотают его назад, потому сейчас к нему можно даже не прислушиваться, пытаясь вникнуть в происходящее.       — Йен, ты прости за то, что воду тебя тогда заставил пить — начинает Ким, аккуратно растирая кожу, и тщательно избавляя её от тонких темных линий. Чувствует вину, за это, если бы не его действия, лисенку наверняка было бы немного легче. Да и просто так молчать, когда на тебя почти давят стены машины, не легко. — Я настаивать-то не должен был, когда ты отказывался. Если бы я знал, если бы ты сказал…       — Сказал?! О таком?! — Вспыхивает, словно спичка облитая бензином, Чонин, глаза расширяя. Он дергается от руки и с недоверием и быстро растущей тревожностью смотрит в глаза старшему, пытаясь понять, не шутит ли он. Как о таком говорить? Никак. О таком нужно забыть, и как можно скорее, записав сегодняшние сутки в календаре в собственной голове, как самый мерзкий день в жизни, и перечеркнуть для уверенности несколько раз. И вообще вырвать и сжечь лист с сегодняшней датой. Смотрит на Сынмина, и, не выдерживая больше взгляда его, головой звучно бьется о подголовник, заставляя себя не закричать. — Минни, я… ты не должен был этого видеть. Этого всего, — он руками неопределенно взмахивает, стараясь говорить медленнее, а не тараторить, как делает сейчас, истошно желая высказаться, пока есть пыл, пытаясь хоть как-то предоставить не то объяснения, не то оправдания своим психозам. — Я не могу на тебя кричать, не могу. Ты меня успокаиваешь, ты терпишь меня и вытираешь мои чертовы слёзы, будто я маленький плаксивый мальчик. Ты в конце-концов, ты… держал бутылку и мой член, пока я мочился чуть ли не под себя как маленький ребенок!..       Чонин чувствует, что он на грани, но все силы уже давно как покинули его, потому он просто закрывает глаза, стараясь не расплакаться. Черт возьми, такими темпами он с ума сойдет в этой машине. Сжимает челюсти, и втягивает сквозь сжатые зубы воздух, понимая, что пусть он говорил не плохие слова а адрес Минни, тон его все равно был слишком груб. Выгибается в кресле, как недавно выгибался, после крышнесносного оргазма, пытаясь выпустить резко появившуюся злость. И ведь злость эта даже не на хёна, не на ситуацию, не на эту чертову поездку, а на себя. За то, что так сейчас капризничает, за то, что так психует, из-за того, что не смог дотерпеть до уборной. За то, что переполнил бутылку, испачкал одежду и машину. Черт, чувство, что он буйный подросток, в котором гормоны и всех видов эмоции льются через все возможные отверстия. Он выдыхает и расслабляет челюсть, сжимая одну руку на бедре: пальцы слабо сдавливают кожу, но этого более, чем достаточно, что бы он снова стал трезво думать.       — Йена, малыш, успокойся. Все хорошо, я понимаю, что ты сконфужен и перенапряжен. А насчет того, что я видел… вот это все, — он повторяет неопределенный жест руками, сделанный Яном пару мгновений назад, как раз в тот момент, когда тот тяжело поворачивает к нему голову. — На этот счет ты не волнуйся. Повторю; все нормально, и я тебя никогда за такое не буду судить, и считать тебя маленьким ребенком только из-за этого тоже не буду. Есть гораздо больше причин, почему ты как маленький ребенок, и чаще всего они гораздо более интересные и запоминающиеся, — шуточно добавляет Сынмин, когда видит, как смятение на лице напротив потихоньку сходит на нет. — Но я бы волновался за тебя, иначе так и останешься ты с потекшей тушью на одной половине. Кстати тебе очень идет.       — Раз мне идет, то может так и оставить? — понимает намек он, и медленно поднимается, садясь в кресле ровно. Спина покалывает, словно он лег на доску из гвоздей, но он не обращает на это внимание, фокусируясь лишь на человеке рядом. Улыбается лишь глазами, а тот улыбается в ответ.       — Можешь, но только как ты потом будешь объяснять это остальным, я понятия не имею. Вряд ли дождь избрал испортить только левую половину твоего макияжа. Кстати о дожде, — у старшего глаза чуть ли не искрятся от веселья, полны любви и нежной игривости. Он поворачивается в сторону своей двери, нажимая пальцем на кнопку, и окно его медленно опускается вниз, принося морозный, даже не смотря на начало осени, ветер. Ким вдыхает, и Ян, наблюдая, как его грудная клетка красиво вздымается вверх под одной лишь футболкой, начинает по настоящему чувствовать холод. Видимо тот наслаждался запахом дождя, и парень сам бы им понаслаждался, но сейчас у него был другой приоритет.       Чонин тянется назад, и под взглядом своего парня, который услышав шуршание со стороны единственного пассажира, повернулся, достает их худи, одна из которых благополучно покоилась на полу все то время, пока продолжались их «игры» и их последствия. Одну из них он кидает старшему на колени, пока быстро забирается в другую, начиная дрожать от холода. Ожидая, когда одежда начнет его согревать, парень смотрит в сторону Сынмина, ожидая, когда тот оденется и он снова сможет положить голову на него. Затем старший поворачивается к Яну, и нежно улыбается, с теплотой разглядывая макнэ.       — Ладно, давай все-таки сотрем этот оригинальный дизайн с твоего лица, - предлагает он, и ерзает на месте немного.       Чонин подается вперед, и дает Киму стереть с себя остатки того, что он не успел стереть до его психоза. Чувствует, как бережно пальцы обвернутые влажной салфеткой касаются его кожи, иногда растирая её. Покончив с левой щекой, пальцы перемещаются на праву сторону, и он сам нежно трется о них щекой. Его парень смеется, и все-таки вытирает остатки до конца. Затем чистой стороной быстро проводит по его губам, стирая остатки горького лака. Убирает салфетку, и поцеловав младшего в лоб, предлагает ему снова переместится на плечо, что тот и делает. Устраивается на пушистом капюшоне, перекинутым через правую сторону. Хён отматывает фильм назад, примерно в то место, после которого происходило то, что у них обоих пока не укладывалось в голове. В какой-то момент в фильме начинается сцена с дождем, и только тогда Ян осознает, что дождь не только там, но ещё и за приоткрытым окном. Он все ещё продолжал нервировать водителей, всех кроме его. Тот любил и дождь и запах дождя, прямо как сам макнэ.       Повторяется жест, и парня снова приятно поглаживают по плечу, изредка что-то тихо шепча. Например то, насколько нереалистично оторвало какому-то персонажу руку во время взрыва. Или то, как очередная гей пара в фильме (которых, к слову очень часто стали пихать куда только можно и нельзя) нереалистично занимается ублажением друг друга. И ведь вроде смотрели то они боевик, но, когда по щелчку пальцев сценариста зрителей перенесли в постель к героям, у лисенка в голове что-то щелкнуло и перемкнуло, а потому рука его начала опасно приближаться к промежности Сынмина. Тот этого не замечал, продолжая гладить его и смотреть фильм и понял это тишь тогда, когда ладонь чужая гладила его пах. Чонин конечно хотел довести его до разрядки, но знал, что Минни ни за что не согласится на такое в машине; все же именно он водитель, потому младший ограничился легкими, но настойчивыми поглаживаниями, на которые его хён реагировал тихими довольными шепотками и развратными и тривиальными обещаниями продолжить их игры позже, когда они наконец прибудут в отель.       Фильм на большом экране продолжает идти, а вместе с ним и оба парня снова погружаются в вымышленную вселенную. Так проходит еще один двух часовой фильм, два звонка от их лидера, бутылка воды и чуть больше пяти километров пробки, которая потихоньку рассасывается, и их машина, так же как и машина остальных их парней проезжает немного вперед, медленно, но верно приближаясь к таможенному посту, через который им придется проехать, прежде чем они наконец то смогут продолжить свободное, стокилометровое в час движение по автомагистрали.