Wake up

Вижу. Наверное, понимаю это не сразу — в какой-то момент осознаю изображение перед своими глазами, и это вызывает странные эмоции. Светло. Исправляю — в сравнении с тем, что было, стало светло. Что было до — непонятно. Странно. Взглядом ощупываю пространство вокруг. Понимаю, что лежу. Окруженный алым атласом подушек и одеял в спальне, смутно знакомой. Дневной свет делает комнату достаточно освещенной, хотя для человеческого глаза тона интерьера могут показаться давящими на психоэмоциональное состояние.       Улавливаю движение в дальнем углу комнаты, и тело меняет положение. Поднимаюсь, чтобы добиться максимально выгодного угла обзора. В движение пришла межкомнатная дверь, за которой находился человек. Предположительный возраст в диапазоне двадцати двух — двадцати шести лет, высокий, темные длинные волосы азиатского типа, миндалевидный разрез глаза с ярко выраженным гемином, светлая кожа — рекомендовано увеличить продолжительность пребывания на открытых пространствах, солнечные ванны и рекреационный отдых, — неформальный внешний вид, свойственный нахождению в домашней среде. На лице признаки эмоционального перенапряжения. Показ…       — Гэгэ уже проснулся? Доброе утро, — фраза полушепотом и усталая улыбка на изможденном лице, а внутри меня что-то ломается. Все тело прошивает разрядом тока, я задыхаюсь, путаясь в скользкой ткани постельного белья срываюсь с места и, чуть не разбившись об пол, бегу, чтобы рухнуть в его руки. Я уверен, со стопроцентной вероятностью уверен, что не знаю его, но та сила, с которой он вжимает меня в свое тело, кажется до безумия нужной и родной. Правильной.       — Я… Я!.. — не могу найти слов. Или их так много, что невозможно начать с чего-то одного.       — Все в порядке, Се Лянь. Ты дома.       Да, верно. Я дома.       Я Се Лянь.

***

      Второй раз я просыпаюсь, когда алая комната погружается в сумерки. На этот раз незнакомец сидит рядом со мной и моментально застает мое пробуждение. Наши взгляды пересекаются, и на моем лице сама собой расползается улыбка. Нарушаю тишину первым, словно не выношу молчания между нами:       — Я отключился, да? Прости меня. Не знаю, что на меня нашло.       Его взгляд становится до ужаса печальным и тоскливым, и он отвечает, будто бы я задал ему немой вопрос:       — Это нормально. Врачи говорили, что такое возможно в первое время. Главное не волнуйся, со временем это пройдет.       — Врачи? Я болен? Это не заразно для вас? — Я искренне переживаю и, оперевшись на руки, пытаюсь отодвинуться на безопасное расстояние от человека, но он мягко касается моего плеча и успокаивает меня:       — Все в порядке, ты не болен. И, пожалуйся, зови меня Саньланом. Мы достаточно близки, чтобы ты не обращался ко мне так отчужденно.       Его слова задевают во мне что-то непонятное и расплывчатое, и внутри становится тоскливо. Очень-очень.       — Хорошо, я постараюсь, Саньлан.       Вновь ложусь на подушки, и пусть переживания внутри меня все еще сильны, придвигаюсь ближе к Саньлану. Немного подумав, обнимаю его одной рукой за талию и чувствую, как мышцы под его кожей, мгновение назад напряжены, расслабляются, и на мою голову опускается его широкая рука, поглаживающая меня ласково. Приятно.       — Но если я не болен, тогда зачем мне нужен врач?       — Я обещаю, что расскажу тебе все завтра. Сейчас тебе стоит отдохнуть.       — Но я ведь только проснулся. Зачем?       — Поверь мне, так надо. Спи, а я буду сторожить твой сон и буду рядом, когда ты проснешься в следующий раз, хорошо?       Его рука зарывается в мои волосы и как-бы невзначай ерошит их. Глаза слипаются, и я чувствую, как проваливаюсь в сон. Мычу что-то согласное и закрываю глаза. Мне некуда спешить.

***

      Как и обещал Саньлан, проснулся я не один. Он ждал меня. И был рядом.       За утренней рутиной, — он учил меня заново тем мелочам, что я так глупо забыл, — он старался как-можно проще объяснить мне, что происходит со мной. И что со мной произошло объяснял тоже, пусть и нехотя.       Несчастный случай. ДТП. Саньлан был за рулем и потерял глаз. Я же в следствии сильного удара получил тяжелую черепно-мозговую травму. И пусть последствия остались минимальными, избежать амнезии мне не удалось. Частичной, как заверял врач. Но было одно но.       — Нейронные связи вряд ли удастся восстановить. А это значит…       — Я не вспомню то, что забыл, верно?       Саньлан сжал губы, будто сдерживал резкую, нестерпимую боль, но вскоре совладал с собой и решительно кивнул:       — Да, не вспомнишь. Но я обещаю, я сделаю все, чтобы создать новые воспоминания взамен утраченных.       — Хорошо, я верю тебе.       Мы были любовниками. То есть не сейчас, в прошлом. До аварии. Сейчас, наверное, нет. Мне сложно понять эту грань, когда да становится нет.       — Нет, нет, подожди, Се Лянь… Не сейчас, не стоит…       Губы Саньлана были красные-красные и очень мокрые. На моем языке застыл их шероховатый, немного соленый привкус. Его руки, упершиеся в мою грудь, судорожно сжимали ткань футболки, и я не мог понять, хочет ли он оттолкнуть меня, или вжать в себя еще сильнее.       — Почему?       — Почему что?       — Почему не стоит?       Мне казалось это логичным и абсолютно правильным. Вчера и позавчера мы смотрели фильмы. И там были влюбленные. Они делали тоже самое, и это было нормальным.       — …так почему нам нельзя делать также?       Щеки Саньлана горели, когда он, запинаясь, объяснял мне вещи, казавшиеся мне тогда глупыми и не имеющими смысла.       — Да, мы любили друг друга. Но сейчас ты не помнишь этого. Поцелуй — это то, что происходит между двумя влюбленными, так они выражают чувства друг к другу.       — Ты меня больше не любишь?       — Гэгэ! — в его взгляде было отчаяние. Мне все еще сложно давалось осознание его эмоций, но я учился понимать их не головой, а чем-то внутри, что не поддавалось описанию. — Нет, конечно нет. Я никогда не смогу прекратить любить тебя. Но ты…       Я смиренно ждал его объяснений. И трудно было сказать, кому сейчас тяжелее — ему, или мне.       — Ты не помнишь. И ты не можешь любить того, кого не помнишь. Не стоит делать что-то только потому, что так «правильно». Делай это тогда, когда захочешь.       — Но ведь ты этого хочешь.       — Хочу. И я дождусь.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Каждый день был похож на предыдущий. Мы просыпались в одной постели, потом принимали душ, — обязательно раздельно, Саньлана очень смутила моя попытка сделать это вместе, и никакие доводы в духе «так мы потратили бы меньше воды» не помогли — готовили завтрак, — то есть он готовил, меня он почему-то напрочь отказывался подпускать к плите, — после чего мы садились и завтракали. И тем не менее, каждый прожитый день неумолимо отличался от предыдущего. Так, например, первую неделю я провалялся в постели, и мой мир ограничивался спальней и ванной комнатой. На следующей неделе Саньлан счёл меня достаточно окрепшим, чтобы я смог осмотреться в его, — нашей, настаивал Саньлан, — квартире. Тогда же я узнал о том, что у Саньлана есть целая комната, посвящённая книгам, что открыло во мне недюженную любовь к чтению. Даже фильмы, которые включал Саньлан вечерами, уступали по уровню произведенного впечатления. Хотя, честно сказать, большего всего меня привлекали виды за окном. Но, увы, внешний мир, каким бы он ни был для меня манящим, все еще оставался далёким и недоступным:       — Твой лечащий врач советовал повременить с выходами в город. Сильное эмоциональное возбуждение может плохо отразиться на твоём состоянии.       Его опасения были мне понятны, и я согласился повременить с этим открытием. Всему свое время. Тем более, куда более интересным, чем мир за окном, книги и фильмы, — а также рисование, складывание карточных домиков, йога, настольные игры, оригами и десятки других различных развлечений, которые мы успели перепробовать вместе, — был для меня сам Саньлан.       Он был моим самыи любимым и интересным хобби.       Казалось, мне нравилось в нем все, и все меня в нем тянуло, влекло и не давало оторваться.       Я любил наблюдать за ним, тихо и безмолвно. Наслаждался его профилем в свете ламп, пока он читал мне «Сон в красном тереме», гладкостью его волос, нежностью его улыбки, всем, до чего мог дотянуться мой жадный взгляд. Я запоминал каждую его черточку, каждую морщинку, и, закрывая глаза, рисовал его портрет в своей памяти — лишь бы не забыть снова.       Мне нравилось учиться понимать его без слов. Его лицо, по началу своей живой мимикой вводившее меня в ступор, со временем стало казаться невероятно искренним и громким, громче сказанных игривым полушепотом слов. Его печаль пряталась в изломе тонких бровей, довольство расползалось по морщинкам у прищуренного глаза, нетерпение оседало в тяжёлом хождении кадыка под тонкой кожей бледной шеи, ошеломление бегало крупными мурашками по изящным предплечиям. И чем больше я смотрел, тем тяжелее было не. Закрыть глаза перед сном, оторвавшись, казалось грехоподобным.       Я наслаждался касаниями. Его или к нему — не было важно. На них подсаживаешься медленно, незаметно, как главные герои подсаживаются на наркотики в завирусившемся сериале. Сначала я воспринимал его прикосновения, как норму. Данность. Как проявление его чувств к тому, кем я был до аварии. Людям свойственно испытывать тягу физической близости к объекту своей романтической привязанности. Но чем больше времени проходило, тем чаще я замечал за собой невзначай оставленное на чужой коже собственное касание. Кисть руки, плечо, спина, щека, макушка — до всего мне хотелось дотянуться, будто без этого я не смогу донести до него самой сути, что внутри меня желает быть им услышанной. И вот я сам тянусь к нему в объятия, дождавшись возвращения с каких-то очень важных дел. Не представляю своего пробуждения без касания губ, замершем на моем обнажённом плече. И сам тянусь к его губам, потому что воспоминания о их вкусе сводят с ума, а не потому, что так делали люди по ту сторону экрана.       Мне кажется, я понимаю, что значит влюбиться. Мне кажется, прошлый я был безумно, по уши влюблён. Я знаю, что я нынешний ничуть не лучше.

***

      Но как бы прекрасна не была золотая клетка, если долго вглядываться в её прутья, замечаешь ржавчину под слоем безумно дорогой, но все-таки краски. Я старался не смотреть, жмуриться и отворачивать голову, вот только в какую сторону не глянь, несовершенство идеальной картинки все больше бросалось в глаза.       Начиналось все ранним утром. А именно, за завтраком. И дело даже не в том, что меня не подпускали к плите, с этой утратой было довольно легко смириться — я даже не помню, каково это, готовить. Дело в том, что я не чувствовал насыщения. Я ел еду — самую обычную еду. И все. У меня не было чувства голода. Я не получал удовлетворения от еды. Прекращал есть рефлекторно — не потому что наелся, а потому что порция закончилась. В этом вроде нет ничего страшного, Саньлан тоже съедает свою порцию и все, вот только в фильмах, что мы смотрели, не раз говорилось об удовлетворении от процесса поедания пищи. Мне было не понять.       Также у меня был ряд некоторых правил, которых стоило придерживаться.       Например, в нашем доме не водилось книг, освещающих современные реали. Было множество произведений классической китайской, японской, корейской, а также европейской литературы. Но автор любой из этих книг умер не ранее столетия назад. Самая свежая книга была родом из далёкого две тысячи восемьдесят третьего. Разумеется, если я хотел почитать что-то новое, Саньлан приносил книгу-ровесницу уже имеющихся в нашем доме.       Запрет распространялся на пользование телевизором в отсутствие Саньлана. И, конечно, у меня не было собственного телефона — доступ в интернет только с его телефона в его присутствии. Это казалось мне глупым и необоснованным, хотя для самого Саньлана причина была весомой и вполне логичной — мой неокрепший ум может пошатнуться, если я увижу что-то шокирующее и травматизирующее. И я бы мог понять этот запрет в первые месяцы нашего совместного пути. Но не спустя полгода.       Также мне все еще нельзя было покидать стены дома. Не помогали никакие уговоры: ни «мне жутко скучно дома», ни «я хочу увидеть что-нибудь новенькое», ни «я хочу свидание, как в том фильме» его не трогали. Хотя, справедливости ради, последний аргумент вызвал у него недюженные душевные метания.       И, конечно, самая странная из всех упомянутых странностей, — конечно, далеко не всех; позволяя себе эту вольность, я забывал множество несостыковывающихся мелочей нашей повседневной рутины, — это раны.       Мои, не заживающие уже больше полугода, раны.       Каждый вечер мы проводили одинаково, из раза в раз повторяя уже заученный алгоритм: Саньлан бережно снимал бинты с моей шеи, обнажая незаживающие шрамы, и обрабатывал их какой-то терпко пахнущей мазью. Никогда. Ни разу. Саньлан не позволил мне сделать это самому. Он строжайше запретил мне прикасаться к этой ране, страшась моей неуклюжести и возможной инфекции, и самостоятельно контролировал весь процесс. Возможно, в этом нет ничего странного. Как-никак, тяжёлые раны требуют должного ухода, чтобы заживление прошло безболезненно. И в этом была самая страшная из возможных проблем.       Мне. Не было. Больно.       Никогда.       Увы, моя неуклюжесть позволила в полной мере осознать этот бредовый на первый взгляд факт. Горячий чай на язык, ладонью о раскаленный вок, мизинцем о ножку кровати, лбом о настенный кухонный шкаф. Много. Очень много возможностей. И ни одной — «успешно».       Моя жизнь напоминала вакуум. Счастливый, наполненный любовью, нежностью и радостью, но вакуум. Не вдохнуть — лёгкие сжимаются судорожно в попытках заполнить пустоту внутри. Тщетно.       Целую моего Саньлана. Улыбаюсь в его горячие, раскрытые губы. Чувствую, как его язык оказывается внутри моего рта, и колени подгибаются. Мне горячо и хочется большего.       Нестерпимо хочется большего.       Сегодня я дойду до конца.

***

      Когда звук дыхания над моим ухом становится размеренно-глубоким, а ресницы Саньлана прекращают трепетать, замирая под тяжестью сна, выпутываюсь из его родных объятий, стараясь двигаться как-никогда аккуратно. Разбросанная на полу одежда становится моим врагом, всеми силами стараясь нарушить мои планы. Я тоже стараюсь изо всех сил. Один — ноль в мою пользу.       В тишине ночи щелчек выключателя в ванной оглушающе-громкий. Замираю. Тишина. Прикрываю за собой дверь, адски-медленно проворачивая дверную ручку. Шаг, второй. Достаю из нижнего ящика под раковиной маленькие ножнички. До сих пор не знаю, зачем они здесь валяются — ни разу не видел, чтобы они пригодились в быту. Но вот настало их время. Узелок сзади шеи слишком тугой, не развязать. Подставляю крохотные лезвия к шее. Выход один.       Резать.       Щелчек, щелчек. Щелчек. Бинт поддаётся туго, но и я не из тех, кто сдаётся быстро. Продолжаю издеваться над тряпкой, медленно, но верно прорезая плетение нитей. Внутри все заводится от волнения. Щелк. Щелк. Щелк.       Щелк.       Вспоротая лента падает к моим ногам.       В моей глотке застревает крик.       Трубки, кабеля и много, очень много разноцветных проводов. Зелёные, жёлтые, красные, синие — они кишат в разрезе на моей шее, изгибаясь и переплетаясь, словно мышечное волокно под нежной кожей. Едва дыша, запускаю пальцы в распахнутое нутро, с ужасом осознавая — скользко. Словно покрыто маслом.       Чтобы не скрипело при движении.

***

      Просыпаюсь от жуткого грохота в ванной. Мне хватает мгновения, чтобы осознать, что Се Ляня нет в кровати. Ещё нескольких — чтобы осознать, что произошло. Бегу на звук и вижу то, что надеялся больше никогда не увидеть.       Глупый, такой глупый. Снова полез туда, куда не стоит. Последний раз его накрыло, когда он увидел в сети репортаж об аварии трехгодичной давности, в которой погиб выдающийся фехтовальщик и национальная гордость Китая.       Аварии, в которой погиб он сам.       Вижу его метания на осколках зеркала и вспоминаю, как тогда в приступе сумасшествия он вскрыл себе ножом горло, не вынося мысли о том, что он больше не человек. Как осознав, что это его не убьёт, рвался нанести себе раны — ещё и ещё.       Тогда, в лаборатории, когда я подписывал документы о копировании нейронных связей и создании био-механического дубликата, мне строго-настрого запретили две вещи: создавать стрессовые условия для андроида и давать ему понять, что теперь он — не человек.       Хрупкий человеческий разум внутри механического тела не может вынести такой муки — быть запертым внутри бездушного куска метала.       Казалось, мой разум тоже сгорал в огне, не видя иного выхода.       Бросаюсь к Се Ляню босым, не чувствуя боли от вспоровших ступни осколков. Прижимаю его к себе — одной рукой его в этом состоянии не удержать. Пальцы дрожат, шарясь в густых, пахнущих мёдом волосах.       Немного, осталось совсем немного.       Нажимаю на нежное темя, и механизированное тело обмякает в моих руках. Принудительная перезагрузка. Оседаю на пол, крепко прижимая к себе своего Се Ляня. В голове проскакивает горькая мысль — в первый раз было тяжелее.       Скольжу рукой ниже, к стыку черепа и позвоночника: маленькая кнопка, не нажмёшь пальцем со всей силы — не почувствуешь. Аварийная перезагрузка системы. Модель вернётся к заводским настройкам. Зажимаю кнопку, про себя начиная обратный отсчёт — всего 15 секунд, и мы начнём все сначала.       Один.       Два.       Три.       Четыре.       Пять.       Нужно будет выкинуть все зеркала. Ножи, ножницы, любой режущий предмет. Что еще могло меня подвести?       Шесть.       Семь.       Восемь.       Девять.       Десять.       Возможно, стоит избавиться от книг. И телевизора. И лучше прекратить пользоваться телефоном. Во рту стало горько и кисло — лишать его таких малых радостей было физически больно.       Одиннадцать.       Двенадцать.       Тринадцать.       Четырнадцать.       Лишаться его было ещё больнее.       Пятнадцать.

***

      Вижу. Наверное, понимаю это не сразу — в какой-то момент осознаю изображение перед своими глазами, и это вызывает странные эмоции. Светло. Исправляю — в сравнении с тем, что было, стало светло. Что было до — непонятно. Странно. Взглядом ощупываю пространство вокруг. Понимаю, что лежу. Окруженный алым атласом подушек и одеял в спальне, смутно знакомой. Дневной свет делает комнату достаточно освещенной, хотя для человеческого глаза тона интерьера могут показаться давящими на психоэмоциональное состояние.       Улавливаю движение в дальнем углу комнаты, и тело меняет положение. Поднимаюсь, чтобы добиться максимально выгодного угла обзора. В движение пришла межкомнатная дверь, за которой находился человек. Предположительный возраст в диапазоне двадцати двух — двадцати шести лет, высокий, темные длинные волосы азиатского типа, миндалевидный разрез глаза с ярко выраженным гемином, светлая кожа — рекомендовано увеличить продолжительность пребывания на открытых пространствах, солнечные ванны и рекреационный отдых, — неформальный внешний вид, свойственный нахождению в домашней среде. На лице признаки эмоционального перенапряжения. Показ…       — Гэгэ уже проснулся? Доброе утро, — фраза полушепотом и усталая улыбка на изможденном лице.       Внутри меня что-то ломается.