Постоянный клиент

Чёрная машина припарковывается возле подъезда Авантюрина. Салон приятно пахнет искусственной кожей и ненавязчивым освежителем воздуха с чайными нотами, сквозь тонированные окна пробивается слабое свечение мигающего уличного фонаря. Радио тихонько гудит какие-то трендовые песни, но за шумом помех разобрать их было почти нереально. Вся эта атмосфера была настолько успокаивающей, что Авантюрин сам не заметил, как разнежился и заснул, оперевшись лбом о стекло. Разбудило его лёгкое, почти невесомое касание до плеча. — Приехали, — Бутхилл подождал немного, пока Авантюрин придёт в себя, а затем кивнул на бардачок. — Дай мне оттуда ручку и бумагу. Протирая заспанные глаза кулаком, он полез на поиски. В бардачке, как следует из названия, царит самый настоящий хаос: он гремит от каждого движения одинокими старыми гильзами и собравшими на себя всю грязь мира леденцами в цветастых упаковках, несколько причудливых девайсов со старомодными светодиодами мигают, стоит их слегка задеть, а в самом дальнем углу притаился пистолет. Авантюрин с трудом выискал среди всего этого хлама блокнот с ручкой и передал Бутхиллу, а сам принялся с интересом изучать гаджеты. Все они, как на подбор, выглядят невзрачными и древними: малюсенькие кирпичики то с мигалками, то без них, какие-то с кнопочками, какие-то без. Авантюрин впервые что-то подобное видит, но одного взгляда достаточно, чтобы быть уверенным: их бы наверняка приняли в какой-нибудь музей допотопной техники за приличную сумму. — Это что за коллекция? — с искренним недоумением вопрошает он, потряхивая одно из устройств у уха. Оно откликается слабым треском, похожим на тот, с которым пересыпаются шальные пещинки в наручных часах после дня на пляже. — А? — Бутхилл кидает ему быстрый взгляд, пока затыкает за ухо колпачок от ручки. — А, это. Трекеры всякие, флешки, диктофон там где-то завалялся… Поосторожнее с ними, кстати. Если не туда нажмешь, можешь настройки скинуть, — с этими словами он отворачивается и принимается небрежно записывать что-то на листочке. Авантюрин слегка ежится, откладывая девайс в сторону. Можно сказать, чьи-то личные границы только что в руке подержал, как безделушку какую-то… Наверное, он предпочтет просто притвориться, что последней минуты не было. Вместо размышлений он обращает внимание на жесты собеседника. — О, ты левша? — спрашивает он спустя несколько секунд внимательной слежки за тем, как размашистые загогулины покрывают жёлтую бумажку. — По принуждению, — собеседник шевелит пальцами железной руки. — Она слишком грубая для мелкой моторики. Зато не устает, не болит и не чувствует отдачи от оружия — очень удобно. Авантюрин не сдерживается. Его «внутренняя Топаз» вылезает наружу, заставляя перехватить металлическую ладонь и начать изучать каждый шарнир и пластину. Спаяна она немного неопрятно, местами видны вмятины от шальных пуль, но сомнений нет — перед ним, определённо, последнее слово в кибернетике. Рука гладкая, без единой зазубрины и острого края, пальцы тонкие и даже почти аккуратные, шарниры податливые. Изнутри едва заметно проглядывается сияние светодиодов — настолько неприметное, что Авантюрин впервые его видит, пусть и сталкивался раньше с протезом и вплотную, и в темноте. — И чего, вообще ничего ею не чувствуешь? — Не, — хмыкает Бутхилл. — Методом проб и ошибок пришлось изучать её пределы, — эти слова заставляют Авантюрина дернуться от внезапно вылезших на кожу прохладных мурашек. Страшно представить, как именно выглядели эти «пробы и ошибки». Хитман между тем протягивает ему бумажку с номером. — Вот. Не выходи завтра, дай Алмазу понять, что ты серьёзен. Если будет сильно доёбывать — позвони на этот номер. Скажи, что тебе нужна генеральная уборка квартиры на сорок семь квадратных метров. И обязательно попроси взять с собой пылесос «Puzzi» DC-220. Это я тебе написал. А последнюю часть придется запомнить: когда спросят, сколько в квартире ковров, назови любую сумму и добавь, что один висит на стене. Это очень важно. Авантюрин морщит нос, пытаясь удержать в памяти каждую деталь. — Это что, какой-то секретный шифр? — околокапризно спрашивает он, будто речь идет о заучивании стиха в школе. — Он самый, — усмехается Бутхилл. — Они сами со мной свяжутся, и я приеду к тебе, как только смогу. Что ж. Это стремно. До чертиков, мать их, стремно. И почему у него есть ощущение, что «количество ковров» не имеет значения лишь для него одного? Проехали… Чем дольше он об этом размышляет, тем больше ему становится не по себе. — А куда я дозвонюсь-то хоть? — В «Страну Пузырей». Можешь считать их чем-то вроде моей «крыши». «Страна Пузырей»… Знакомое что-то как будто бы. Только Авантюрин настолько устал, что никак не может вспомнить, где о ней слышал. Он широко зевает. Похер. Потом свежей головой об этом подумает. А пока он строит устало-игривую моську, разряжая обстановку для них обоих перед прощанием. — То есть никакого мурчания в трубку перед сном мне не светит? — А что, хочется? — посмеивается Бутхилл. — Может быть чуть позже, — Авантюрин легонько щёлкает его по носу с тёплой улыбкой и выбирается из машины.

…

«Покажи ему, что ты серьёзен» — легко сказать. Хотя и сделать, наверное, тоже легко, но только для Бутхилла, который до зубов обвешан оружием и стукнут головой настолько сильно, что из неё со свистом вылетел инстинкт самосохранения. Авантюрину же неимоверных усилий стоило не пойти на работу на следующий день. Он шугался каждого шороха, почти не отходил от окна, из которого одним глазком мониторил происходящее на улице и безостановочно вертел в руках телефон от нервов. Но, к привеликому облегчению, к нему домой не нагрянули прихвостни Алмаза ни под вечер, ни с утра — даже обидно стало, что потратил весь выходной на нервы и так и не отдохнул. Поэтому на следующий день было принято стратегическое решение выбраться в Золотой миг, чтобы не изводить изъеденное термитами паранойи сознание и дальше. Он причесался, оделся — хотел сначала напялить ту самую изумрудную рубашку, но передумал — мало ли, кто его может узнать, выцепил Топаз и, чуть ли не крестясь и читая молитвы, вышел из квартиры. До остановки он шёл максимально непривычной, обходной дорогой. Сигонийские дворики встречали фирменным радушием: тут и там валялись тела, отличные от мёртвых лишь периодическим подёргиванием конечностей, закладки под трубами и скамьями было видно невооружённым глазом, переплетения старых, оборванных проводов с новыми почти не пропускали свет, скрывая вышеперечисленное безобразие от взгляда богов. И Авантюрину было некомфортно в этой среде — не вопреки, а как раз потому что он тут вырос и наизусть знал все «случайные» события и процент их появления в игре под названием «выживание в Сигонии». Но наткнуться на Алмаза казалось ещё страшнее. Поэтому он выполз на остановку из подворотни, как крыса из канализационного люка — оглядываясь и пряча лицо под капюшоном и семеня своими лапками как можно поспешнее. В автобусе лишний раз не поднимал глаза, уткнулся в телефон и включил в наушниках музыку на всю громкость, чтобы доходчиво показать окружающим: не трогайте меня. Топаз, ждавшая его на остановке в Золотом миге, даже не узнала его сначала и отшатнулась, но в итоге вынесла утешительный вердикт: — Правильно делаешь, — кивнула она, когда Авантюрин объяснил ситуацию. — Давно пора показать Алмазу его место. Судя по её рассказу, вчера последний действительно был в ярости, когда обнаружил, что не сможет открыть бар — Авантюрин оказался куда ценнее, чем сам мог себе представить. Без него заведение буквально не могло существовать, все причастные сыпались, как домино. Это придавало небывалой уверенности: Алмаз действительно рвал и метал, но так ничего и не сделал, что заставляло лишь сильнее проникнуться уважением к Бутхиллу и поблагодарить судьбу за то, что не попал на его плохую сторону. И вот теперь они топчут лестничную площадку перед дверями Миры в нерешительности. Авантюрин, подобно спортсмену перед матчем, переминается с ноги на ногу, который раз расправляет плечи, прочищает горло. Разве что вслух не репетирует то, что скажет — перед Топаз было бы совсем неловко. Последняя стоит тут же, оперевшись бёдрами на перила. Свою куртку она перекинула через руку — запарилась, пока ждала действий от Авантюрина, её белые волосы, забранные в два милейших коротеньких хвостика, распушились на концах, и теперь были похожи на неопрятные кисточки. — Может, ещё погуляем? — вопрошает она. Предлагает не из раздражения, она просто искренне беспокоится за состояние Авантюрина — тот чуть ли не зубами стучит, настолько нервничает. — Если выйдем, то назад уже не зайдём, — с решимостью в голосе отвечает Авантюрин, и это чистейшая правда. Ему неимоверных усилий стоило пойти наконец на встречу с сестрой — всё естество противилось и съёживалось от одной лишь мысли, но более удачного момента ему не представится. Так что либо сейчас, либо никогда — совесть съест его заживо за трусость. Топаз тихонечко вздыхает. — Я не верю, что твоя сестра настолько страшная. Авантюрин нервно хихикает. Бояться в этой ситуации действительно надо не Миры, а собственной совести, которая беспрестанно гложет изнутри за каждую минуту нерешительности. Но и зайти страшно — придётся объяснять, почему пропал, где был, что делал… Придётся топить во лжи человека, которому меньше всего хочется врать. Наконец он собирается с силами. Всё, хватит. Всё, что ему нужно сделать — это позвонить в дверь, а он панику разводит такую, будто на войну уходит. Аж самому с себя противно. За последнее время он видел столько дерьма, что очковать перед встречей с сестрой кажется банально нелогичным и тупым. — Топаз, — он хмурится. — Скажи мне, что я ссыкло. — Чего? — девушка непонимающе посмеивается. — Скажи, что я бесхребетная слизь, и ты больше не будешь со мной общаться. — Ты ёбу дал? — она подходит чуть ближе и хлопает по плечу. — Давай я просто сама позвоню. — Не надо… — Надо, — ухмыляется девушка. Она отталкивает Авантюрина от себя и уверенной походкой направляется к двери. — Как там её зовут? Мира? — она уже тянет руку к кнопке. — Не-не-не! — Авантюрин кидается к ней так резко, будто кнопка на самом деле отвечает за запуск ядерных ракет, и от того, нажмёт ли Топаз на неё, зависит судьба мира. — Не нажимай! — он хватает подругу за запястье. — Тогда сделай это сам, мать твою! — Топаз строит грозное выражение лица, а сама хихикает через слово. — Я даю тебе три секунды! Две! Одну! — Агх! — Авантюрин отчаянно пытается перехватить её руки, тянущиеся к звонку. — Господи, ну вам что, улицы мало, что ли?! — в дверном замке звонко щёлкает ключ, оба замирают, ошарашенные. — Если вы сейчас же не перестанете орать возле моей двери, я вас обоих!.. — Мира замирает, как вкопанная, стоит ей взглянуть на гостей, — …пришью. Они молча смотрят друг на друга секунд десять, не в силах проронить ни слова. Мира одета в замызганную клетчатую пижаму, её волосы собраны в растрёпанную косу, которая спадает с плеча и щекочет кончиком проколотый пупок. На её лице застыло выражение искреннего возмущения, которое не в силах скрыть даже гель-маска, неопрятными комками лежащая на коже. — Вот теперь… — выдыхает она тихо, — реально пришью. Одним быстрым движением она хватает Авантюрина за нос и затаскивает в квартиру под его жалобные взвизги. Топаз глядит на это всё округлившимися в удивлении глазами. — Видишь эту маску? — Мира тыкает на своё лицо, пока тянет брата мимо двери. — Она от морщин! Потому что я, блять, постарела от того, насколько переживала за твою тупую жопу! Сейчас ты встанешь на колени и будешь биться бо́шкой в пол, объясняя, где был, что делал и почему не отвечал! Авантюрин лишь тихонечко пищит, но покорно следует за сестрой — нос всё ещё не до конца прошёл, и этот жест, пусть и заслуженный, приносит куда больше дискомфорта, чем Мира может себе представить. Конечно, она не стала бы выкидывать подобное, если б знала, но… некоторые вещи лучше оставить в тайне ради её же блага. — Заходи, не стесняйся, — она переключается на доброжелательность по щелчку пальцев, когда обращается к застывшей в дверях Топаз. — Я его не убью, обещаю, — очаровательно улыбается. — Просто очень сильно покалечу. Топаз в ответ посмеивается. Ей, кажется, забавно за этим наблюдать. Да Авантюрин и сам едва ли не ржёт сквозь боль. Разумеется, сестра до безумия рада его видеть и лишь номинально наказывает, так, для проформы. Через пару минут они уже будут друг у друга в объятиях, слёзно извиняясь и наперебой рассказывая, как друг по другу скучали. — Ну! — Мира упирает руки в бока. — Оправдывайся! Авантюрин строит виноватые глазки и складывает руки в молитвенном жесте. — Прости меня, — выглядит он, наверное, нелепо и даже карикатурно, но говорит настолько искренне, насколько способен. — Я придурок. — Не убедил, — язвительно цедит Мира, вздёргивая нос. Он вздыхает. — Мне правда жаль… Я должен был хотя бы поставить в известность, что не помер… — О, я знала, что не помер, — она щурит глаза. — Я ж вижу, что ты в сеть заходишь, — Авантюрин отвечает на это лишь подавленным вздохом. Всё было именно так — у него не было желания исчезать или шифроваться, он просто… не был готов. — Думала, ты нашёл себе новую сестру — получше, покрасивее, подобрее, — она кивает на Топаз. — Нет, конечно нет! — спешит реабилитироваться Авантюрин. — Я просто… — он мешкает. Разумеется, он разработал аж несколько версий того, что скажет, но под испепеляющим взглядом Миры все варианты начали казаться тупыми и неправдоподобными. Наверное, лучше будет просто сказать правду. Он вздыхает. — Я просто на такое дно опустился за эту осень… Боялся показаться тебе на глаза. — Какавача… — во взгляде девушки промелькивает сочувствие, но оно быстро сменяется предыдущей решимостью. — Это дебилизм. Ты знаешь, я бы никогда не отказалась от тебя. Даже если бы ты человека грохнул, я бы до конца пыталась отстоять твою невиновность в суде. Авантюрин лишь тихо крякает. Метко же она попала. Мира между тем распахивает руки для объятий: — Ты — моя единственная семья, — она загребает брата в тёплые обнимашки. — Запомни: я не отвернусь от тебя ни за что на свете. В её руках спокойно и уютно, и Авантюрин не выдерживает — с тихим всхлипом утыкается в её плечо, прижимает девушку к себе. Та нежно гладит его волосы, похлопывает по спине, по-матерински чмокает в макушку. Топаз издаёт умилённое «авв», глядя на это. Немного неловко вот так расклеиваться в её присутствии, но она, судя по выражению лица, совершенно не смущена. Как раз наоборот — наблюдает за этой сценой не мигая, точно за сериалом, и чуть ли не прижимает руки к груди, как старомодная дама при виде своего возлюбленного. В какой-то мере хочется разреветься навзрыд, рассказать всё, что произошло, исповедаться и покаяться во всём содеянном… Но всё-таки ещё не время и не место. Всё это можно сделать постепенно, шаг за шагом. А пока ему достаточно просто того, что он смог взглянуть ей в глаза. — Извини, что тебе пришлось наблюдать весь этот цирк, — посмеивается Мира, обращаясь к Топаз, но всё ещё не выпуская брата из своей хватки. — О, всё в порядке! — та машет ладонями перед собой. — Я рада, что всё так хорошо кончилось! — Тебя как зовут? — Елена, — широко улыбается Топаз. — Можно просто Лена.

…

— Ой, время вы, конечно, такое себе выбрали… — Мира ни секунды не может усидеть на месте. Брата она запрягла сделать им троим кофе — сама не успевает. Она беспорядочно бегает из одной комнаты в другую, забывает, зачем пришла, и бежит обратно, только чтобы вспомнить на полпути. — Мне через полчаса уже надо быть на концерте, а я ещё даже не накрасилась. — О, где играешь? — Авантюрин чуть ли не всовывает ей в руки кружку с эспрессо, и она глотает напиток быстро, как шот, чтобы сморщиться и вновь вернуться к поспешным сборам. — В «Большом», — на её лице играет горделивая улыбка. — О-о, поздравляю! — колкое жало обиды больно вонзается в сердце. Всего на секунду, но очень ощутимо — это он должен был играть с ней на большой сцене под взглядами сотен глаз. Но всё же по большей части он рад за Миру. Просто обидно, что их детская мечта была раздавлена гусеницами танка с громадной надписью «Алмаз» на боку. — Во-от, а ты не верил! А я, между прочим, претендую на позицию первой скрипки! — она изо всех сил старается подавить рвущуюся наружу самодовольную улыбку, пока красит губы. — Осталось только к этому старому дебилу подмазаться… — К какому старому дебилу? — Топаз нагрузили глажкой концертного платья, и теперь она участвует в беседе через раз — из коридора плохо слышно происходящее в спальне, и поэтому свои вопросы ей приходится чуть ли не выкрикивать. Мира громко вздыхает. Ей явно не нравится эта тема, но смысла умалчивать о ней нет. — Ну… — она собирается с мыслями. — Распорядитель нашего оркестра… Владимир Богомил — так его зовут. Может быть, слышал. Авантюрин хмыкает. Как же, слышал… Мало того, что знал этого мужчину ещё в студенческие годы, — его имя не раз произносили преподы с таким благоговением, что чуть ли не в обморок падали — так ещё и был одним из постоянных в «Кандалах». Пил всегда «ОрОрат» кофейный, принципиально отказывался от табака и брал «Тарт с лососем». Клиентом он, может быть, был и неплохим — никогда не напивался до блёвыча, не устраивал разборки и не орал, но вот как человек производил на Авантюрина впечатление конченого мудака. Он был надменный, сосредоточенный на себе и до неприличия уверенный в собственной важности. Он ходил по бару с личиной короля прайда, чаевых почти не оставлял и закатывал глаза, если Авантюрин не выполнял его заказ сиюминутно. — Знакомое имя. — Ну вот… Когда я пришла, мне сразу сказали: если хочешь пробиться на ведущую роль, придётся поработать. В основном языком- Ау! Авантюрин настолько был возмущён этой информацией, что случайно дёрнул расчёской колтун в её длинных пшеничного цвета волосах. — Извини, пожалуйста, — коротко просит он, пока пальцы с остервенением сжимают рукоятку. — Этот урод домогается до тебя, что ли? Сестра мотает головой. — Нет. По крайней мере, я так не думаю, — она тихонечко вздыхает. — Но жопу ему лизать приходится конкретно. Задаривать конфетами и коньяком после концертов, целовать руки… Если он просит остаться, чтобы лично послушать твою игру — ты остаёшься. Не важно, сколько времени и устал ли ты, ты должен повиноваться. Больным тоже спуску не даёт — сказал играть, значит, ты закидываешься «Нурофеном» до беспамятства и играешь. В общем, человек не в своём веку родился. Ему бы во времена до отмены рабства. Авантюрин гладит её по голове. Как же он понимает… — У нас начальник такой же, — Топаз вырастает рядом. В её руках осторожно сложенное шёлковое платье. — До сих пор А… — она запинается на мгновение, — …Какавача работал без выходных. Причём в ночь. Разумеется, сестра не могла не спросить о том, кем они с Топаз приходятся друг другу. Благо заранее уже было обговорено, что они представятся коллегами: Авантюрин — бармен, а Топаз — официантка, так что даже почти врать не пришлось. Но называть друг друга настоящими именами всё ещё было непривычно, даже язык отказывался вовремя вставать в правильную позицию. — Эх ты… — Мира откидывает голову, опираясь на живот брата затылком. — Я бы наругала за то, что не бережёшь себя, но сейчас я совершенно такая же… Душу бы продала за то, чтобы сегодня после концерта сводить вас куда-нибудь поужинать, но… — она морщится. — Владимир уже пригласил меня. И я не имею права отказаться. — Пригласил типа как… — Авантюрин корчит брезгливое выражение лица, — на свидание? — Я уже ничего не знаю! — раздосадованная, она бьёт по столу ладонями, прежде чем встать и принять из рук Топаз платье. — Очень надеюсь, что это будет просто поздравительный ужин в честь повышения или что-то такое. — Может, с тобой сходить? — вызывается Авантюрин. Топаз легонько пихает его локтем — идея и правда просто ужасная, но очень уж ему не хочется оставлять сестру в трухлявых лапах этого подозрительного старикашки. — Нет, — сестра мотает головой, — Мне и гостевые билеты-то вам давать не стоило по-хорошему. — Почему? — удивлённо моргает Авантюрин. — Сегодня концерт с арфой, — Мира виновато смотрит в пол. — Тува будет играть.

…

Авантюрину с Топаз достались места на балкончике по правую сторону от сцены. Пусть из-за позднего приглашения билеты и остались только на третий ряд, но зато они никому не помешают, если захотят встать и посмотреть на сцену получше. Концерт вот-вот должен начаться, оркестр уже вовсю настраивается. Гудение духовых и звонкое попискивание смычковых ласкает Авантюрину уши, и он на мгновение прикрывает глаза, растворяясь в этом блаженстве. Какие же эти звуки родные… Он бы всё отдал, чтобы сейчас оказаться там, на сцене. Пробежаться глазами по нотному листу, погладить бугорки клавиш пальцами, надеть фрак… И стать одним с музыкой, с артистами, с сестрой. Но приколистка-судьба распорядилась так, что они с Топаз сидят в уголочке, спрятанные от глаз людей и выглядящие совершенно неподобающе: на нём чёрная мятая худи с потрескавшимся от старости принтом, древние пыльные берцы, шнурки на которых вот-вот порвутся. Топаз, признаться, выглядит чуть приличнее: она распустила волосы, чуть подкрасила глаза одолжённой у Миры тушью. Её плотные джинсы и синяя футболка поверх рубашки выглядят пусть и не нарядно, но по крайней мере не так по-нищеёбски, как его прикид. Но, если честно, всё это не важно… Он просто рад снова быть здесь. Снова дышать лёгкими нотами дерева в воздухе и сжимать пальцами бархатные рукоятки сидений. Прямо как тогда, когда всё было хорошо… — Смотри, арфистка! — шёпотом окликивает его Топаз, указывая пальцем на сцену. — Она же твоя бывшая, я правильно поняла? Наверное, не стоило этого делать, но Авантюрин всё равно не удерживается. Он привстаёт с места, чтобы взглянуть получше, и чуть не ахает вслух: на сцену и правда выходит Тува. Она обворожительно улыбается аудитории, её волосы сильно отросли и теперь светлым водопадом спадают по спине, жмутся между хрупкими лопатками и чуть завиваются на концах. Она одета в белое платье, похожее на те, в каких обычно изображают греческих богинь: невесомое, воздушное, оно изящно развивается при ходьбе, золотой пояс на талии ненавязчиво поблёскивает в свете ламп. Весь её силуэт такой элегантный и утончённый, точно она сошла с позолоченных страниц книги мифов. Она почти слишком хороша, чтобы на неё могли смотреть жалкие смертные. — Красивая… — выдыхает Топаз. — Очень красивая, — отзывается Авантюрин с тоской в голосе. Разумеется, он уже и не надеется вернуть её. Да и не хочет, наверное… Просто она напоминает о том времени, когда было проще, приятнее и спокойнее. Когда казалось, что всё налаживается. Когда были надежды и амбиции. Тува кидает быстрый взгляд на балкончик, и Авантюрину даже кажется, что их глаза на мгновение встречаются. Он спешит сесть назад и прячет свой взгляд в коленях. Нет, всё-таки он вряд ли ещё её любит. Сердце скорее отзывается болью на воспоминания о том, насколько было тепло и беззаботно… и как всё это кончилось. Авантюрин поджимает губы. Закончилось у них всё и правда отвратительно — от одного воспоминания о расставании по позвоночнику пробегает холодок. Но это всё уже в прошлом… Сейчас Тува успешна, свежа и неотразима, и это всё, чего Авантюрин когда-либо желал. Чтобы все его близкие были счастливы. Жаль только, что себя из этой картины пришлось силой выписать. Свет понемногу начинает гаснуть. Музыканты заняли свои места и теперь терпеливо ожидают, когда объявят программу. Авантюрин улавливает тихие вдохи духовиков со сцены и сам вдыхает в том же ритме, что и они. Чёрт. Это могла быть его жизнь, если бы не куча витиеватых корней плохих решений, об которые он подряд запнулся, пока шёл по тропинке жизни. Музыка стартует мягко, нежненько — как и ожидалось от Моцарта. Ни один концерт с арфой не обходится без его нетленочки в до мажоре. Забавно получилось, что Авантюрин был полностью солидарен в отношении этого произведения с его автором — флейта никогда не вызывала в нём особых эмоций, да и сами по себе концерты Моцарта он не переваривал, будучи пианистом. Слишком уж, по его мнению, композитору не хватало глубины, его произведения для фортепиано казались чем-то репетитивным и состоящим из одних и тех же альбертиевых басов, трелей и арпеджио, припорошенных лёгкими мелодиями. Это тебе не Шопен, заботливо берущий тебя за руку и ведущий от первых аккордов к сложнейшим испытаниям техники и таланта. У которого даже простейшие прелюдии звучат проникновенно и искренне, в отличие от Моцартской напускной лёгкости и беззаботности. Но вот Тува этот концерт обожала. Даже не так — боготворила. Оно и справедливо — для арфистов он был настоящей проверкой на прочность, которая определяла, способен ли человек вытягивать соло. Тува репетировала его день и ночь еще будучи третьекурсницей, заигрывала до вмятин в пальцах и могла исполнить даже с завязанными глазами и ушами. И всё равно каждая попытка заканчивалась обречёнными вздохами и комментариями в духе: «Недостаточно хорошо. Я могу лучше.» Поэтому сейчас особенно приятно наблюдать за тем, как она, выпрямив спину и грациозно перебирая пальцами, исполняет партию своей мечты на глазах у сотен зрителей. Авантюрин невольно расплывается в блаженной улыбке: как же это всё-таки красиво. Её выражение лица почти расслабленное, пальцы резво бегают по струнам с прицельной точностью. Они извлекают звонкие, игривые ноты из инструмента, звучат подобно первым пташкам на рассвете и тонут в акустике зала, едва коснувшись уха. Будто лёгкий поцелуй от возлюбленного или дуновение весеннего ветерка — неуловимые и мимолетные, форшлаги кружатся по залу, как маленькие феи. Они касаются присутствующих своими маленькими ручками, щекочут щёки и волосы крылышками и тут же упархивают, стоит моргнуть. Мира тут же, среди скрипачей. Сегодня её роль далека от ведущей, но она всё равно выглядит максимально собранной и погружённой в процесс. Гибкие пальцы бегают по грифу взад-вперёд, извлекают вибрато с выверенной точностью. Авантюрин смотрит на них обеих заворожённо, практически не дыша. Сейчас он весь растворился в этом благостном звучании и превратился в слух. Он легонько дёргает пальцами, будто подыгрывая на невидимой клавиатуре, и сполна отдаётся этому опыту. Переживания, метания и моральные мучения — всё потом. Сейчас он просто хочет насладиться музыкой.

…

С неба на кончик сигареты приземляется пухленькая снежинка и тут же тает, оставляя после себя влажное пятно на белой бумаге. Авантюрин вглядывается в ночное небо, пытаясь разглядеть там хоть что-то, помимо засвеченных огнями города облаков, но у него не выходит. В конце концов Золотой Миг настолько яркий по одной причине — он должен сиять, чтобы за его блеском не было заметно кромешной темени Сигонии. Он выдыхает изо рта облачко дыма и поёживается. Топаз потеряла свой номерок и теперь носилась как угорелая, изучая каждый уголок уже закрывающегося театра. Он же вышел попрощаться с Мирой, пока её не забрал Владимир. Они тепло обнялись на прощание, поцеловались в щёки. Авантюрин пообещал больше не пропадать, а Мира — что в ближайшее время организует им семейный ужин. Лёгкая улыбка поддевает губы Авантюрина. Обидно, конечно, что сегодняшняя встреча получилась настолько короткой, но так, наверное, даже лучше. Не пришлось отвечать на слишком большое количество каверзных вопросов, отчаянно глушить совесть веслом после каждой лжи, да и в целом лучше начинать с малого. Впереди у него ещё много времени и на признания, и на извинения. — А я с самого начала знала, что это ты! — раздаётся откуда-то сбоку. Авантюрин нервно вздрагивает — и почему последнее время в его жизни стало так много неожиданных появлений? Тува стоит чуть поодаль, на её пушистую шапку ложатся всё новые и новые снежинки. — Это я, — чуть улыбается Авантюрин. Сердце пропускает удар. Они так ни разу и не говорили после расставания, и теперь воссоединение ощущается каким-то лишним и неполноценным. Однако уже поздно и бессмысленно что-то объяснять и оправдываться. Теперь они друг для друга лишь тени прошлого. — Я сначала подумала, что мне показалось, когда я увидела тебя на балконе, — по обыкновению начинает тараторить девушка, когда подходит ближе. Её аккуратные руки в белоснежных перчатках тянутся к его собственным, закрывают в замочек и приветственно качают. — Мира мне говорила, что ты куда-то запропастился. Говорила, что совершенно не выходишь на связь. Мы даже думали, что ты, может быть, решил на поиски матери податься… Поэтому я так удивилась, когда заметила тебя. Вот уж где, а на концерте точно не ожидала твоего появления! Авантюрин даже слова вставить не может, настолько быстро его заваливают информацией. Тува всегда была такая — бойкая, говорливая и, наверное, даже излишне тактильная. Но он и сам никогда за словом в карман не лез, просто последнее время как-то слишком сильно загасился… А вот во время учёбы они были неостановимым тандемом из двух громких, хаотичных сгустков энергии, которым преподаватели даже задавать вопросы боялись — их бы тут же огорошили тысячей слов в ответ. — Так и было. Но сегодня я осмелел. — Это хорошо! Приходи почаще! И… — она шутливо надувает губы, — в следующий раз хоть букетик с собой захвати — по крайней мере этого моя игра заслуживает! — Твоя игра была просто волшебной, — зубы блестят в широкой, очаровательной улыбке. — Я просто даже не знал, что попаду на концерт сегодня. — Ме, — она строит недовольную моську. — Я всё ещё могу лучше. Авантюрин легонько щёлкает девушку по лбу. — Будешь так говорить — никаких цветов не принесу. Оба чуть посмеиваются. Какое-то время они стоят молча, вглядываясь в лица друг друга. Зелёные глаза Тувы изучают его с какой-то глубоко забитой в душу тоской, скользят по чертам и одежде, оценивают движения и мимику. Авантюрин же просто рад вновь вот так близко взглянуть на неё: сегодня получился какой-то день давно забытых встреч и переворачивания незавершённых страниц. — Как ты за эти три года? — Авантюрин решает наконец разорвать порочный круг молчания. — Потихоньку, — она улыбается кончиками губ, левая рука нервно сжимает запястье правой. Видимо, до неё наконец дошла вся неловкость этой ситуации. — Карьера, как видишь, пошла в гору… Собаку вот завела. — Ого! И как назвала? Что за порода? Девушка виновато опускает глаза. Выглядит сейчас, как подросток, оправдывающийся перед родителями за перегар, и это почему-то очень забавно. — Шпиц. Обычно я называю его своим Мышонком… Авантюрин заходится прерывистым тихим смехом. Какая прелесть, именно так она когда-то ласково величала его. В основном это обращение было шутливым, но за ним скрывалась вся нежность, которая только была в Туве. — Прогуляемся немного? — девушка кивает в сторону улицы. — Только если совсем недалеко. Я подругу жду. Назойливый снег лезет в экран и мешает писать. Он, будто с издёвкой, нажимает на буквы с бо́льшей лёгкостью, чем Авантюрину удаётся пальцами, и поэтому сообщение для Топаз выходит какой-то абсолютно несуразной бессмыслицей. Спустя где-то минуту молчаливой войны с телефоном отправить что-то более-менее адекватное всё же удаётся, и Авантюрин обращает своё внимание на бывшую. Она идёт рядом, под её сапожками звонко хрустит снег. Щёки покраснели, изо рта вырываются причудливой формы облачка пара. Она украдкой кидает на него беглые взгляды, и от них почему-то колет в сердце. Трудно сказать, о чём именно она думает, но эти мысли явно приносят ей дискомфорт и давят изнутри. И всё же она собирается с силами: — Знаешь, я очень часто думала о том, как именно пройдет эта беседа… Миллион монологов придумала и предсказала все твои возможные ответы. А теперь вот, — она убирает упавшие на лицо волосы за ухо влажной перчаткой. — Ни одного слова выдавить не могу. — Я понимаю, — выдыхает Авантюрин. Признаться, он сам не понимает, рад этой встрече или нет. Внутри скребёт и тянет, и хочется поскорее избавиться от этого чувства, но… Как будто бы оно единственное связывает его сейчас с тем, что было между ними. — Давай тогда я начну. Он останавливается. В спину светит пронзительно яркий луч от фонаря, порывы ветра колышут волосы, открывая вид на покрасневшие от мороза уши. Наверное, это необходимо сказать… Даже если эти слова обрубят последнюю связь между ними. Необходимо, чтобы по крайней мере ей больше не пришлось мучиться. — Это сейчас уже слишком поздно говорить, но лучше поздно, чем никогда, — он сжимает руки в карманах. — Прости, что всё так закончилось. И спасибо за то хорошее, что было… Его правда было много. — И тебе спасибо… Я, знаешь, даже в соулмейтов начала верить за эти отношения, — она натянуто улыбается. Авантюрин подходит чуть ближе, осторожно заглядывает в глаза. — Я же вижу, что тебе ещё есть, что сказать. — Есть. Просто так хотелось закончить на хорошей ноте, — в уголках её глаз начинают собираться крошечные капли слёз. — Хорошая нота — это когда ты отпускаешь, а не когда давишь улыбку, — Авантюрин немного медлит, но всё же позволяет себе приобнять девушку. Она срывается, крепко прижимает его к себе, почти душит. — Я долго… очень долго думала о том, что произошло, — бормочет она в его плечо сквозь всхлипы. Тонкие руки, сомкнутые за его спиной, едва ощутимо подрагивают. — И не могла понять: могла ли я сделать что-то иначе? Может быть, я погорячилась… Может быть, это была моя ошибка, — она отстраняется и уже без ужимок и стеснения заглядывает в его глаза. — Я правда очень сильно любила тебя. Почти против своей воли Авантюрин тянет ладони к её щекам, вытирает оледеневшими пальцами блестящие следы от слёз на них. — Я тоже. Я знаю, от меня было много вранья… Но я не врал, когда говорил, что люблю. И не вру сейчас, когда говорю, что ты ни в чём не виновата. Просто… такая судьба, видимо. Тува отстраняется, вытирает нос рукавом. Её лицо становится чуть серьёзнее. — Почему ты исчез? — она хмурится. Кажется, наконец собралась с силами, чтобы перейти к мучающему её вопросу. — И куда важнее — почему объявился сейчас? Авантюрин поверженно вздыхает. — Я уже сказал Мире: мне было стыдно. Я не мог собраться с силами, чтобы взглянуть вам в лицо. Тува некоторое время молчит. Медленно моргает, видимо, пытаясь считать его эмоции, но у неё не выходит — он сам ничего не понимает. — Какавача… — две тёплые ладони ложатся на его щёки, сжимают, заставляют смотреть чётко в глаза. — Скажи мне честно: ты играешь, да? — Что? — этот вопрос вводит его в ступор, но он всё ещё держит лицо. Не отводит взгляд ни на секунду и сам не понимает, почему отвечает такой непринуждённой ложью. — Нет. — Хорошо… — с видимым облегчением выдыхает Тува, прежде чем вновь пойти в атаку. — Тогда покажи мне свою шею. — Зачем? — Ну, если ты говоришь правду, то это должно быть совсем просто, так? — пронзительно зелёные глаза щурятся в недоверии. — Я просто не понимаю, зачем тебе это, — он отвечает немного язвительно, но внутри всё кривится и колотится. Боже. Только не этот разговор снова… Почему они хотя бы один раз не могут распрощаться нормально? Тува пользуется его минутной заминкой и хватает за воротник, поспешным движением оттягивает ткань. Авантюрин тут же отдёргивается, но сомнений нет — она увидела. Увидела совсем мало, ничтожно мало… Но этого уже достаточно, чтобы сделать выводы. — Как жаль. У тебя всегда была такая красивая улыбка… И ты используешь её, чтобы врать мне в лицо, — она уже не плачет. Смотрит скорее опустошённо, будто только что перегорела последняя свеча надежды где-то внутри. — Ты совсем не изменился, Какавача.