Deepest Depths of The Soul

На то, чтобы одеться, у него ушло около пяти минут, и две из них он потратил на то, чтобы внимательно рассмотреть повязку на глазу, которую ему подарили поверх груды одежды. Его чувства по поводу отсутствия глаза были одновременно бурными и недоразвитыми. Как только его эмоции по поводу всего остального улягутся, он сядет и тщательно проанализирует, что он на самом деле думает по этому поводу, прежде чем сразу же запереть это в себе. Он был эффективен даже в подавлении эмоций. Каким-то образом новость о беспрецедентном отсутствии Нёвиллета не дошла до Меропида. На самом деле, это было настоящее чудо. Кто знает, какие неприятности могли бы возникнуть у самых буйных обитателей Крепости, если бы об этом стало известно. А учитывая, что Ризли выбыл из строя на два дня (и только лишь на два дня — этот факт все еще приводил его в некоторое замешательство), это был бы гарантированный государственный переворот и попытка побега. Он боялся, что никогда не узнает, как Сиджвин удалось тайно провести его внутрь так, что никто не заметил и не поинтересовался его состоянием. Но он был не настолько глуп, чтобы выпытывать секреты Сиджвин после стольких лет. Некоторые вещи лучше оставить без объяснений. В сложившейся ситуации его подчиненные просто кивали, когда он проходил мимо них со своей свитой мелюзин, а некоторые заключенные даже бормотали приветствия, уступая ему дорогу. Конечно, все изменилось, как только они увидели повязку на глазу, которую он носил. Любезно предоставленная Сиджвин, он был доволен тем, как хорошо она сочеталась с его волосами, и за отсутствие на них каких-либо наклеек. На данный момент. Чем незаметнее, тем лучше, его новый аксессуар и так привлекал внимание (ха). Никто не останавливал их, чтобы задать вопросы, они уже знали, что к чему. Он даже не был уверен, что ответит на вопросы, которые неизбежно возникнут. — О, это? Мне понравилось, как она выглядит на мне, поэтому я решил пока походить с ней. Ну что, я похож на человека, который соблюдает моду? Ха-ха! Да. Нет. Крепость, казалось, была на пути к полному восстановлению даже без его присутствия. Хорошо смазанный механизм, даже без винтика, которым он руководил, работал безотказно. Честно говоря, все, что оставалось на момент его падения, — это мелкие исправления, скучные мелочи, которые едва ли стоили затраченных усилий, но их нужно было сделать, несмотря ни на что. До его ушей не доносился стук молотка, не слышалось ни стонов от усилий, ни летящих искр от факелов. Если кто-то и расслаблялся, так это он сам, выполняя свои административные обязанности. Ему повезло. Меропид был в порядке, а Ризли — нет. Поскольку поле его зрения, по сути, сократилось вдвое, он напрягся, прислушиваясь к возможным угрозам. Общий шум Крепости делал эту задачу невыполнимой, и каждый раз, когда вокруг него раздавался громкий звук, у него мурашки бегали по коже. Только годы, проведенные на виду у публики, помогли ему не заерзать от этого ощущения. На каждом повороте, за который они сворачивали, он замедлялся, чтобы проверить, нет ли угрозы, и его ограниченное время пребывания в Подземелье прочно закрепляло эти повадки. Это было тем более заметно на фоне их и без того умеренного темпа, который он сохранял из-за небольших шагов мелюзины. Он каждый раз чувствовал на себе взгляд Сиджвин, но она не произносила ни слова. По крайней мере, пока. Зная ее, можно было предположить, что, как только все уляжется, он получит приглашение на беседу с ней, наклеенный стикер, планшет и все такое. Это было знакомое чувство, учитывая все обстоятельства. Его беспокойство за Нёвиллета едва перебивало неподдельный страх, от которого его мышцы застывали, а ноги отказывались двигаться. Как будто он никогда и не покидал Подземелья. Поездка на лодке к подъемнику, ведущему к опере Эпиклез, была одновременно и благословением, и проклятием. Передышка от бдительного наблюдения позволила ему немного ослабить бдительность, но из-за (по общему признанию, мелкого) канала он крепко вцепился в перила, и его побелевшие костяшки пальцев не остались незамеченными двумя спутницами-мелюзинами. Логически он понимал, что в Меропиде нет монстров. По крайней мере, ни одно из них не отличалось от человека ни по форме, ни по чудовищности. Но страху не нравилось прислушиваться к логике. Каждый всплеск вызывал в его сверхактивном воображении образы когтей, шипов, крови и— Впервые в жизни, катаясь на лодке, он почувствовал тошноту. Он был настоящим фонтейнцем. Как и сказала Седен, как только они вышли из здания Оперы, на них налетел такой сильный ветер, что дождь, попадая на кожу, казался градом. Небо было серым, как мокрый снег, и сквозь плотные облака не было видно ни единого голубого пятнышка. За их спинами воды Фонтейна пенились и обрушивались волнами, которых нельзя было ожидать от внутреннего водоема. Если бы он не знал лучше, то предположил бы, что сейчас поздний вечер, учитывая, как мало было света. По словам Сиджвин, едва перевалило за полдень. Ливень почти не оставлял места для воображения относительно эмоционального состояния Нёвиллета. Как ни странно, он почувствовал, что у него самого в ответ на это слезятся глаза, и осознание этого тяжким грузом легло ему на грудь. Чем дольше он размышлял над ситуацией, тем больше понимал, что испытывает чувство вины. Что он сыграл свою роль в добровольном изгнании Нёвиллета, хотел он того или нет. Несмотря на непогоду, перед оперным театром Эпиклез собралась толпа, собравшихся под зонтиками и с плакатами, требующими ответов, которых не было ни у кого. Он должен был дать им ответы, хотя он бы не стал стоять там в шторм. Их преданность делу была впечатляющей. Ризли еще раз осмотрел место происшествия, прежде чем последовать за Седен, которая повела их кружным путем к остановке аквабуса. К счастью, на площади было почти безлюдно, и по одному слову Седен припаркованный аквабус направился в сторону Кур-де-Фонтейна. Даже в отсутствие экстремальных погодных условий поездка обычно занимала значительное количество времени. Теперь при каждом порыве ветра, который пронизывал их насквозь, а их было много, маленькое судно сотрясалось и ударялось о стенки акведука, еще больше замедляя движение. Таким образом, к тому времени, как они, спотыкаясь, сошли с лодки и добрались до станции, они все промокли до нитки. У Сиджвин и Седен волосы прилипли к голове, и из-за этого их рожки стали еще более заметными. Он знал, даже не глядя на себя, что тоже выглядит как мокрая собака. Его новая повязка на глазу тоже не избежала сурового обращения: капли дождя щекотали его шрам в тех местах, где они застревали между кожей и ободком повязки. Он сбился со счета, сколько раз ему приходилось сдерживаться, чтобы не протянуть руку и не сорвать повязку с глаза, поскольку привычность этого еще не укоренилась в нем. Это, конечно, придавало ему устрашающий вид, но это не означало, что он хотел напугать или вызвать отвращение у случайных прохожих своим относительно свежим шрамом. Как и в случае с оперой Эпиклез, перед дворцом Мермония собралась значительная толпа. Однако на этот раз никто не стал ходить вокруг да около и избегать внимания. Сказать, что жители Фонтейна были недовольны внезапным уходом Нёвиллета, было бы преуменьшением. — Где главный судья?! — Мы требуем ответов! — Не могу поверить, что он не мужчина-мелюзина! Последнее замечание почти заставило Ризли улыбнуться. Почти. Будь обстоятельства получше, возможно, он бы даже подразнил Нёвиллета по этому поводу. В сложившейся ситуации ему хотелось бы знать, где вообще находится этот человек. Ризли проталкивался сквозь толпу, освобождая место для мелюзин, следовавших за ним. Все жалобы на грубое обращение быстро прекратились, когда его заметили, и люди замолчали, наблюдая, как он пробирается сквозь толпу людей к двери. Проходя мимо, он сказал «извините». Он не был груб. Этот факт, казалось, не имел значения, когда все, что могла видеть толпа, — это страшного стража Меропида. По залу пронесся шепот, и на этот раз он был благодарен ветру, который заглушал их слова. Ему бы не хотелось терять остатки хладнокровия, если бы он услышал хотя бы одно дурное слово в адрес Нёвиллета. У дверей дворца два стражника стояли по стойке «смирно», следя за тем, чтобы никто из протестующих не проник в помещение. Однако, как только их взгляд упал на Ризли, их спины выпрямились, а глаза расширились. Если бы не их работа, они, скорее всего, тоже оказались бы в толпе, требующей ответов. Не то чтобы он винил их. — Ваша Светлость! Что привело вас во Дворец Мермония? Он также не мог винить их за любопытство, но это не означало, что у него хватило на это терпения. К счастью, Седен опередила его с ответом на вопрос, что, возможно, и к лучшему. — Герцог Ризли здесь, чтобы помочь в продолжающемся расследовании. Пожалуйста, отложите дальнейшие вопросы на более позднее время. С этим дипломатичным ответом маленькая мелюзина протиснулась мимо него и открыла дверь внутрь. Как только троица вошла и двери с громким стуком закрылись, тишина стала гнетущей. Это было физическое ощущение, которое пронизывало Дворец. Сотрудники Дома сгрудились за своими столами, которые были завалены такими большими стопками документов, каких он никогда не видел. Даже его собственные стопки бледнели в сравнении с этим. Несмотря на это, казалось, что работа не ведется, все люди неподвижно сидели на своих стульях и смотрели в их сторону. В частности, на Ризли. Седен не обратила внимания на несколько неловкую атмосферу, быстро отряхнувшись, прежде чем направиться к своему столу в конце зала. Он последовал ее примеру, успокаивающее присутствие Сиджвин рядом с ним сохраняло его внешнее спокойствие и собранность. Вода стекала по всему коридору, но никто не жаловался. Седен схватила ключи от кабинета Нёвиллета и без особых церемоний открыла двери. Внутри все выглядело примерно так же, как и в прошлый раз, когда он его видел. Это было задолго до того, как состоялся суд над Фуриной. Документы были аккуратно разложены на его столе, каждая безделушка была расставлена с определенной целью, а подушки на его многочисленных диванах были идеально взбиты. Каким-то образом даже мириады ламп не могли разогнать мрак, сгустившийся за окном. — Хорошо, — он закрыл за ними двери, но отказался проходить дальше в комнату. Было странно находиться в кабинете Нёвиллета в отсутствие этого мужчины. — Расскажите мне о событиях еще раз. Каков статус расследования? Он отказывался верить, что Нёвиллет исчез, не имея никакого плана на случай своего отсутствия. То, что он оставил мелюзин, было совсем другой проблемой. Он прислонился к двери кабинета, как прославленный сторожевой пес, с которого все еще капала вода. Хотя он и не думал, что кто-то из сотрудников Дворца попытается проникнуть внутрь или хотя бы подслушать, он все равно предпочитал держать ухо востро. Сиджвин явно не испытывала никаких угрызений совести по поводу того, что находится в кабинете Нёвиллета, и сразу же отправилась осматривать его стол. Седен держалась поближе к ней, вероятно, уже побывав в кабинете Нёвиллета. — Я могу показать вам заявление об увольнении, если хотите. Отвечая на ваш вопрос, «Фантом Марешосса»уже начал свое расследование, но… Ах, конечно. Фантом находился под юрисдикцией Нёвиллета и состоял в основном из преданных ему мелюзин. Если бы он сказал им, что не хочет, чтобы его нашли, они бы мало что смогли с этим поделать. С другой стороны, Нёвиллет подал в отставку. Технически, им больше не нужно было слушать его инструкции. Но он сомневался, что мелюзины придерживались такого склада ума. — И он никому не сказал, куда направляется? — Не-а. Седен подошла к столу Нёвиллета и взяла лист бумаги, отдав Ризли. Он взял предложенный документ твердой рукой, как бы удивительно это ни было, и, нахмурившись, пробежался глазами по тексту. Ничего необычного в заявлении об отставке не было, слова, напечатанные на пишущей машинке, выделялись жирным черным шрифтом на белом пергаменте. Подпись Нёвиллета зловещим клеймом выделялась внизу. Его разум все еще отказывался смириться с отставкой Нёвиллета. Что он больше не Верховный судья и не судебный пристав. Только Нёвиллет. — Фу, какой он упрямый! Голос Сиджвин вывел его из задумчивости, и он понимающе улыбнулся Седен. Из всех мелюзин, кто жаловался на упрямство Нёвиллета… — Надо отдать ему должное, месье Нёвиллета трудно переубедить, если он что-то вбил себе в голову. Он наблюдал, как Седен подошла к Сиджвин и присоединилась к ней у одной из книжных полок, оставив Ризли там, где он продолжал разглядывать страницу, которую держал в руке. Возможно, он фантазировал, а может, просто годами видел одну и ту же подпись внизу их переписки, но буквы в имени Нёвиллета выглядели слегка искривленными. Как будто эмоции Нёвиллета были слишком сильны, чтобы остаться незамеченными, даже в таком незначительном случае. Он глубоко вздохнул, и что-то болезненно сжалось в его груди. Это было не просто беспокойство, это чувство неотступно преследовало его с тех пор, как он очнулся в лазарете. Задолго до того, как он узнал об отсутствии Нёвиллета. Боль зародилась у него под сердцем, распространяясь по всему телу, пока не остановилась в грудине. Там она, казалось, тянула его, почти физически ощущая. Сиджвин просила его следить за состоянием своего сердца, но она никогда не говорила, что он должен сообщать ей о чем-либо. Если он в чем-то и преуспел, так это в том, что не обращал внимания на свои физические потребности и боли, предпочитая выполнять работу. Сейчас, как никогда, он не мог позволить своему телу сломить его. Он уже собирался бросить шляпу и начать обыскивать офис вместе с мелюзинами, когда услышал быстрый стук каблуков, приближающийся к двери. С бьющимся где-то в горле сердцем он широко распахнул двери и столкнулся лицом к лицу с испуганной— — Клоринда? Он не стал скрывать разочарования в своем голосе, зная, что она не примет это близко к сердцу. На какую-то долю секунды он действительно подумал, что Нёвиллет вернулся. Шок Клоринды мгновенно прошел, сменившись сдержанным любопытством, когда она посмотрела на его повязку на глазу. — Мило. Бросив взгляд направо, он отступил в сторону, пропуская ее в кабинет, и двери снова с глухим стуком закрылись. Чем меньше ушей подслушивало их разговор, тем лучше. — Спасибо. — Сарказм в его голосе прозвучал естественно, но Клоринда просто склонила голову в ответ на это. — В чем дело? Теперь, вдали от любопытных глаз и еще более любопытных ушей, он внимательно рассмотрел ее. В отличие от них, Клоринда была еще более уставшей, мешки под глазами свидетельствовали о том, какими были для нее последние два дня. Маленькая морщинка между ее бровями, казалось, была непреклонна в своем намерении остаться. Еще один толчок в грудь заставил его поморщиться, но проницательность Клоринды была глубже, чем на поверхности. Ее глаза вспыхнули, но вместо того, чтобы привлечь внимание к его неудачной игре в безразличие, она посмотрела мимо него на Седен. — Никто из тех, кого мы вызывали, не смог сломать печать. Печать? Когда Седен приблизилась к ним, ее носогубки опустились ниже, чем он когда-либо видел. — Было крайне маловероятно, что это возможно, но я все еще надеялась. Пальцы Клоринды дернулись, и это движение тоже не осталось незамеченным для него. Он уже не в первый раз задавался вопросом, что именно она думает о Нёвиллете и о сложившейся ситуации теперь, когда она больше не телохранительница Фурины. — О какой печати мы здесь говорим? Внезапно на него уставились три пары глаз, в каждой из которых были свои эмоции, и он почти пожалел, что открыл рот. Усталый взгляд Клоринды казался таким же незаинтересованным, как и всегда, когда она смотрела в его единственный глаз, оценивая его на предмет чего-то, о чем он понятия не имел. Сиджвин задумчиво оглядела его с ног до головы, и это дало ему понять, что она смотрит на него тем особым взглядом, которым мелюзины смотрят на мир. И Седен… — По крайней мере, попробовать стоило. Седен посмотрела на него с вновь обретенной надеждой в глазах. Ризли почувствовал, что хмурится все сильнее, а его замешательство достигает новых пределов. — Что стоило попробовать? Клоринда просто повернулась, открыла дверь и вышла из кабинета Нёвиллета с новой целью. Она никогда не была из тех, кто дает много разъяснений, даже когда дело касалось ее собственных мыслей и чувств. Маленькие ручки обхватили его пальцы, увлекая за собой. Или пытались это сделать. Он уперся каблуками в пол, хотя в этом даже не было необходимости. Седен едва могла сдвинуть его с места. — Пойдемте, ваша Светлость. Его терпение достигло предела. — Куда? — В покои месье Нёвилета, конечно же! При этих словах в голове у него помутилось, и он обнаружил, что ноги сами собой двигаются, прежде чем в его толстом черепе появилась хоть одна разумная мысль. Все негодование покинуло его плечи, и он последовал за мелюзинами в ошеломленном молчании.