Deepest Depths of The Soul

Обратный путь домой пролетел в мгновение ока. Покачивание аквабуса почти погрузило его в транс, и он был настолько счастлив, что позволил Сиджвин вести его обратно к опере Эпиклез. Акция протеста на сегодня закончилась, и теперь их никто не беспокоил. Его мысли были заняты, но не настолько, чтобы заметить малейшую перемену погоды. Дождь уже не хлестал его по коже, и хотя небо становилось все более и более темным, ветер больше не пронизывал его насквозь, как нож. В отличие от лифта во Дворце, шахта, ведущая в недра Меропида, была уютной. Знакомое чувство успокоило бурление в его животе, пока единственным неприятным ощущением не стало настойчивое подергивание в районе грудины. Он не пытался избавиться от этого чувства, зная, что если Сиджвин поймает его за этим занятием больше одного раза, если он проявит хоть каплю уязвимости, то упомянутые ею тесты будут наименьшим из его беспокойств. Приготовленные ею молочные коктейли были ужасны сами по себе. К его удивлению, как только их ноги коснулись истертых досок главного этажа, Сиджвин просто попрощалась с ним до ужина. Не желая подвергать сомнению ее великодушие и снова оказаться в лазарете, он пожелал ей доброго дня и сделал все возможное, чтобы не выглядеть слишком нетерпеливым, направляясь в свои покои. Если их вообще можно было так назвать. Потайной уголок в его кабинете, переоборудованное место для хранения вещей, в котором теперь стояли детская кроватка и скромный гардероб. Вряд ли это можно было назвать жилищем. Не то что дом Нёвиллета. — Ваша Светлость. Охранники, стоявшие перед его кабинетом, вытянулись по стойке «смирно», но он просто отмахнулся от них. Меньше всего на свете он думал о процедуре, а о соблюдении приличий он не особо заботился. — Не стоило. Щелчок замка за спиной эхом отозвался в его сознании, отпирая то, что удерживало его на месте с тех пор, как он проснулся. Он был благодарен судьбе за то, что это произошло, когда он уже находился в стенах своего кабинета, и то, как маска слетела с его лица, было бы трудно объяснить. Последнее, что ему было нужно, — это еще больше проявить слабость перед заключенными. С уходом Нёвиллета ему нужно было следить за тем, чтобы поводок в его руке оставался крепким. Он с глухим стуком ударился спиной о дверь, лестница слева была слишком труднопреодолимой, чтобы подниматься по ней прямо сейчас. Его внимание переключилось на другую лестницу, ведущую вниз, и он не смог сдержать дрожь, пробежавшую по его телу. Словно на автопилоте, его рука поднялась, чтобы снова потереть грудину, глубокие вдохи почти не помогали снять растущее напряжение в легких. В какой-то момент ему нужно будет пойти и проверить шлюз. Но пока что это была проблема будущего Ризли. Когда он подошел к двери, для него не имело значения, сколько времени прошло. Кроме кипы бумаг, которые, несомненно, ожидали его возвращения за рабочий стол, — самой верной и преданной вещи в его жизни, — у него не было других неотложных обязанностей. Раздраженно вздохнув, он двинулся вперед и начал восхождение. Кабинет, встретивший его, был лишь немногим лучше, чем когда он его покидал. Во-первых, пластиковый навес исчез, как и раздражающая капель, которая преследовала его в часы бодрствования. Это он стал другим, он больше не вписывался в пространство, которое сам для себя выделил. Или, может быть, он просто переутомился. Сиджвин говорила, что отдых часто является лучшей формой восстановления. Искушение заварить себе чаю то появлялось, то исчезало, а вид сырых и поврежденных коробок, которыми была забита одна из его полок, легко отговаривал его от этой затеи. Он сам готовил свою работу. На восстановление его коллекции, вероятно, ушли бы месяцы, если не годы. Ноги сами принесли его к видавшему виды дивану, на который он со стоном опустился. Когда он проснулся, все силы, которые у него были, давно иссякли, путешествие в город и обратно под дождем сказалось на нем. Его волосы все еще прилипали к голове, и, как бы ему ни хотелось позволить себе вздремнуть прямо здесь и сейчас, он понимал, что если подхватит простуду, Сиджвин будет чувствовать себя еще хуже, чем сейчас. Но минутка отдыха не повредит. Он закрыл глаза, откинув голову на подголовник дивана. Глубоко дыша, расширяя и сокращая легкие, он просто позволил себе чувствовать. Кончики его пальцев гудели от знакомой силы Крио (и какое это было облегчение — видеть сверкающую льдисто-голубую, а не мертвенно-серую картину), покалывание распространялось по рукам и плечам, достигая позвоночника, где оно переходило в расслабленные мышцы. Как показали его предыдущие наблюдения, никаких приступов боли в суставах у него не было. Даже после подъема по лестнице, что было практически неслыханно. Его сознание продолжало двигаться вперед, сосредоточившись на странном ощущении в груди. Несмотря на холод его промокших жилета и рубашки, оно казалось почти теплым. Оно пульсировало жизнью. Казалось, что рядом с его собственным бьется второе сердце. Какой-то образ промелькнул перед его глазами, скорее в цвете, чем в форме, и глубокое желание пронзило его с такой силой, что, когда он приоткрыл глаза, то почувствовал, как на ресницах выступили слезы. Ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, где он находится, а реальность не торопилась возвращаться. Прежде чем он успел задуматься о своей рассеянности, в груди вспыхнула боль, и его шипение заполнило пустой кабинет. Дрожащими пальцами он начал расстегивать верхнюю одежду, из-за жжения ему пришлось возиться с ней больше, чем ему хотелось. Прошло совсем немного времени с тех пор, как он переодевался в туалете лазарета, и он наверняка заметил бы, если бы у него на груди происходило что-то необычное. Верно? Но по мере того, как его пальцы продолжали натыкаться сами на себя, а боль только усиливалась, он начал сомневаться в себе. Слова Сиджвин эхом прозвучали в его голове за секунду до того, как он разорвал на себе рубашку. « — Я думаю, было бы лучше спросить об этом месье Нёвиллета. — сказала она.» Взгляд Ризли скользнул по его обнаженной груди, игнорируя все хорошо задокументированные, знакомые шрамы и выискивая что-нибудь неуместное. Когда это не дало никаких результатов, он поднялся на ноги и, спотыкаясь, побрел в ванную. Зеркальце было маленьким и треснувшим, но сослужило свою службу достаточно хорошо. Едва заметный и уже выцветший след на его груди он узнал бы где угодно. Особенно учитывая, что в тот день он провел много времени, разглядывая его. В доме Нёвиллета. Эмблема Нёвиллета исчезла с его сердца без малейшего предупреждения, и ему ничего не оставалось, как рухнуть на сиденье унитаза, а в голове у него начали роиться вопросы. Конечно, существовала вероятность, что ему просто померещилось, что его переутомленный и, откровенно говоря, травмированный мозг вызывал в воображении образы, которым у него не было объяснения. Да. Вероятно, ему это померещилось, этот знак, словно печать, отпечатался у него на веках, потому что он слишком долго смотрел на него во дворце. Все, что ему было нужно, — это переодеться во что-нибудь сухое и поспать несколько часов перед ужином, к черту бумажную волокиту. Кивнув самому себе, как будто нуждаясь в дополнительном одобрении для своего плана действий, он так и сделал. Душ, который он принял, едва ли можно было назвать таковым, он принял его на пять минут, чтобы вернуть телу немного тепла. Чуть теплая вода из Меропида обжигала его замерзшую кожу. Свободные брюки, которые он выбрал в качестве пижамы, низко сидели на бедрах, он забирался в свою кровать, ночная рубашка была забыта на задней стенке дверцы шкафа. Знакомый, немного затхлый запах простыней, наконец, заставил его полностью расслабиться, и вскоре его разум последовал примеру тела. Он почувствовал себя почти пьяным от того, как закружилась голова, когда он упал на подушку. Когда последние проблески сознания угасли, он заметил, что тупая боль в груди никуда не делась.

***

Дождь отбивал ритм стаккато по его голове, волосы тяжелым занавесом свисали с плеч. Насколько хватало глаз, неумолимый ливень превратил обычную жизнерадостность Фонтейна в серый пейзаж, который идеально отражал его настроение. Чувство вины. Он ненавидел это. Ненавидел чувствовать это. Ненавидел за то, что из-за этого ему хотелось вырвать свое сердце и принести ему извинения. Простит ли его кто-нибудь за то, каким он был? Простят ли его за то, что он сделал? Он больше не хотел об этом думать. Несмотря на непогоду, он стоял прямо у входа в пещеру, в которой нашел убежище, позволяя воде омывать его и заглушать мириады бурлящих в нем чувств. Вместо этого он сосредоточился на эмоциях, которые охватывали его во время дождя, отмечая обычные чувства, которые люди обычно проявляли. Потеря. Любовь. Желание. Но это был только поверхностный уровень. Под волнами эмоций, казалось, кипело что-то более зловещее, ожидая подходящего момента, чтобы пролиться, как масло, и запятнать все вокруг. Беспорядки. Не то чтобы он был удивлен этим в малейшей степени. Но от этого боль не стала меньше. Бросив последний взгляд на раскинувшуюся перед ним долину, он повернулся и направился к озеру. Когда ему становилось слишком тяжело переносить переполнявшие его эмоции, вода всегда была желанной передышкой. Когда он начал изо всех сил пытаться отличить свои чувства от тех, что он впитывал, это стало для него надежным убежищем. Спуск был ненадежным, дождь превратил грунтовую дорогу в грязное минное поле. Он не обращал внимания на комья грязи и травы, которые прилипали к его пяткам, упорно продвигаясь вперед. Ему повезло, что никто из призраков еще не нашел его, хотя он не мог сказать, как долго продлится это везение. Он не особенно ждал этого разговора, когда он состоялся, и не знал точно, чем себя занять, кроме как отдохнуть и спрятаться, но надеялся, что его заверений в том, что он останется в Фонтейне, будет достаточно, чтобы успокоить их беспокойство о нем. Никогда прежде в его жизни ему не приходилось беспокоиться о будущем, по крайней мере, в отношении его собственного существования. Будущее Фонтейна занимало его мысли часто, если не постоянно, в годы, предшествовавшие пророчеству. Какова была его цель после суда над Фуриной? Он не мог решиться ни на что стоящее. Он добрался до берега озера как раз в тот момент, когда начался дождь, без сомнения, следуя тем же путем, что и его мысли. Казалось, он не мог оторваться от жалости к себе и отвращения. Без привязи его эмоции беспечно выплескивались в атмосферу, и небеса отвечали им тем же. В любое другое время он бы упрекнул себя за слабость, по крайней мере, попытался бы положить этому конец. На этот раз он просто позволил себе быть и чувствовать, как бы больно это ни было. Дерево посреди озера светилось знакомым светом, ветви, покачивающиеся на ветру, почти гипнотизировали своим движением. Вода мягко плескалась о подошвы его ботинок, словно спрашивая у него разрешения прикоснуться. Он, конечно, разрешил и, делая несколько шагов, начал спускаться в эти глубины. Холодная вода потекла по его ногам, по гетрам, которые поднимались выше бедер, а затем по рубашке и жилету, которые он накинул в последнюю минуту перед тем, как в спешке покинуть Дворец. Вода доходила ему до груди, прежде чем он опустил взгляд. Ризли наблюдал, как его отражение моргнуло, обнаружив не морозную голубизну своего единственного глаза, а насыщенный фиолетовый нечеловеческий взгляд Нёвиллета, который, казалось, проникал прямо в его душу. Глаза Нёвиллета выглядели невероятно печальными, прежде чем он закрыл их.

***

— Ваша Светлость! Ризли со всей грацией пьяницы скатился со своей койки и с кряхтением рухнул на ограниченное пространство на полу. Его сердце бешено колотилось в груди, он все еще находился на полпути между сном и реальностью, а череп пульсировал от боли. Важность этого сна ни в малейшей степени не ускользнула от него, и когда он поднялся с земли, то не смог сдержать возгласа удивления, когда заметил, что на самом деле он не промок до нитки. В отличие от Нёвиллета. — Ваша Светлость, ваш ужин остынет! Верно. Один взгляд на старинные часы, висящие возле двери, показал ему, что он проспал весь обеденный перерыв в кафетерии. Сиджвин, должно быть, принесла ему его порцию. — …Иду! Издав еще один недовольный стон, он накинул ночную рубашку и вышел из комнаты. Как и ожидалось, Сиджвин сидела на диване, болтая ногами в воздухе, а его еда медленно остывала на подносе, стоящем на кофейном столике. Какое-то сочетание картофеля и котлет. Салат с гарниром и все такое. Он никогда не думал, что будет скучать по кулинарии Уолси, но время, проведенное в Подземелье, доказало обратное. — Вот и ты! Боже, ты выглядишь немного потрепанным. Тебе приснился кошмар? Любопытство Сиджвин было легко подавлено, когда запах еды наполнил его организм, и у него потекли слюнки, когда он направился к дивану. Она могла бы провести с ним психоанализ позже. — Сначала еда, вопросы потом. Сиджвин, благослови Господь ее порой терпеливое сердце, не приставала к нему с разговорами, пока он поглощал еду. Дни, проведенные без еды, определенно давали о себе знать. Когда его тарелка была полностью опустошена (хотя он и подумывал о том, чтобы вылизать ее дочиста, но знал, что Сиджвин никогда не спустит ему этого с рук), и взгляд мелюзины стал невыносимым, он, наконец, не выдержал. — Я знаю, где находится Нёвиллет. Сиджвин смотрела на него, казалось, целую вечность, и ее невозмутимый взгляд был таким знакомым, что сохранять невозмутимое выражение лица становилось все труднее. Независимо от того, перенял ли Нёвиллет это выражение у мелюзин или наоборот, сходство было невозможно отрицать. — Ваша Светлость… Улыбка сама собой появилась на его лице от ее тона, от того, как медленно и четко она произносила слова. Таким же голосом она говорила, когда ей нужно было поговорить с кем-то, кто только что получил удар по голове. Вполне логично, что после того, что он только что сказал, она подумала, что с ним что-то не так. В конце концов, он просто сидел там, все еще глядя в свою тарелку. Сиджвин открыла рот, закрыла его, нахмурила брови, и когда она, наконец, заговорила снова, Ризли был уверен, что она несколько сдерживает себя. — Какого черта ты тогда сидишь сложа руки?! Нет, подожди, откуда ты вообще знаешь? Впервые в жизни Сиджвин казалась слишком растерянной, чтобы действовать, ее рожки подергивались от разочарования. План легко сформировался в его голове, и он наблюдал, как Сиджвин замерла, увидев знакомую ухмылку на его лице. — Боюсь, что ответ на ваш вопрос дорого обойдется вам, дорогая медсестра. Это была игра, в которую они часто играли. Ризли редко был тем, у кого на руках были карты, но он знал, что беспокойство Сиджвин за Нёвиллета на этот раз принесет ему выигрышную комбинацию. Сиджвин вздохнула, без сомнения, придя к тому же выводу. Она скрестила руки на груди, ее пристальный взгляд стал более пристальным, поскольку она, без сомнения, проверяла его тело на наличие отклонений. Его склонность скрывать травмы за долгие годы научила ее сначала смотреть, а потом задавать вопросы. Когда из ее наблюдений ничего не бросилось ей в глаза, ее суровая внешность рассыпалась, и на ее лице появилась гримаса. — Очень хорошо, но я должна предварить этот разговор, сказав, что я не знаю всего, что произошло, только основные факты. Его брови взлетели кверху, а в животе поселился страх. Он не привык, чтобы Сиджвин делала подобные заявления, и у него было чувство, что, какой бы секрет она от него ни скрывала, это сильно ударит по нему. Но он должен был спросить. — «Это» — это что? — В твоем организме течет кровь месье Нёвиллета. Его сердце замерло, пропустив один удар, который, казалось, длился целую вечность. Теперь настала его очередь недоверчиво уставиться на Сиджвин. — Это еще почему? Она пожала плечами, ее большие честные глаза по-прежнему смотрели на него, как будто она могла ответить на этот самый вопрос, если бы посмотрела достаточно пристально. — Я не знаю. Вот почему я посоветовала тебе спросить месье Нёвиллета. — Но что значит… — Я не знаю, ваша Светлость. — Казалось, она была так же раздражена сложившейся ситуацией, как и он. — У меня было предчувствие, что знак месье Нёвиллета позволит тебе пройти, но, кроме этого, я не знаю, как его кровь повлияет на твой организм в дальнейшем. Исходя из твоего рассказа о том, что произошло, кровь, вероятно, была использована для того, чтобы каким-то образом остановить инфекцию. Дыхание, застрявшее в его легких, наконец-то вырвалось наружу, причиняя боль, когда он позволил себе глубже вжаться в диван. Не поэтому ли его обычные боли исчезли? Почему он мог подниматься по лестнице в свой кабинет без напоминаний о своем возрасте? Была ли кровь Нёвиллета причиной того, почему Юдекс оставил их практически без ответов? Напряжению в его теле не было выхода, оно гудело под кожей и заставляло его чувствовать, что он вот-вот взорвется. — Если бы не тот факт, что я только что увидел его во сне целым и невредимым, я бы забеспокоился. — он вздохнул, на автопилоте проводя рукой по волосам. — Нет, забудь об этом, я все еще беспокоюсь. — Во сне, ваша Светлость…? Напряжение росло, и он не успел и глазом моргнуть, как был уже на ногах. Поскольку ботинки он по-прежнему забыл у подножия койки, его ноги в носках бесшумно ступали по полу, холод быстро проникал в пальцы ног. Он расхаживал взад-вперед, потому что его телу больше нечего было делать. Он все равно не собирался тащить Сиджвин через половину Крепости, чтобы снять стресс. — Я не знаю, правильно ли будет назвать это сном, но я видел, как Нёвиллет выходил из дома и бродил под дождем. Точнее, я видел все его глазами. Это было у него в голове. Теперь, когда он произнес это вслух, он снова начал сомневаться в собственном здравомыслии. Только на этот раз он не мог списать это на усталость. Словно для того, чтобы напомнить ему о том, что еще он скрывал от Сиджвин, в груди у него что-то сжалось, такое резкое и внезапное, что он невольно зашипел, прижимая руку к груди. — А сейчас у меня еще и сердце готово вырваться из груди. Не проверишь, а? — Ризли!! — Я знаю, знаю. Мне жаль. Если тебя это как-то утешит, я думаю, что это как-то связано и с Нёвиллетом тоже. Сиджвин была недовольна им, и ее не слишком мягкое обращение с ним только подтверждало этот факт. Ее верный стетоскоп появился, казалось, из ниоткуда, и она безжалостно приложила холодный инструмент к его груди, не обращая внимания на его жалобы. — Перестань вести себя как ребенок и не двигайся. Он сделал, как ему было сказано, и Сиджвин вскоре начала отходить. Ее брови были нахмурены, глаза снова блуждали по нему. Как будто на этот раз она наверняка что-то найдет. — Ну что там? Ее ворчание, полное разочарования, было откровенно восхитительным. Он твердо придержал это замечание при себе. — В том-то и дело! Кроме несколько замедленного сердцебиения, ничего нет. И это сводит меня с ума! — В ее глазах быстро исчезло разочарование, и она устремила на него взгляд, который вселял страх в сердца плохо ведущих себя заключенных, включая его самого. — Но ты, кажется, не умираешь от этого, так что давай вернемся к предыдущей теме. Почему ты все еще здесь в пижаме, вместо того чтобы отправиться на поиски месье? Настала его очередь застонать. — Я был в его голове. Он не хочет, чтобы его нашли. Самое меньшее, что я могу сделать, — это уважать его желания и оставить его в покое на некоторое время. Черт возьми, если бы я был на его месте, я бы тоже хотел немного тишины и покоя. Это было то, что он говорил себе про себя. Однако это внутреннее смятение только усиливалось. Сиджвин снова лишилась дара речи, уставившись на него. Затем ее рожки оживились, и она бросила на него понимающий взгляд. — Конечно, ваша Светлость. Я, пожалуй, пойду. Я надеюсь, вы прекрасно проведете вечер, и я увижу вас завтра с утра пораньше на очередном обследовании. — Эй, ну почему ты так говоришь? Верная своему слову, Сиджвин быстрым шагом покинула его кабинет, предоставив ему возможность продолжать расхаживать по комнате. Одно дело было сказать ей, что он воздержится от поисков Нёвиллета, и совсем другое — остановить себя от этого в любом случае. Меньше всего ему хотелось, чтобы Нёвиллет оставался в добровольном изгнании только потому, что, по его мнению, этого требовали от него люди. Особенно если чужая кровь в его организме имела к этому какое-то отношение. В груди у него тревожно забилось, потянув его в направлении, в котором он почти боялся идти. В пустоте своего кабинета он обхватил голову руками и разочарованно выругался. Затем он позволил ногам донести себя до своей комнаты, где начал натягивать чистую одежду.