Маленькие слова для луны

      У неба Лофу серо-сизый оттенок; запыленный стаями курсирующих яликов, покрытый патиновыми трещинами в верхних слоях, блестящий мириадами жемчужно-белых звёзд. У здешней выси нет горизонта, полуночно-синим она обтекала аспидные крыши и пряталась под гротами флагмана. Голос Лофу имел стальной оттенок; свист клинков в воздухе и механический треск шарнир. В запахе Лофу запечатан цвет закатной сангины; киоски с закусками разносили ароматы ягодных шашлычков, яблок в карамели и сладкого чая.       Корабль в преддверии Церемонии боевых искусств наслоил на себя множество красок – блёклых и пёстрых – невидимых неискушённым взглядом; Моцзэ, будучи с одиночеством на «ты», приученный наслаждаться тишиной под звёздным небом Яоцина, видел их все.       Под ногами глухо трещал ряд новенькой ализариновой черепицы; он шёл по крыше, на его спине сидел Цзяоцю, плотно прижимавшийся плоской грудью к лопаткам. Сквозь мышцы и кости отчётливо слышалось биение его сердца – быстрого, словно у загнанного зверька размером с ладошку.       – Если ты продолжишь делать это, то…       – Делать что?       – Это.       – То что? – Цзяоцю выглянул из-за плеча, щурясь и улыбаясь в своей обычной манере – одними уголками губ – с еле уловимой, скрытой в скорлупе подоплёкой, которую непременно хотелось расколоть как орех.       И правда, что? Что Моцзэ мог противопоставить этому лису, играющему не по правилам и выигрывающему каждый раз? Сказать, что если он продолжит проталкивать свои пальцы под вырез его водолазки, то отпустит и оставит на крыше? Нет, не оставит. Сказать, что если не прекратит скользить влажными губами по шее – медленно, чертовски-медленно, елозя языком как по тающему мороженому и прихватывая кожу короткими клычками – то не будет с ним разговаривать? Нет, будет.       Против Цзяоцю не было метода, особенно когда он – поддавшийся неожиданному приливу нежности и льнущий всем телом – становился таким.       Моцзэ нравилось его настроение, однако они всё ещё не были дома, и Цзяоцю никак не способствовал тому, чтобы оказаться там быстрее. Оставленные им под воротником поцелуи размягчали кости и делали ноги похожими на желе; казалось, что он идёт слишком медленно. Что его стопы вязли в черепице как в речном иле, хотя на самом деле он едва ли не срывался на бег.       – То я буду зол.       – Ох, – с намеренной театральностью вздохнул Цзяоцю, словно его не раззадорили, а действительно напугали. – Что же мне тогда делать?       – Наслаждаться видом.       – О, я наслаждаюсь, – вид и правда был дивный – на крепкую вздымающуюся грудь и отвердевшие от ласкающих пальцев соски, маняще оттягивающие тонкую ткань. На небольшой бугорок ниже живота.       Моцзэ усмехнулся и обречённо возвёл глаза к усыпанному ранними звёздами небу, собирая остатки своей сдержанности словно разбросанные хлебные крошки. Право слово, только из уважения к Цзяоцю он не остановился и не нашёл им новый ночлег, пока тот преуспевал в провокациях словами и руками; не то что пару часов назад, скромно обмахиваясь веером и сидя на генеральском собрании, со всей деликатностью стараясь подобрать правильные слова чтобы помягче отказать служащей Комиссии по алхимии в совместном ужине. Ну прямо-таки показатель воспитанности и хороших манер. И где эта воспитанность была сейчас?       – Тебе не показалось, что Хуайянь сегодня был… особенно требователен? – выдохнул Цзяоцю.       – В его возрасте можно и поворчать, – на собрании генерал и правда словно был чем-то встревожен, однако Моцзэ не придал этому значение: ему было не до того, пока по его бедру мерно скользила ладонь, то рисуя незамысловатые фигуры, то скатываясь ко внутреннему шву на брюках; сохранить на лице невозмутимое выражение было сложно как никогда.       – Неужели и я таким буду?       – О нет, ты будешь шкодить и испытывать чужое терпение, – хотел добавить, что, впрочем, он и сейчас с этим отлично справляется, но оставил свою беззлобно-любовную мысль при себе.       – Это ещё что значит?       – Это значит, что я бы на тебя посмотрел.       – Э-э-эй! – по-детски надув щёки, Цзяоцю боднул его пушистым ухом; холод серёжек прозрачным касанием прошёлся по коже, приглушая горячность тела. – Я бы тоже на тебя посмотрел.       – Посмотришь, – пожал плечами Моцзэ, рассматривая яркие всполохи огней Церемонии, обступивших каждую крышу, по которой они шли. – Я не увижу, как постареют Яньцин или Юньли, но я очень рад, что мы с тобой взрослеем вместе.       Мысль о том, что они живут в одно время, приятно успокаивала бесновавшиеся мысли об обозримом будущем.       Рука под водолазкой на мгновение прекратила движение, а сам Цзяоцю с интересом вытянул голову вперёд, чтобы получше рассмотреть выражение лица, которое, впрочем, в своей обычной манере оказалось таким же непроницаемым и серьёзным.       Если бы Цзяоцю мог залезть Моцзэ в голову, то удивился бы какая коллекция невысказанных слов там хранилась.       – Не часто ты говоришь такие вещи, – в его интонации не было ни насмешки, ни издёвки, ни попытки пристыдить за не самый простой характер.       Поудобнее перехватив свою ношу под бёдра, Моцзэ стремительно пролетел несколько крыш и наконец-таки увидел искомое здание – точно спасительная длань свыше – сверкавшее позолотой на карнизах и громадными, перламутрово-серыми цилинями на входе.       Одно из окон на последнем этаже оказалось предусмотрительно открытым.       – Держись, – выровняв дыхание, он примерил расстояние и теневым прыжком вознёсся ввысь. Пушистый лисий хвост тут же обвил его поперёк живота; у Цзяоцю заложило уши – он почувствовал себя так, будто тело растянули в длинную вермишель и сплюснули ладонью – потому он едва не отпустил руки от накрывшего с головой бессилия.       Приземлившись ровно на подоконник, Моцзэ подтянул целителя выше. О его самочувствии он не ведал, ибо сам не испытывал недомоганий от использования своей силы, а Цзяоцю, будучи его пассажиром – к слову единственным, кого он был согласен брать на руки и переносить вместе с собой – сравнивал его теневые прыжки с коротким вылетом в стратосферу; неприятными, но эффектными.       – Кажется, мне стоит чаще с тобой путешествовать.       – Пожалуй, – в зеркале напротив было видно, как тот вжался лицом в изгиб его шеи и хищно смотрел из-под полуприкрытых ресниц.       Неслышимо спрыгнув на пол, Моцзэ опустил его рядом.       От Цзяоцю пахло мягкой шёрсткой и острыми специями, а сам он стоял, вытянув губы в предсказуемой полуулыбке и очень медленно – скорее играючи – вилял пушистым хвостом. Раззадорив Моцзэ, он ожидал от него следующего шага, и тот не заставил себя ждать: прижал к краю подоконника и упёрся руками по обе стороны, обрезая возможные пути к отступлению.       Обычно спокойный, Моцзэ просто-напросто терял рассудок, стоило Цзяоцю протянуть к нему руки и сказать что-то сладко-интимное. Что-то, что ему не скажет никто другой. Стоило ему посмотреть вот так – так, как сейчас – из-под полуприкрытых, невозможно длинных ресниц – в его глазах крылась сладость медовых персиков, холод розовой латуни и десятки других оттенков, которые хотелось рассматривать, словно звёзды на небе – и сердце Моцзэ расползлось на лоскутки; осело кусочками где-то снизу, сбоку, везде, но только не на своём месте. В грудной клетке стало жарче чем после еды, которую он заботливо готовил им на ужин.       Положив ладони на его талию, Моцзэ крепко вжался в него, разделяя своё возбуждение и чувствуя чужое, такое же очевидное. Сквозь многоэтажность кожи и одежды он ощущал, как возгорелась от любви грудь. Прикусив краешек лисьего уха, почти сразу услышал хлипкий вдох; то немногое что нужно было, чтобы время начало затвердевать и трескаться, отслаивалось как старая штукатурка с десятки раз перекрашенной стены.       – Я скучал.       – Я тоже скучал по тебе, – Цзяоцю обнял его за шею и потянул на себя, с неприсущей ему жадностью толкнувшись губами в губы, а после всё полетело в тартарары.       Они умудрились смести пачку документов и разбить горшок с цветком. С грохотом уронили украшения на пол – в слепых попытках избавиться от одежды – да и разделись лишь отчасти; вернее это Цзяоцю, сидя на подоконнике, собирал на оголённых плечах искристый звёздный свет, в то время как Моцзэ лишился лишь сапог, капюшона и болтавшегося на поясе плаща. Под журнальный стол укатились резные палочки для волос.       От прикосновений перчатки – когтистой, сверкающей платиновыми переливами на каждой фаланге как лапа огромного дракона – кожа покрывалась мурашками каждый раз, стоило провести от чувствительного загривка вниз – между выступов расправленных крыльями лопаток – или очертить дуги рёбер. Приложи Моцзэ немного усилий, и остались бы карминные полосы; точно кровь с молоком.       – Кто бы мог подумать, что у угрюмого Стража, – сквозь поцелуи заговорил Цзяоцю с придыханием прерывистым и тяжёлым, а губами такими чувственными, что никак не оторваться. – Выражающего ко всему безразличие и… обводящего каждого заговорившего с ним убийственным взглядом… будет это.       Ткань водолазки оказалась высоко наверху, под мышками, и Цзяоцю не отказал себе в удовольствии вдоволь насладиться мужской грудью – широкой и твёрдой, достаточно тренированной чтобы не знать поражений в бою – дразня и поддевая шарики пирсинга в сосках. Кажется, от его проколов он получал больше удовольствия, чем сам Моцзэ, сделавший их скорее не ради конкретной цели соблазнить кого-то определённого, а из интереса. Или – как любил шутить Цзяоцю – из-за проигранного спора.       – Лисёнок, твой бы язык да в мирное русло.       – Смею предположить, что мирное русло – это…       Зрачки лисьих глаз опасно сузились, расколов радужки надвое. И прежде, чем Моцзэ продолжил, Цзяоцю запечатал его губы глубоким, ведущим поцелуем. Обнял ногами бёдра, скрестив их на пояснице и вслепую зашарил ладонями по груди, переключаясь то на твердь предплечий, то на лицо, которое даже в беспамятстве опознал бы по изгибам и родинкам.       При каждом движении их крепко стоявшие члены тёрлись друг об друга, губы саднили и стремительно наливались алым, лёгкие задыхались; Моцзэ в который раз за день подхватил Цзяоцю на руки и понёс в сторону кровати. Чуть не упал, запнувшись в сброшенной обуви, но донёс до места назначения и мягко уложил на зеркальную гладкость графитно-чёрной простыни.       Избавившись от оставшейся одежды, он неторопливо снял перчатку и обнял обнажённой ладонью лицо целителя. Обнаружил в себе привычное желание трогать-трогать и трогать его – раскинутого на кровати – хоть неизученных троп совсем не осталось, а собственный запах давно был втёрт глубоко в кожу. Моцзэ очертил изгибы лица и на пробу толкнулся меж блестевших от слюны губ, почти сразу попав в плен горячего рта – безусловно умелого и жадного, такого говорливого, что обведёт вокруг пальца лучшего сяньчжоуцзского торговца с такой же лёгкостью, с какой сведёт с ума не знавшего прежде любви.       Не отводя водянистого взгляда, Цзяоцю с похвальным стремлением вобрал протянутые фаланги в рот, тем самым заставив Моцзэ прерывисто выдохнуть.       Желание собиралось и комкалось под пластами кожи, мраморизировалось где-то глубоко внутри, что не достать и не вычесать.       – У советника генерала так много скрытых навыков. Знаю ли я обо всех, или что-то ещё мне неведомо?       Цзяоцю заёрзал на месте; обоими ладонями схватился за чужое запястье в крайне неправдоподобной попытке отстранить от себя, однако сделал только хуже, позволив пальцам толкнуться к корню языка; вид его стал ещё более манящим, на куски разрывающим всё то человеческое, что Моцзэ старательно хранил в себе, не позволяя другой сущности перехватить контроль.       – Я так скучал. Скучал. Скучал. Скучал, – каждую связку слов он томил глубоко в глотке и отпускал нарочито растянутой, как фруктовую резинку. – Каждый раз мне мало тебя. Даже несмотря на то, что теперь ты здесь, рядом… – медленно вытянул средний и указательный пальцы, густо перемазанные в слюне. – Думаю, сегодня пришла моя очередь позаботиться о тебе.       – Только сегодня? – Цзяоцю скользнул языком по губам. Его дыхание обернулось глубокими и тяжёлыми тонами.       – Каждое сегодня. Я хочу заботиться о тебе каждое сегодня.       – Хочу слышать это каждый день.       – Вот как…       – Тшшш, дай лису помечтать о том, что его неразговорчивый парень будет выражать свою любовь через слова. Кажется, сегодня ты превысил свою недельную норму по призна… – Цзяоцю резко подтянули вниз и принялись освобождать от оставшейся одежды и нижнего белья. – Ох! Чёрт бы тебя…       Моцзэ довольно усмехнулся, взяв его под колени; если бы ему сказали, что эти чертовски милые худые лодыжки не предназначены лежать на его плечах, он бы ни за что не поверил.       – Чёрт бы меня, – задумчиво проведя пальцами между ягодиц, он размазал остатки густой слюны, покружил возле чувствительной кожи у входа, а после погрузил один сквозь складочки плотно сжатых мышц.       Цзяоцю резко вскинулся вверх, а затем ещё раз, оставаясь лежать лишь на лопатках и оказавшись обездвиженным: свободной рукой Моцзэ перехватил его за кремовую мякоть бедра и поймал губами тяжело покачивающийся перед лицом член. Два взгляда словно на мгновение смёрзнулись, приклеились; не разрывая зрительного контакта, Моцзэ опустился ртом вниз, вбирая плоть медленно и постепенно. В призрачном полумраке его глаза потеряли привычную синеву. В жаре вспыхнувшего желания они стали мазутно-чёрными.       Воздух стремительно закостенел, став таким плотным и осязаемым, что можно было бы скатать в шар.       Цзяоцю почти не дышал, пока о нём так умело «заботились». Его тело застыло, увязло в чём-то, в чём он так сильно нуждался. Удовольствие накрыло яростными толчками, да такими, что он крепко поджал стопы и беспомощно сжал во влажных ладонях простынь; если бы не хватка Моцзэ и его пальцы – уже, кажется, два или три – растягивающие его изнутри, он бы весь извертелся.       – По-постой, – чувство, будто у него отняли способность говорить; как ни старался, он никак не мог сложить простое односложное предложение, слова лягушками упрыгивали от него. Вместо человеческой речи из груди доносился тихий животный скулёж. – Остановись же... я не сдержусь…       Просил остановиться, но сам глубже толкался в податливо открытый для него рот и крепче стискивал бёдрами голову. Лисий хвост мерно бил из стороны в сторону. Даже если бы Моцзэ послушал его – не послушал, ибо голос звучал так, будто его просили, нет, требовали продолжить – он бы просто не смог отстраниться. Да и Цзяоцю выглядел таким славным, таким прекрасным – с раскрытым влажным ртом и зажмуренными глазами – что оставить его в такой момент одного было бы настоящим кощунством.       Видеть его таким – это привилегия, которую он не тратил попусту и берёг как священную чашу.       Пропустив член ближе к стенке горла, Моцзэ несколько раз безуспешно сглотнул скопившиеся слюну и предэякулят. Этого – и давления длинных пальцев, массирующих простату – оказалось достаточно чтобы вечерняя тишина дополнилась протяжным сладким стоном.       Рот наполнило вязкое, безвкусное семя.       Цзяоцю ещё пару раз толкнулся, а затем расслабил поясницу и как-то разом обмяк, повиснув на плечах. Только сейчас он понял, насколько сильно сжимал Моцзэ – и снаружи и изнутри, не давая отстраниться. Потому прелестный розовый румянец тут же накрыл его щёки.       – Прости, я…       Моцзэ аккуратно вытащил пальцы и вынул член изо рта. В бледном вечернем свете было видно, как белела его грудь – как с каждым частым вдохом вздымалась она, поблёскивая серебристыми штангами – и как крепко стоял его собственный член, всё ещё скрывающийся под тканью брюк. Синевато-серые вены вились под влажной кожей и выделялись выпуклым рельефом между линий косых мышц живота. Облизнув искусанные губы, Цзяоцю приподнялся на локтях:       – Иди сюда, – он никогда – почти никогда – не позволял себе быть слабым. Казалось, вложит недостаточно сил и всё то, что стоит на с горем пополам подклеенных балках тотчас рухнет – пуф! – и его отбросит на линию старта как фигурку на игровом поле. Однако будучи рядом с Моцзэ, он как под действием странной магии чувствовал себя в безопасности. Рядом с ним он мог отпустить себя и побыть таким: капризным и уязвимым, требовательным. Такая степень доверия была удивительной.       Избавившись от ремня и перчаток, Моцзэ навис над ним. От его лёгкой полуулыбки исходило приятное тепло, и Цзяоцю поспешил ощутить его, приткнувшись налившимися кармином губами. Они целовались долго, мокро и вязко, слипшись телами и беспорядочно толкаясь в плотно сжатые ладони.       Освободив чужой член из штанов, Цзяоцю взял одновременно его и свой и ритмично задвигал рукой. Длины пальцев не хватало чтобы обхватить две твёрдые плоти; улыбнувшись, Моцзэ накрыл их своей ладонью поверх.       – Ты весь горишь, – лёгкие раскалились и полыхали без огня, губы саднили, но едва ли кто-то счёл бы это причиной остановиться. Моцзэ лизнул его широко и влажно, поперёк губ. Спустился поцелуями вниз, вытаптывая дорогу через щёки и шею, оставляя следы-отпечатки, утопленные глубоко в коже. – Что будет, когда я войду в тебя?       Посмотрев вниз, Цзяоцю шумно втянул воздух: он чертовски сильно тёк – ладони промокли насквозь, с головки члена тянулась влажная белёсая нить, перепачкавшая низ живота и редкий светлый пушок. Член Моцзэ лежал поверх его; он был крупнее и толще, с блестевшими шариками пирсинга – эоны, вы только посмотрите на этого угрюмого парня, сделавшего всё чтобы свести с ума своих партнёров (и эстетически, и физически).       Возможно, Цзяоцю должен был испытать стыд за свой непристойный вид, но всё что он чувствовал – это тяжёлое возбуждение, затмившее всё остальное, но покорно склонившееся перед мощью Стража. Он постарался не думать об этом чтобы не кончить раньше времени, и упал обратно на подушки. Он постарался проигнорировать шуршание простыни и стук кинжала, упавшего на пол. Но…       – Посмотри на меня.       Ощущая, как затягивается невидимый поводок, Цзяоцю послушно поднял взгляд и почти сразу же ощутил новый прилив накатившего к щекам жара. Было невыносимо – почти на грани нереального – наблюдать за тем, как правильно смотрелся Моцзэ меж его разведённых ног, как чувственно он растирал по члену лубрикант, и с каким наслаждением оттянул его – Цзяоцю – ягодицу.       Приставив головку ко входу, Моцзэ плавно ввёл влажный член внутрь. Подготовленные мышцы покорно расступались перед ним, обнимая тесными атласными стенками, но сам он не торопился, позволяя привыкнуть. Тело под ним реагировало остро: то замирало, то толкалось, стараясь самостоятельно насадиться – Моцзэ такую вольность пресекал, удерживая ладони на тазовых косточках и контролируя движения за двоих.       – Пожалуйста, – вдруг прошептал Цзяоцю голосом совсем на него не похожим.       Всего одно крохотное слово оказалось пулей, пробившей сердце навылет: Моцзэ навалился сверху и сходу взял глубокий, размеренный темп.       Чувство времени снова оказалось утерянным.       Цзяоцю отчаянно старался не потерять себя, но руки не слушались его – хватались за крепкие предплечья и мяли тугие, напряжённые мышцы – губы выцеловывали каждый участок оклеймённой шрамами кожи, до которой могли дотянуться. Моцзэ глушил собственный рык в изгибе его шеи; он знал, как правильно двигаться чтобы свести своего лисёнка с ума.       – Мо… Моцзэ… – лицо Цзяоцю выглядело без слёз заплаканным; его тело ласкали пальцы, знающие о каждом особо чувствительном месте, его кожу любили губы, хранившие молчание днём. Твёрдый член распирал изнутри, точно попадая по простате и стимулируя прохладными шариками пирсинга. Горло саднило от низких скулящих звуков, которые он перестал принимать за свои.       Оторвавшись от шеи, Моцзэ посмотрел на его лицо и заметил, как удлинились маленькие клычки – из человеческих они вытянулись в лисьи – реакция на переживаемые эмоции, пресытившие целителя в кусочке времени, в котором увязли оба. Продолжая размашисто двигать бёдрами, он оставил несколько смазанных поцелуев на щеках и поднялся вверх, до стоящего торчком уха. По короткой шёрстке язык шёл плохо, но Моцзэ решительно старался оставить на нём как можно больше мокрых следов.       Цзяоцю плотно прижался к его телу, скрестив лодыжки на пояснице. Горячечная кожа липла к другой, звенела громкими пошлыми шлепками и шла стаей мурашек вдоль позвоночника.       Было так хорошо, как нигде и ни с кем.       Не могло бы быть.       Небольшой член идеально ложился в руку; Моцзэ двинул несколько раз ладонью, оттягивая крайнюю плоть, и через десяток секунд услышал, как сдавленный стон отскочил от его кожи. Сделавшись напряжённым, почти деревянным, Цзяоцзю громко излился и укусил первое что попалось под чесавшиеся клычки – раскрасневшуюся от царапин округлость плеча. Моцзэ кончил следом, излившись в тесное, сжатое нутро и поспешил вынуть член.       Не только Цзяоцю имел нечеловеческую природу.       Устроившись рядом, он позволил себе отдышаться.       Какое-то время они молча лежали, выравнивая дыхание и возвращая крепость измождённым сладкой негой телам, алеющим от искренности их чувств. Моцзэ перевернулся набок и подпёр рукой щёку.       – Ноги не слушаются, – как-то по-детски признался Цзяоцю. Даже невооружённым глазом было видно, как дрожали его колени. – И кажется, я прокусил себе губу.       – Не только себе, – улыбнулся Моцзэ. Он взял край покрывала и бережно стёр алебастровые потёки, грозившие стянуть кожу сухой корочкой. Посмотрел на оставленные им отметки, которым кое-кто будет не очень доволен; Цзяоцю называл это ребячеством, жаждой подростка рассказать о своей личной жизни. Моцзэ давно не подросток; он носил в себе много мыслей о Цзяоцю, но выставлять их на обозрение не пытался.       – Под тобой сложно вести себя иначе, знаешь ли.       – Думаешь, это я виноват?       – Я этого не говорил.       – Но ты подумал об этом, – он провёл по линии вздымающихся рёберных дуг, оглаживая самые нижние, и плавно скатился подушечками пальцев вниз, к нежному животу. Тело всё ещё хранило чувствительность и реагировало на прикосновения напряжёнными мышцами. На секунду, всего лишь на секунду Моцзэ подумал о том, что он, должно быть, какой-то сумасшедший.       – Если ты хочешь мне отплатить, то… – Цзяоцю запнулся на полуслове; заметив, как взгляд напротив словно заволокло непроницаемой поволокой.       Покружив ладонью у впадинки пупка, Моцзэ совсем недобро ухмыльнулся; на мгновение он оторвал пальцы от кожи, чтобы после легонько коснуться вновь. На подушечках пальцев сконцентрировался электрический элемент; недостаточно сильный чтобы причинить дискомфорт или боль, но достаточно ощутимый чтобы вызвать приятные, скручивающиеся узлом спазмы внизу живота.       Не смея посмотреть Моцзэ в глаза, Цзяоцю спрятал лицо в ладонь и надрывно застонал; удивляться не было времени. Его уже не так волновало количество вытекшего из него семени, сделавшего простынь до неуютного мокрой, и характерное жжение между ягодиц – его волновало, что внутри него было пусто. Желание снова оказаться наполненным становилось тем больше, чем ниже спускались напитанные элементом пальцы.       – Кажется, у тебя снова стоит.       Глаза Цзяоцю – множество кремово-розовых оттенков под мокрой гладью, грозящей вот-вот сорваться вниз и проложить влажные реки – и его приоткрытые губы, и белоснежная шея с распускавшимся цветником меток. И весь он – сводящий с ума, но всегда по-разному.       Переживая обилие эмоций, заполнивших тело от макушки до самых стоп, Моцзэ перевернул целителя на живот – тот с готовностью запрокинул бёдра высоко вверх – оттянул ягодицы в стороны и единым толчком вогнал член внутрь. Скользкие от остатков семени мышцы обняли его внутренним жаром.       Поверхность молочных ягодиц стремительно наливалась цветом, розовела под резкими шлепками и хваткой заботливых ладоней. Ножки кровати глухо застучали о паркет.       Подушка под лицом Цзяоцю стала мокрой от влажного дыхания и напрашивавшихся слёз. Он старался быть тише, глуша голос и смыкая губы, но Моцзэ двигался в нём так правильно, то наращивая темп, то переходя на медленные и глубокие толчки, что молчать было невозможно. Отчаянно хотелось говорить как ему хорошо.       И он бы говорил, находись они не в снятом Фэйсяо номере дома отдыха, заполненного гостями с соседних кораблей.       И он сказал, стоило Моцзэ положить тёплую ладонь между ямочек на пояснице и надавить, заставляя постепенно прогнуться. А после – протяжно застонал, едва этой же ладонью огладили тонкую кожу на копчике, а после схватили за пушистый лисий хвост; крепко, до сладкого болезненно.       Кто как не Моцзэ знал, что, вкусив плоды нелёгкой целительской жизни и сердечных неудач, Цзяоцю убил в себе не только вкусовые рецепторы; что настоящее удовольствие он получал от чего-то, что заставляло внутренности вспыхнуть горячим пламенем. Ощущение боли позволяло чувствовать себя живым – как раз то, чего не хватало чтобы пережить внутренний разлом после разбитого сердца.       Удерживая его под хвост и наращивая амплитуду движений, толкаясь в податливое тело глубоко и жадно, вырывая множество самых разных звуков, перекрывающих рёв собственного сердца, Моцзэ потянулся рукой между широко, почти постыдно расставленных ног, и обнаружил там небольшую ладошку, сжавшую основание члена.       Ну что за прекрасный мальчик. Пытался отстрочить свою разрядку чтобы закончить вдвоём?       Моцзэ находился в шаге от оргазма, потому накрыл его ладонь своей и всего в пару движений вниз-вверх довёл его, а затем – толкнувшись глубоко вперёд – и себя.       Он кончал непривычно долго, крупно содрогаясь телом и изнутри, и снаружи, а после не удержался и завалился на целителя, предусмотрительно уперевшись на выставленную руку.       Голоса смолкли, осталось только дыхание – тяжёлое и сбитое, единое на двоих. Только шум сердца, глухо стучавшего по том-тому. От жара тела, мелко подрагивающего в послеоргазменной судороге, кости словно истлели и стали сухими.       Моцзэ чувствовал тяжесть слов, скопившихся глубоко внутри, но казалось, скажи он хоть одно, и оно не передаст даже доли заложенного смысла; будет совершенно неполноценным в своей значимости. Поэтому он молчал, елозя холодным носом по загривку и оставляя на нём невесомые поцелуи.       Рука затекала, но отстраняться решительно не хотелось даже несмотря на то, что их тела были мокрыми и неприятно слиплись друг с другом. Собравшись с силами, Моцзэ перехватил Цзяоцю под грудь и в одно движение перевернулся; теперь он лежал на подушках, прислонившись лопатками к изголовью кровати, а целитель, по-прежнему сжимавший его член внутри, растянулся на груди.       – Ты в порядке?       – Это было… вау.       – Вау?       – Да, вау.       – Пожалуй, – усмехнулся Моцзэ и прикусил краешек пушистого уха, забавно дёрнувшегося перед лицом.       – Нет, правда. Твой элемент, он…       – Только элемент, значит?       – Ты, конечно. Просто… мне понравилось, как необычно ты применил свою силу, – Цзяоцю поёрзал, устраиваясь поудобнее; его взъерошенный, потерявший всю величественную красоту хвост, взволнованно бил по покрывалу, разметая воздушные шерстинки в стороны. – Я всё ещё не видел твою истинную форму.       Каверзный вопрос, на который Моцзэ не мог найтись с ответом:       – Тебе так интересно?       – Конечно! Мне интересно узнавать о тебе. Но если ты не хочешь говорить об этом, то ничего страшного.       Он что, серьёзно это? Эоны, какими такими поступками Моцзэ его заслужил? Кажется, ему не рассказывали, что он сможет так сильно полюбить. Кажется, он сам этого не осознавал в полной мере.       Оставив целомудренный поцелуй на светлой макушке, он опустил ладонь на чужой живот:       – Смотри внимательно.       Цзяоцю приготовился ощутить лёгкое, слегка щекочущее элементальное покалывание, однако его ждало нечто большее. В буквальном смысле. Он завороженно смотрел вниз, пока первым его не накрыло необычное, распирающее чувство изнутри, наверняка показавшееся пугающим, если бы Моцзэ не прижимал его к своей груди и не выводил хаотичные фигуры на животе. Нечто заполняло его, увеличиваясь в размерах.       – Не бойся, – мягкому шёпоту хотелось безоговорочно верить; и он верил, даже если бы к его горлу поднесли кинжал.       Когда тепло ладони пропало, Цзяоцю не смог вымолвить ни единого слова.       На его животе отчётливо был виден небольшой бугорок.       Не сложно было понять, что произошло. Но озвучить своё предположение Цзяоцю отчего-то не мог; словно с ним поделились очень серьёзной тайной, которую он должен был хранить даже перед самим собой.       – При желании я тоже могу трансформировать части своего тела, – коснувшись бугорка на животе, Моцзэ слегка надавал на него, заставив Цзяоцю зажмуриться от сладкого, волнующего удовольствия. На самом деле он не был уверен, что всё получится как должно было, но ему изрядно сыграла на руку их поза: в таком положении член упирался особенно глубоко и в правильном положении.       – Ого… приятно, – «приятно» – не то слово, откровенно хотелось плакать от того, что тело снова реагировало так просто и понятно, раскатывая возбуждение под кожей, словно бы он снова оказался в теле только познающего любовь подростка.       – Тогда… – всего одно движение бёдрами – Моцзэ вскинул свои медленно и осторожно – и Цзяоцю вцепился в него своей ладонью, крепко переплетая пальцы.       Ему не нужно было поднимать голову чтобы увидеть, каким самодовольным стало выражение Стража, поселившего на своей коже не только следы войны, но и тонкие полосы от лисьих когтей. Ему не нужно было слышать каждодневных признаний чтобы знать, что его – вообще-то – тоже любят.       Моцзэ зарылся носом в спутанные, почти распустившиеся косы на затылке.       Ночь принадлежала им сегодня.