(не) страшись севера

Вечером в сенях тихо и прохладно, а еще с места, где сидит Минхо, замечательно видно улицу: если кто-то вернется домой раньше обещанного, у него будет время убраться и сделать вид, что он занят чем-то другим. Но сейчас вокруг спокойно. Отец и младший брат допоздна задержатся в кузне, а мать повела всех троих дочерей на какое-то гуляние в сердце деревни; Минхо не запомнил предлог, но Черен перед уходом нашептала, что на деле это негласные смотрины. Не имея права голоса, Минхо может только поворчать: их младшей, Хэин, всего тринадцать, да и шестнадцатилетняя Черен кажется ему еще совсем ребенком. Но в то же время он знает, что Чеен, достигшая восемнадцати этой зимой, уж очень не хочет еще год оставаться в девках, когда половина ее ровесниц уже замужем. Он знает, что сестра не перестанет ныть каждый чертов день, пока ее не сосватают за сына бондаря, живущего на три дома ниже по их улице. Да и, может, хотя бы так родители перестанут причитать, что дочерей у них больше, чем сыновей — когда старшая упорхнет из отчего дома. Иголка с красной нитью мягко протыкает ткань серой, еще не тронутой льняной рубахи. Красный — цвет счастья и торжества. Минхо предпочитает этот цвет всем другим. Иногда он использует желтый — солнце и радость, и совсем редко — зеленый, когда ему нужна «жизнь», но не «плодородие», идущее с ней бок о бок. Но красный — такой завораживающий цвет, цвет огня и крови, и Минхо просто не может отказать себе, когда редко-редко урывает время для любимого дела. Как и всегда, сегодня он берет иголку в руки спустя многие дни, поэтому узоры не сразу выходят такими ровными, как ему бы хотелось. Уже позже ловко делая стежок за стежком, Минхо часто поглядывает во двор. Если за этим «бабьим» делом его застанет отец, месяц ему не сидеть спокойно на заднице, если не два — проходили, когда еще живая бабка взялась учить внука своим премудростям. Внучки тогда были пока слишком малы, чтобы хоть что-то понимать в вышивке, а вот Минхо в свои восемь проявил неожиданное любопытство к работе с ниткой и иголкой. Бабка умерла раньше, чем смогла научить чему-то его сестер, поэтому Минхо остался один на один с древними знаниями и жгучим желанием их не потерять. Ни Чеен, ни тогда еще совсем малышка Черен учиться у него не захотели, хоть и знали и до сих пор знают, что Минхо это дело не забросил. Но ничего; у всех детей в этом доме есть свои тайны, и Минхо уверен, что пока он тщательно хранит чужие, то и его собственные останутся в надежных руках. В конце концов, это не самая страшная его тайна. У его настоящей тайны большие грубые ладони, кудрявые волосы и самый красивый на свете смех. Его тайна становится явью лишь по ночам, когда все свечи в домах погашены, а Луна зашла за облака. У его тайны мягкие губы и самые надежные в мире объятия, и Минхо так сильно хотелось бы на весь этот мир закричать: «Он мой!»; но пока ему приходится довольствоваться только крошечной красной инописью на вороте рубашки, вышивая древними узорами собственнические «хранить», «любовь», «вечность». Как же жаль, что Минхо никогда не сможет отдать ее своему возлюбленному. Когда на горизонте появляется сперва наигранно громко поющий Енбок, а затем лишь отец, Минхо успевает убрать свою вышивку в дальний угол сестринского сундука. Он принимается за заранее выставленный на стол точильный камень и делает вид, что к чужому приходу как раз дотачивает разделочный нож, на который матушка жаловалась последние несколько дней. — Делом занят? Ишь, — только и крякает отец, окидывая сына безразличным взглядом. Он уходит во двор умыться, недолго шуршит чем-то по углам, а потом залезает на печь, посчитав свою работу на день выполненной, и вскоре по избе разносится его громкий храп. Братья выскальзывают из дома в сгущающиеся сумерки и устраиваются на завалинке под окном. Енбок угрюмо вгрызается в ломоть черного хлеба, чуть подсохшего за день, и устало мычит. — Ну что, всю кровь он тебе сегодня выпил? — беззлобно интересуется Минхо, ероша волосы младшего. Енбок куксится, поеживаясь и прислушиваясь к отчему храпу, и только потом доверчиво подбивается к Минхо под бок. — Я споткнулся на пороге и случайно разлил ведро воды по полу. Я же нечаянно! И еще и руки теперь в ссадинах все, — жалуется он, показывая расцарапанные ладони. — Но ты же знаешь отца. Заставил меня за это выковать вдвое больше подков, чем было заказано, и сказал, что завтра вместо тебя снова я пойду. — Ох, — Минхо ободряюще сжимает его плечи. С одной стороны, он рад случайному дню без родительских наставлений и тяжелой работы в закопченной кузнице, но с другой — ему искренне жаль брата. — Ну ничего, он завтра тебя погоняет, потом на мне перебесится и на третий день успокоится. Переживем. Тяжко вздохнув, они оба на время погружаются в свои мысли. Солнце на несколько коротких минут окрашивает их дом последними розовыми лучами и закатывается за лес. Доев, Енбок коротко приобнимает брата и скрывается в доме. Минхо остается дожидаться возвращения сестер и матери; даже если он сейчас заснет, то все равно проснется, когда они вернутся и будут шептаться до самой темноты. Поэтому он так и досиживает: ночной холод уже начинает покусывать голые руки и забираться под просторную рубашку, когда на дороге появляются силуэты светлых расшитых платьев. Минхо издалека чувствует, что что-то не так. Что-то в походках сестер кажется ему неправильным; напряженные шаги матери тоже наталкивают на неутешительные мысли, потому что она очень редко ходит так размашисто и чеканно, только если отчего-то очень зла или расстроена. Минхо не удивится, если она даже не заговорит с ним, а просто посмотрит привычным разочарованным взглядом — что поделать, если в почете у своей матери он никогда не был, а сейчас и вовсе может попасть под горячую руку. Почти так и происходит. Заметив ждущего старшего брата, Черен собирается броситься к нему. Минхо всегда старается быть опорой и поддержкой для своих младших, поэтому объятия и поцелуи в щеки им не чужды — он только рад выражать свою любовь не словами, а действиями; Енбок, Черен и Хэин принимают это с радостью, Чеен — с натяжкой. Поэтому, увидев порыв сестры, он ласково улыбается и приглашающе распахивает руки. Однако мать жестко хватает Черен за локоть и, предостерегающе глянув на Минхо, затаскивает девушку в дом. Минхо успевает лишь растерянно проследить за ними и заметить блестящие на щеках сестры слезы. От волнения в желудок тут же опускается неприятная тяжесть. — Чеен-а, — зовет он тихо, когда та проходит мимо, опустив голову. — Что случилось? Сперва слышится всхлип, а потом девушка поднимает на него искаженное истерикой лицо. — Кажется, матушка решила, что раз один ее старший ребенок не собирается обзаводиться семьей, то и другой этого не надо, — от неуклюжего упрека в свою сторону Минхо только удивленно поднимает брови и складывает руки на груди. — Она решила сразу перейти на средних. Минхо не успевает раскрыть рот — он не собирается позволять ей так с собой разговаривать, — но сбоку к нему подбирается Хэин и кладет на плечо свою маленькую теплую ладошку. Отвлекшись, он позволяет Чеен ускользнуть в дом и тяжело вздыхает. — Что случилось? — спрашивает он, теряя терпение. Хэин, дрожа, прижимается ближе. Минхо тут же обхватывает ее крепче и усаживает на лавку. — Матушка решила выдать Черен замуж, — наконец шепчет она тихо-тихо, а потом на одном дыхании тараторит: — А Чеен она сказала, что не хочет выдавать ее за сына бондаря, потому что его уже с другой видели на речке, и вообще оставлять больше двух детей в одной деревне и так глупо, потому что родственную кровь мешать нельзя, а вы с Енбоком все равно будете жить здесь, и… Из сбивчивого потока мыслей Хэин он вычленяет только одно: их мать выжила из ума. Чтобы не застонать от бессилия, Минхо приходится закрыть глаза и изо всех сил прикусить губу. Черт возьми, Черен ведь совсем не готова к замужеству! Может, это просто дурной сон? — И за кого она собралась выдавать Черен? Почему нельзя выдать за него Чеен? И согласится ли на это отец? — сквозь зубы шипит он. Рука зарывается в волосы, сильно, до боли оттягивая. — Потому что Черен сегодня выбрали на смотринах свахи, — чувствуя настроение старшего брата, Хэин пугается еще больше, и Минхо бы точно почувствовал себя виноватым за слезы на ее глазах, если бы сам не был в ужасе. — Ее и еще нескольких девушек. Они сказали, что будут смотреть на то, кто что умеет, на готовку, танцы, вышивку… — О боги, — вздыхает Минхо. — Они решили устроить из этого целое представление, да? И для кого это все? Хэин, будто повторяя за братом, тоже начинает теребить зубами губу. Минхо осторожно заставляет ее перестать и твердо берет за плечи. — Ну, там будут разные парни, которые приедут из дальних деревень, поэтому, может быть, для Чеен тоже кого-нибудь найдут, но… — Но? Зажмурившись, Хэин выпаливает: — Говорят, приедут гости с севера. Тяжесть в животе вдруг оборачивается бездонной пропастью, а от лица разом отливает кровь. Они оба невольно замирают, оглядываясь по сторонам, и Минхо крепко-крепко прижимает сестру к себе, напряженно вглядываясь в темноту. — Те самые? — растерянно переспрашивает он едва слышно. — Те самые, — подтверждает Хэин мертвенным голосом. Она долго не решается продолжить, но все же встревоженно спрашивает: — Если они заберут Черен, то она… никогда не вернется, да? Минхо тут же шикает на нее. — А ну сплюнь! — шепчет он лихорадочно. — Кто сказал тебе, что они придут? — С утра старосте сокол принес письмо. И оно написано кровью их вожака! Мол, хотят найти невест своим воинам… Голубой кровью написано! Нехорошее предчувствие затягивает внутренности Минхо в огромный болезненный узел. Если они придут в деревню и останутся недовольны, всем им будет уготована страшная судьба. Потому что если колдовство и существует, то им могут обладать только люди с севера. А все знают, как страшно колдовство. — Когда они приедут? — Через два дня. На несколько мгновений узел в животе затягивается так сильно, что Минхо не может вдохнуть. — Иди-ка ты спать, — сипло командует он сестре; добавляет, чуть смягчаясь: — Постарайся заснуть, Хэин-а. Завтра будет сложный день. Девочка тоскливо вздыхает, но послушно заходит в дом. Минхо еще немного сидит на крыльце, погрузившись в свои мысли. Он слышал о племени с севера только в бабушкиных сказках и в сплетнях ночью у костра. О них редко говорят; а если и говорят, то с уважением или с плохо скрываемым страхом. Они сильные воины и охотники, почти что дикари — даром что живут в избах и носят человеческую одежду. А еще ходит молва, что они живут там, где не способен выжить обычный человек, и что живут они там с незапамятных времен — еще до появления на свете всего остального людского рода. Они путешествуют в ночи, и топот их коней доносится до земель в дне пути от самого табуна. Люди с севера всегда берут то, что захотят, и не отступают от своего. Минхо всего передергивает. Ему чудится, что где-то вдалеке слышен едва уловимый цокот лошадиных подков. Уходя спать, он замечает, как облака понемногу затягивают Луну.

***

Минхо просыпается в холодном поту. Замечая, что все вокруг застыло и не движется, он не медлит ни мгновения, хватает из сестриного сундука недоделанную рубаху и вылетает на улицу. Путь до нужного места занимает не дольше мгновения. Оглядевшись и убедившись, что пока он один, Минхо усаживается на корни старой кривой сосны и спешно принимается за дело. Стежок, стежок; нитка дергается чуть сильнее, чем нужно, и слегка портит рисунок. Минхо чертыхается сквозь зубы, следующим движением колет себе палец, но не останавливается ни на миг. Его руки двигаются рваном ритме, упрямо вышивая «мой», «мой», «мой» следом за «хранить», «драгоценность», «замужество», «мой»… Минхо кажется, что он вот-вот сойдет с ума. До смотрин остается меньше суток, но деревня гудит так, будто племя с севера уже выбрало себе невест, и грядут свадьбы. Будто каждая собака знает, каких девок им подавай: и чтобы были недурны собой, и готовили сносно, и обязательно могли нарожать по четверо хорошеньких детишек подряд. Тут и там слышны имена: судачат про каждую мало-мальски подходящую в избранницы девчонку, и сердце Минхо обливается кровью. Откуда они знают, что будет требоваться от несчастной? Может, она пойдет на корм ручным волкам этих дикарей, и звери растерзают ее уже на выезде из деревни, не оставив и косточки. Если бы он хоть раз услышал из чьих-то уст имена своих сестер, то точно кого-нибудь бы убил. Рядом с «жизнью» на ткани появляется «мужское начало», но вместо сопутствующего ему женского Минхо повторяет узор, запечатывая вместе двоих мужчин. Красная нить нерушимо связывает их друг с другом, и Минхо сквозь силу улыбается, обрамляя два человекоподобных силуэта знаками солнца и радости. Это последние стежки, которыми он завершает уже расшитую горловину. Рубаха готова и теперь остается лежать, дожидаясь своего хозяина. Как жаль, что все труды его напрасны и ткань будет нетронутой, когда он проснется завтра. Вовремя: позади шуршат знакомые шаги. — Здравствуй, свет моих очей. Впервые за все их встречи Минхо не сразу вскакивает с места, чтобы броситься своему возлюбленному на шею. Впервые за все время голос того звучит тяжело и напряженно, и Минхо вскидывается, не понимая, что послужило этому причиной. — Здравствуй, — отвечает он, поспешно поднимаясь, чтобы прижаться к горячему телу, закутанному в пыльный дорожный плащ. Его губы тут же оказываются захваченными чужими, обветренными и сухими, но такими желанными. Голову крепко обхватывает ладонь, прижимая его ближе, так, что нос неудобно вжимается в чужую щеку и зубы бьются друг о друга. Иногда, как сейчас, Минхо кажется, что его пытаются выпить до дна, но он и сам чувствует себя будто измученным страшной жаждой и набрасывается в ответ с не меньшей страстью. — Тебя так давно не было, — наконец выдыхает он, с трудом оторвавшись. Приходится проморгаться и глубоко вздохнуть, чтобы голос не дрожал. — Уже забыл меня? Или променял на кого-то еще? Ответом ему становится тихий усталый смех. — Не будь так остер на язык, мой ясный месяц. Ты же знаешь, я бы сделал все, чтобы быть с тобой рядом чаще, если бы знал, как, — Минхо на это только едва слышно стонет. Он прикрывает глаза, когда его пояса касается теплая рука, чтобы прижать к себе, и безвольной куклой падает на подставленное плечо. — Я скучал, — тихо признается он. — Я знаю, милый. Я тоже. В этих руках Минхо чувствует себя лучше всего на свете — защищенным, нужным, наконец-то на своем месте. Он глубоко втягивает в себя запах любимого человека и думает, что мог бы остаться так навечно. Однако у них никогда не бывает много времени — поэтому Минхо не дает себе долго наслаждаться теплом и выпутывается из объятий, чтобы подобрать с земли рубаху. — Это для тебя. Надень, хочу посмотреть, — распоряжается он. Его беспрекословно слушаются, и Минхо задерживает дыхание, когда рубаха оказывается на человеке, которому предназначена. Он делает вид, что подходит, чтобы разгладить ворот, но на самом деле тайно потирает узор из волной вьющихся «мой», «мой», «мой»… — Тебе хорошо, — бормочет Минхо отрешенно. — Тебе очень хорошо. «Еще лучше тебе было бы быть моим навсегда». — Ты такой умница, любовь моя. Спасибо. Минхо смущенно качает головой, продолжая придирчиво осматривать узоры. Два «мужских начала», сплетенных друг с другом, тут же бросаются в глаза, но после смерти его бабки в деревне вряд ли остался хоть кто-то, способный прочитать вышитые послания, да и вряд ли кто вообще их увидит. Его руки перехватывают, подносят к губам, чтобы по очереди поцеловать и прижать к груди. Кончиками пальцев Минхо может почувствовать, как часто бьется принадлежащее ему одному сердце. Однако следующие слова разрушают хрупкое счастье долгожданной встречи. — Это наша последняя встреча здесь, милый. До этого мгновения Минхо никогда не думал, что нужно так мало, чтобы причинить ему сильнейшую боль. — Что? — нелепо покачнувшись на месте, переспрашивает он. Родные глаза смотрят на него устало и совсем чуть-чуть виновато. Еще минуту назад Минхо видел в них самую большую любовь на свете, но теперь, когда у него хотят отнять последний оплот радости и единственное безопасное место, Минхо чудится, что над ним просто изощренно смеются. — Я не могу сказать тебе больше, прости. Но здесь мы больше не увидимся. — Ненавижу, когда ты говоришь загадками, — ожесточенно выдыхает Минхо, с силой вырываясь из чужих рук. — Мы хоть когда-то еще увидимся? Человек напротив, которого Минхо знает лучше всех и ни черта не знает одновременно, только кривит губы в ненастоящей улыбке. — Прости, душа моя, я не могу тебе ничего сказать. О, как сильно Минхо хотел бы разозлиться на него сейчас, но, к сожалению, за все эти годы он слишком привык к недомолвкам и запретам. К тому же, когда его возлюбленный смотрит на него такими глазами, Минхо не может им сопротивляться: тянется так близко, чтобы суметь вплавить свою кожу в его, поймать губами его дыхание. Он кусается до крови, стараясь причинить хоть толику телесной боли за свою душевную, и роняет несколько горячих слезинок, понимая, что ему поддаются даже в этом. — Помни, что я всегда буду твоим, Минхо. — Лучше бы тебе об этом не забывать, Чан. Когда Минхо с криком просыпается на рассвете, по его щекам текут слезы.

***

В проклятый день смотрин мать вздергивает всех детей на ноги, как только солнце показывается на небосводе. С мерзким ощущением в животе Минхо умывается и пытается позавтракать, но кусок просто не лезет в горло, и приходится отставить тарелку, чтобы позже не вывернуло наизнанку от волнения. Енбок смотрит на него встревоженно, но ничего не говорит, чтобы не привлекать внимания; весь дом сейчас гудит вокруг бедной Черен, бледной как полотно и отчего-то выглядящей совсем крошечной. Мать недовольно перебирает сундук с ее приданым, то и дело выкидывая на пол какие-то тряпки, и спросонья Минхо не сразу понимает, что именно внезапно привлекает ее внимание. — Вот это уже другой разговор, — ворчит она, вынимая из сундука широкую мужскую рубаху. — Вот уже и есть хотя бы один подарок жениху, можешь ведь, просто не стараешься! Черен за ее спиной широко выпучивает глаза и закрывает руками рот. Ничего не понимая, Минхо вглядывается в вещь и застывает как вкопанный — это же его рубаха, расшитая его собственными руками, и отчего-то… готовая? Он дергается, будто собираясь вырвать рубаху из рук матери, но останавливает себя. Черен смотрит на него в ужасе, но Минхо скрепя сердце машет на нее ладонью. Ему не льстит выдавать свою работу за сестрину, но теперь, когда ее уже увидела их мать, им не выкрутиться. Черен слезливо шепчет ему слова благодарности, и Минхо ободряюще сжимает ее руку, проходя мимо, но не задерживается надолго — мать уже рассерженно выговаривает что-то зареванной Чеен; Хэин, забившись в угол, смотрит на них со страхом, и Минхо больше не хочет здесь находиться. Он выгоняет корову к пастуху, собирающему стадо, кормит кур, проверяет, сколько воды набралось в кадке после дождя, и идет собираться с отцом в кузню. По дороге они не встречают никого — ни деревенских, ни гостей. Видать, все уже собираются на главной площади, расставляя скамьи и развешивая цветочные украшения. Только один раз, когда Минхо закрывает за собой дверь кузни, ему чудится образ всадника вдалеке на дороге в лес. Но стоит ему моргнуть, как всадник исчезает, будто его и не было. Минхо понимает, что попал из огня да в полымя, лишь когда вместо привычных подков его отец принимается ковать плоский круг — будущее солнце, по древним поверьям приносящее долгую и счастливую жизнь брачующимся. — Бать, — зовет Минхо нетвердым голосом. — Неужто тебя уже позвали молодым счастье ковать? — А как же, — крякает его отец, утирая пот на лбу толстой рукавицей. — Как только стало известно, что скоро будут свадьбы гулять, так и позвали. Минхо недоверчиво косится на «солнышко». — Что ж ты так рано куешь? Разве не в день свадьбы положено? — Дурень, — почти беззлобно отмахивается отец. — Когда у меня время на это найдется, вот скажи мне? Нету у нас, кузнецов, времени! Когда выкую — тогда выкую, не ихнее это дело… С трудом сглатывая, Минхо возвращается к своей работе. Если бы он переживал за молодоженов, то возмутился бы — как же можно настолько пренебрегать древней традицией кованой свадьбы, особенно когда одной из молодых может стать твоя дочь?.. Но его собственная забота — это надеяться, что ни одну из его сестер не выберут воины с севера, поэтому Минхо отмалчивается и на свое счастье не злит отца. Минхо отчасти рад, что сегодня ему выпало помогать в кузне — оттого, что она стоит в отдалении от деревни, ему не слышны ни песни, ни крики, ни звука от празднества, разворачивающегося на главной площади. Минхо любил ходить на смотрины, когда был ребенком — его завораживало буйство красок и внезапное оживление их всегда сонной общины. Но чем старше он становился, тем лучше стал понимать, что назвать смотрины праздником — то же самое, что назвать деготь медом. Глазами взрослого увидеть там можно было разве что кичливых юношей, недовольных тем, что они не могут сами выбрать себе супругу, и несчастных девушек, выставленных свахами и матерями напоказ, будто товар на рынке. Минхо презирает то, что сейчас там мучается его младшая сестра. Его хрупкое спокойствие разрушает голос отца, в очередной раз крякнувшего над медным «солнышком». — Эй, старшой, — лениво зовет он Минхо, и того передергивает — когда у него есть собственное имя, странно отзываться на всякие прозвища. — Когда вся эта кутерьма пройдет, я хочу, чтобы свахи и тебе жену подобрали. Если сейчас Черен кому-то приглянется и мы свадьбу сыграем, то в доме будут нужны новые бабьи руки… — время словно останавливается, и в ушах Минхо начинает звенеть. Он с трудом разбирает: — …шел бы ты на площадь, посмотрел на девок, а? Ну что столбом стоишь, отцов наказ опять не слушаешь?! С трудом перебарывая оцепенение, Минхо что-то лепечет и как ошпаренный выскакивает на улицу. Раскаленный полуденный воздух ничуть не спасает после такого же пекла в кузне, но Минхо чувствует, как по его спине катится холодный пот совсем не от жары. Он не может ослушаться отца, как и совершенно не хочет идти на площадь. Может, остаться в доме и сказаться больным? Или солгать, что он сходил на смотрины, но на деле просто показаться на глаза паре соседей и вернуться обратно… Минхо старается растянуть дорогу до дома настолько, насколько возможно. Сперва ему нужно сменить одежду. Не идти же на смотрины в потной рабочей рубахе, испачканной сажей и прожженной в нескольких местах? А потом что-нибудь и придумается… Его задумке не суждено сбыться — стоит подойти к калитке родного дома, как навстречу выбегает растрепанная Хэин, задыхающаяся и с выпученными глазами. — Вот ты где! — восклицает она. Подбегая ближе, девочка хватает брата за руку. — Идем скорее, ты должен это увидеть! — она принимается настойчиво тянуть его в сторону, противоположную дому. — Хэин-а, куда ты меня тащишь? — Минхо пытается сопротивляться, напрасно забывая, что его младшая сестренка не по годам сильна и ловка. — Я занят, я не могу пойти с тобой никуда! Мне надо вернуться к отцу в кузню, ты понимаешь? — ложь срывается с губ, но нисколько не помогает спастись. — Ли Хэин! — Черен в беде! Три слова переворачивают все с ног на голову. Судьба решает сыграть с ним злую шутку — и вот он сломя голову бежит туда, куда зарекся ступить ногой сегодня. Минхо кажется, что он давно так не бегал; дыхание перехватывает и режет горло, когда они с Хэин прибегают на площадь и вклиниваются в самую гущу празднества. Люди здесь снуют туда-сюда, Минхо видит то местных деревенских, то абсолютно незнакомые лица. Он даже успевает наткнуться на странного человека с грубой, необработанной накидкой из звериной шкуры, которого остальные сторонятся, но у Минхо нет времени его разглядывать. Хэин упрямо тащит его в самую середину толпы, где слышен подозрительный ропот и недовольные возгласы, будто случилось что-то из ряда вон выходящее. — Хэин-а, с этого и надо было начинать, — угрожающе шипит Минхо. — Что случилось с Черен?! Где матушка? — Да ты послушай! — шепчет Хэин ему на ухо. Сердце от волнения ухает куда-то в желудок, но теперь при всем желании Минхо не может развернуться и уйти. Волнение за сестру перебивает его необъяснимый первобытный страх перед встречей с людьми с севера, которых вокруг становится все больше и больше — сейчас Минхо вообще не задумывается о них. Из-за чего Черен могла попасть в беду?! Она ведь такая славная, хорошая девочка… Она выросла у Минхо на руках, и он как никто другой может поручиться, что Черен не сделала ничего плохого. Что же такое произошло? Неужели… — Из-за вас мы теряем и время, — слышит Минхо незнакомый грубый голос, с угрозой втолковывающий что-то собравшимся на площади, — и терпение. Вы можете обмануть здесь кого угодно, но не нас. Древние письмена нельзя использовать ради шутки, дети должны знать это с рождения! Если эта девчонка хотела кого-то оскорбить, то у нее прекрасно получилось. Не смейте оправдывать ее лицемерие, если сами ничего не знаете. — Это же просто совпадение! — истерический голос матери Минхо узнает сразу. — Мы давно потеряли истинное значение вышивки, в деревне не осталось никого, кто хранил бы настолько древние знания! Это же просто смешно… Ее собеседник — невысокий, но крепкий мужчина в меховом плаще — громко хмыкает. Заплаканная Черен рядом с ним даже не вытирает слезы, боясь лишний раз шелохнуться; в ее руках — рубаха, сделанная братом. — Радостная жизнь двоих мужчин под солнцем? Хранить мою драгоценность? — с каждым новым словом Минхо кажется, будто в его грудь забивают по огромному ржавому гвоздю. — Слишком ладно для совпадения. Тот, кто вышивал, точно знал, что делает. Голос матери Ли переходит на визг. — Каких двоих мужчин?! Что за мерзость вы несете, у нас от роду не водилось мужеложцев! Моя девочка никому не могла пожелать такого! Где-то на краю сознания Минхо кривится от материнского лебезения — она всегда любила хвалить своих детей напоказ, но дома ласки от нее было не дождаться. Вот и сейчас она грудью кидается, чтобы защитить Черен, но Минхо уверен: дома сестре достанется по самое не балуй. Если ее, конечно, не заберут на север. Однако тревожные мысли меркнут перед тем, что дальше говорит странный человек. Его голос становится особенно мрачным, хотя, казалось бы, куда еще больше. — Какие же вы, — он раздраженно цыкает, не договаривая. — Вы и правда не понимаете сути, да? Плевать, кто с кем: мужчина с женщиной, мужчина с мужчиной, да хоть женщина с женщиной. Я говорю о том, что эти письмена, — его палец целится на ворот рубахи, но остается на почтительном расстоянии, — оказавшись не на том человеке, могут нанести страшный вред. И если вы все эти годы использовали вышивку, не зная ее силы, задумайтесь — это может быть причиной большинства ваших бед. На несколько долгих мгновений на площади повисает звенящая тишина. Потом возгораются шепотки; люди обсуждают сказанное — кто с насмешкой, кто с недоверием, а кто со страхом. Минхо же во все глаза смотрит на незнакомца: он впервые слышит, чтобы кто-то говорил об отношениях между мужчинами без презрения. Он так же впервые видит кого-то, умеющего читать вышивку, и это поражает его до глубины души настолько же, насколько тревожит. Минхо чувствует себя так, словно подставил сестру — не существуй рубашка вовсе, все было бы намного проще: их мать бы просто поворчала на Черен пару дней за отсутствие достойного приданого и, быть может, отказалась от мысли отправить ее на смотрины. К тому же, это деревенские не в силах сложить дважды два — им бы сперва переварить все случившееся подольше да перемыть косточки всей семье Ли. Однако человек с севера однозначно сообразительнее их всех вместе взятых и с легкостью может догадаться, что вышивка — работа не Черен, раз девочка понятия не имеет о ее значении, а кого-то другого. Не хочется верить, что судьба решила злобно над ним пошутить, подобравшись к тем секретам, которые Минхо предпочел бы еще надолго оставить при себе. Но глаза незнакомца, пристально оглядывающего толпу, останавливаются ровно на нем, и Минхо понимает — ему конец. В чужих глазах узнавание, которого не должно там быть. — Девочка, — отстраненно говорит человек с севера, не отводя взгляда от Минхо. — Скажи, это ты вышивала рубаху, или, быть может, кто-то тебе ее дал? Черен совсем сжимается от страха. Минхо не винит сестру, когда она говорит шепотом: — Нет, не я. По толпе проносится гул, но Минхо уже все равно. Он широко распрямляет плечи и возвращает напряженный взгляд своему сопернику, бросая тому заведомо проигрышный вызов. — Это был я, — громко говорит Минхо. Он остается на месте, пока человек с севера бережно забирает у Черен рубаху и подходит к нему через расступающуюся толпу. Почему-то из его походки исчезает угроза, так и сквозящая из него во время разговора с матерью Ли, и на Минхо он смотрит с легкой ноткой добродушия. — Меня зовут Чанбин, — вдруг представляется он. — И сдается мне, что ты будешь очень рад видеть моего вожака. Все, что помнит Минхо после — как Чанбин резко хватает его за шею, сжимает загривок и погружает в беспросветную тьму.

***

Чана Минхо впервые видит в шестнадцать. Эта встреча пугает его до чертиков: проснуться и понять, что никто из его семьи не шевелится и не дышит, в ужасе выбежать из избы и наткнуться на незнакомца в звериной шкуре — все равно, что попасть в самый страшный кошмар без возможности выбраться. Минхо пугается настолько, что начинает одновременно кричать и плакать. Это, в свою очередь, стращает и Чана, и их обоих вырывает из сна, после чего Минхо принимается скакать от постели к постели и задыхаться от облегчения, что все его родные живы. Несколько следующих дней Минхо спит урывками, не давая себе видеть сны, пока в конце концов не отрубается, измотанный, на завалинке после долгой работы в кузне у отца. В этот раз он не так сильно боится, но к чужаку за калиткой своего дома относится настороженно. Тот машет ему рукой и как-то обреченно улыбается — только намного позже Минхо узнает, что это оттого, что суженый Чана не должен был оказаться за тридевять земель от него, да еще и ничего не смыслить об их связи. Они знакомятся медленно, постепенно, Чан по кусочкам делится историями о своей жизни и тем, как и почему они оба оказались в осязаемом сне. Минхо открывается ему неохотно: ему чужда мысль о том, что он связан с кем-то против своей воли какой-то высшей силой, да еще и с мужчиной — дикость, да и только. Чану приходится приложить все усилия, чтобы втолковать ему, что все происходящее — правда. Что на Небе и правда есть кто-то, кто может незримыми нитями сплести их судьбы; что они идеальны друг для друга как день и ночь, как Луна и Солнце, как жизнь и смерть. Минхо долго не верит словам, но зато верит времени. Чем старше они становятся, тем ближе, и в конце концов в мире не остается никого, кому он доверяет больше, чем Чану, и любит больше, чем Чана. Их иногда короткие, а иногда длинные встречи никогда невозможно предугадать. Бывает так, что Минхо успевает лишь мимолетно коснуться губ Чана своими, но вот уже лежит в своей кровати с бешено бьющимся сердцем. А бывает и так, что Чан подолгу ласкает его своими большими ладонями, гладит нежно, словно сокровище, и не отпускает, пока не доведет до исступления. Минхо не может дождаться, когда это все перестанет быть сном, но здесь Чан темнит: он часто обещает, что скоро наступит их «долго и счастливо», но не уточняет, когда. Он часто шепчет: — Подожди еще совсем немного, любовь моя, — пока целует его шею, оставляя следы, которых на утро не останется и в помине. Со временем Минхо учится верить его словам лишь наполовину, чтобы не разочаровываться снова и снова. — Я заберу тебя, — клянется Чан, сверкая большими искренними глазами, и Минхо благосклонно улыбается ему, когда у самого в груди щемит сердце. Он не хочет больше ждать. Он хочет, чтобы Чан забрал его к себе навсегда, и поэтому принимается вышивать ему рубаху, чтобы навечно привязать к себе хотя бы мысленно. Однако со временем запал угасает, угольки чувств затухают в груди, упорно заливаемые тихими слезами, и на долгие месяцы вышивка забывается. До определенного дня. Уже тогда Минхо ничему не верит: легче считать, что Чан — это вымысел его глупого сердца, дурное наваждение, чем жить в надежде на далекую встречу. Он никогда не говорит об этом Чану, хотя и боится, что тот догадывается. — Не оставляй меня, — это единственное, что Минхо позволяет себе просить. Но Чан нарушает свое обещание.

***

Он приходит в себя постепенно, будто пробуждается ото сна, в который сам и погрузился, а не был вынужден потерять сознание на добрые… Сколько времени прошло? Минхо с кряхтением пытается сесть, сбитый с толку и плохо соображающий настолько, что не обращает внимания, как кто-то заботливо придерживает его за пояс. Перед лицом оказывается чаша с водой, и только тогда он задумывается, что все это неспроста, и взбрыкивает, отказываясь принимать питье из чужих рук. — Свет моих очей, тебе нужно попить, чтобы набрать силы, — слышит он знакомый голос и тут же обмякает. А, так это очередной сон. — Ты сказал, что мы больше не встретимся здесь, — отстраненно замечает Минхо, все еще не принимая чашу. — Выходит, снова солгал. Он слышит, как за спиной возмущенно задыхаются. — Когда я тебе врал, душа моя? — лицо Чана оказывается сбоку от его собственного. Минхо привычно рассматривает его — легкие морщинки под глазами от того, как часто он улыбается, красивый выразительный изгиб губ. Он выглядит здоровее, чем в прошлый раз, и Минхо неосознанно радуется, прежде чем вспоминает, что он, вообще-то, обижен. — Ты так и не забрал меня, — он надувает губы, однако прижимаясь к Чану ближе — никакая обида не заставит его отказаться от любимого тепла. — Обещал, обещал, и вот мы снова здесь. Тихий смешок раздражает его, но Чан заговаривает прежде, чем Минхо успевает возмутиться. — Оглянись вокруг, любовь моя. Это заставляет его понять, что они здесь не одни. И люди вокруг, одетые в цветастые одежды и звериные шкуры, не замерли; они шевелятся, ходят туда-сюда, спорят о чем-то на повышенных тонах, поят лошадей и навьючивают их какими-то мешками. Минхо широко открывает глаза. Это место похоже на привал или пристанище кочевого племени — палатки из шкур и еловых веток, кострище с догорающими углями и висящим над ними котелком, повозки, какие-то брошенные прямо на землю вещи… Все люди здесь молодые, будто совсем еще юноши и девушки, но Минхо кажется, что в этом есть какой-то подвох, о котором ему еще только предстоит узнать. Он оборачивается к Чану. У того в глазах — звездное небо, полное такой любви, что даже спустя годы знакомства с ним Минхо отчего-то смущается. — Я бы хотел сказать «добро пожаловать домой», но это пока еще не наш дом, — застенчиво произносит Чан. — Но это… мои люди. Моя семья, если хочешь, не кровная, но все здесь — мои братья и сестры. Мы все вместе пришли за тобой, потому что они знают, каково это — быть разлученным с тем, кто предназначен тебе судьбой. Если ты захочешь, то ты… можешь остаться здесь. В смысле, с нами. Со мной. — Боги, Чан, ты такой идиот, — с чувством выплевывает Минхо. — Я столько лет ждал, когда ты перестанешь загадывать загадки и заберешь меня. Конечно, пойду с вами. С тобой. То, что он чувствует дальше — не описать словами. Минхо думал, что их поцелуи во снах — верх блаженства, но когда Чан с каким-то вымученным рычанием припадает к его губам сейчас, в настоящей жизни, все нутро Минхо передергивает самым сладостным ощущением на свете. На краю сознания пробегает мысль, что это и есть уготованная им судьбой связь, но эта мысль с легкостью исчезает, стоит Чану чуть сильнее навалиться на него и прижать к себе крепче. Минхо становится плевать на все вокруг, его не смущают даже далекие одобрительные возгласы и свист, предназначенный — как ему отчего-то кажется — именно им двоим. В его маленьком мире есть только Чан, его губы, его руки, его кудрявые волосы, лезущие в лицо и щекочущие лоб. Есть только он и его огромная, необъяснимая любовь к Чану. Когда они отрываются друг от друга, Минхо так тяжело дышит, будто гнался наперегонки с самым быстрым на свете скакуном. — Я бы сожрал тебя прямо сейчас, но тебе надо прийти в себя, — делится Чан ему на ухо, к которому тут же ощутимо приливает кровь. — Чанбин перестарался, — морщится он и поясняет, заметив озадаченный взгляд Минхо: — Ну, оглушил тебя, знаешь. Я потом могу объяснить тебе, как это делается… если ты захочешь. Минхо впечатленно кивает и наконец принимает чудом не разлитую чашу с холодной питьевой водой. После нескольких больших глотков он чувствует себя человеком чуть больше, чем раньше. Только сейчас он замечает, что на Чане надета предназначенная ему рубаха. Минхо задумчиво поднимает руку, пальцами проводя по бесконечным перевивающимся «мой» на горловине. — Значит, ты всегда знал, что здесь написано? — спрашивает он негромко, припоминая слова Чанбина о том, что все люди с севера владеют древними письменами. — Знал, — легко признается Чан. — Прости, не хотел тебя этим пугать. — Пфф, — фыркает Минхо. — Это последнее, что могло бы меня напугать. Хотя, возможно, в то время он бы невероятно сильно смутился и захотел сжечь рубаху. Так, на всякий случай. Чтобы никто больше не стал свидетелем его позора. — Мы двинемся домой на исходе вторых суток, — понимающе меняет тему Чан. — Ты восстановишь силы, мы соберем вещи… И двинемся на север. Ты точно будешь готов покинуть родные края, милый? Не пожалеешь? Минхо прикусывает губу. — Я бы хотел навестить брата и сестер перед отъездом, — признается он. — Но это все, что меня держит здесь. Это место никогда не было для меня родным с тех пор, как я увидел тебя. Слова, раньше никогда не покинувшие бы его рта, теперь льются из него вольной рекой. Когда есть человек, с которым не страшно быть откровенным, делать это становится совсем легко. К тому же, когда глаза Чана наполняются бесконечной благодарностью, признательностью и любовью. Больше всего любовью. — Тогда пойдем, буду знакомить тебя с твоей новой семьей, — деловито провозглашает Чан. Он поднимается на ноги, отряхивает колени и подает Минхо руку. — Думаю, Хенджин, муж Чанбина, уже состряпал тебе что-то поесть. Он очень беспокоился, потому что как никто другой знает, что иногда Чанбин может перебарщивать… — Муж? — переспрашивает Минхо неверяще. Это одновременно и поразительно, и объясняет все, что Чанбин говорил на площади ранее. — М-м, муж, — спокойно подтверждает Чан. — У нас нет таких же предрассудков, как у вас. Каждый волен выбирать, кого хочет, или оставаться с тем, кого предназначила ему или ей судьба. Минхо остается впечатленным до самого знакомства с Хенджином — потом голову забивают другие вопросы. Тот веселый и гостеприимный, угощает его кашей с мясом и болтает о чем-то отстраненном, пока Минхо, дуя на горячую ложку, прижимается к боку Чана и разглядывает чужую одежду — замечает вышитые на рукавах и подоле длинного льняного платья «муж», «любовь», «верность», «семья» и еще много незнакомых посланий. Он видит, как проходящие мимо люди любопытно оглядывают его с ног до головы, но это ощущается намного менее навязчиво и более дружелюбно, чем он предполагал. Они позволяют ему отдохнуть, и Чан объясняет, что пообещал познакомить их с Минхо чуть позже. — Станешь моим мужем? — ни с того, ни с сего спрашивает Чан. Прямо здесь, перед костром, когда в паре шагов от них милуются Хенджин и Чанбин (и, вероятно, все равно ничего не слышат); посреди огромного лагеря людей, которых несколько дней назад Минхо боялся до смерти. Ему не нужны долгие раздумья. Прежде чем прильнуть к Чану в долгом поцелуе, Минхо кладет пальцы на его сердце, чтобы вслушаться в медленное, уверенное биение, и выдохнуть: — Стану.