(не) страшись севера

      Чем дальше от родного дома, тем сильнее тревога одолевает Минхо.              Он изо всех сил прижимается к широкой спине Чана. Долгая дорога изматывает: Минхо не нравится целыми днями трястись то в повозке, то на лошади. Уже к третьему дню он почти не чувствует ног; поясница и плечи ноют, не переставая, и нисколечки не привыкают к нагрузке. В основном Минхо старается не причинять племени неудобств своей неподготовленностью к пути и стойко терпит, не жалуясь. Но в моменты слабости он позволяет себе перебраться на коня Чана, обнять возлюбленного за пояс и, уткнувшись куда-то чуть ниже шеи, вдохнуть уже привычный запах мокрого воротника его шубы.              Больше всего дорога не нравится Минхо тем, что он слишком много думает.              Его младшие плакали, когда Минхо уезжал вместе с племенем. Печальное лицо Енбока так и застыло в памяти: красные слезящиеся глаза, искусанные губы, жалобный взгляд. Его отчего-то жалко больше остальных. Минхо уверен, что его сестры найдут себе место в жизни, но вот Енбок… Он всегда был его милым младшим, о котором нужно заботиться; неженкой, привыкшим чуть что бежать не к матери, а к старшему брату; несмышленышем, которого нужно защищать и от букашек, и от тяжелого кулака отца.              – Я знаю, что ты не вернешься, – говорит ему Енбок в день отъезда, обнимая старшего брата так крепко, как только может. – Но, пожалуйста, живи счастливо. За меня. За всех нас.              Краем глаза Минхо напряженно наблюдает за родителями; те стоят на пороге дома, перешептываясь с явным неодобрением на лицах, но не смеют подойти ближе и сказать ему даже слово. Конечно – за калиткой его ожидают трое всадников с севера: Чан в огромной белой шубе из песца, Чанбин с саблей наперевес и Джисон, еще один воин, с которым Минхо познакомился в лагере, с луком на плече. Сестры тоже их боятся, поэтому только целуют брата в щеки, обнимают и убегают в избу. Енбоку же все равно – будь его воля, он бы поехал вслед за племенем, лишь бы только не оставаться в отчем доме. Он прощается с Минхо дольше всех.              – Прости, Енбок-а, – шепчет Минхо, нежно поглаживая брата по голове, когда приходит время расстаться. – Пожалуйста, не ссорься с родителями и береги наших сестер. Я надеюсь, что ты проживешь счастливую жизнь.              Не прощаясь с отцом и матерью, он позволяет Чану посадить себя на лошадь и увезти из места, которое когда-то было его домом.              Умом Минхо понимает, что время, когда его младшие больше всего в нем нуждались, давно прошло. Но его сердце не на месте. Минхо не может с легкостью шагнуть в светлое будущее с Чаном – он пока еще тоскует по своей семье и не готов сразу строить новую.              К тому же, как бы этого ни хотелось признавать, он переживает из-за самого Чана. Не потому что тот сделал что-то не так, а наоборот – Минхо кажется, что это он не сможет отдать Чану столько тепла, сколько сам безвозмездно получает каждый день. Потому что это Минхо смирился со своей жизнью, а Чан искал его; это Минхо сомневался в своих чувствах и был готов отпустить их, а Чан верил в их связь; это Минхо начал считать их встречу несбыточной, а Чан нашел его и забрал с собой. Минхо чувствует себя недостойным такой искренней любви, и это грызет его сильнее, чем что-либо другое. Однажды ему даже снится, что Чан узнает о его сомнениях и возвращает обратно в деревню, к родителям; в ту ночь Минхо просыпается в холодном поту и не может заснуть до самого рассвета, мучаясь от страха до тех пор, пока не встает солнце и не приходит время седлать коней.              И из-за этих мыслей Минхо все больше закрывается в себе: он не спешит делиться переживаниями, боясь, что покажется неблагодарным или невежественным. Впрочем, члены племени и так стараются его не трогать – дают время, чтобы привыкнуть и приспособиться к их образу жизни, за что Минхо крайне признателен.              Но Чан, его славный проницательный Чан прекрасно понимает, что что-то не так. Минхо может прочесть это в его обеспокоенных глазах, в ласковых руках и трепетных поцелуях, которые Чан дарит ему при каждой удобной возможности. Порой Минхо очень хочется открыться: рассказать о своих тревогах, спрятаться в его руках от всего мира и остаться так навсегда. Но Минхо знает, что ни один из них не может себе этого позволить. Чан – потому что на его плечах лежит ответственность за племя, и Минхо не хочет добавлять ему лишние хлопоты; сам Минхо – потому что не привык, что можно положиться на кого-то, а не справляться со всем в одиночку.              Поэтому он терпит молча и надеется, что все пройдет само, но противное вязкое чувство собственной ничтожности никак не хочет его покидать.              Вечером седьмого дня пути они разбивают лагерь на опушке соснового бора. В этих краях уже лежит снег – не сугробы, конечно, но земля укрыта приличным слоем толщиной с ладонь. Минхо с непривычки мерзнет и кутается в шубу Чана, пока тот распоряжается припасами и выбирает охотников, которым выпадет на долю обеспечение племени мясом на ближайшие дни.              Возвращается Чан в приподнятом духе.              – Наш шатер готов, любовь моя, – говорит он, с легкостью запрыгивая в повозку, в которую Минхо забрался по прибытии в их временное пристанище. – Мы останемся здесь на пару ночей, чтобы люди и лошади отдохнули, так что… мы наконец-то можем провести время вдвоем.              Эти слова заставляют Минхо улыбнуться.              – Я скучал, – признается он, поднимаясь навстречу Чану.              – Мы виделись каждый день, – вздергивает брови тот. Он пробирается руками под шубу и обхватывает Минхо за пояс, обжигая его своими холодными пальцами.              – Все, что я видел – это твой затылок! – возмущается Минхо, но льнет ближе и тихо добавляет: – Ты был со мной рядом, но при этом казалось, что мы очень далеки друг от друга.              – Прости, – шепчет Чан, виновато заглядывая ему в глаза. – Обещаю, осталось потерпеть еще немного, и мы приедем домой. Там я никуда от тебя не денусь.              Минхо позволяет себе робкую улыбку и надежду на лучшее.              Чан отводит его в шатер, стоящий чуть вдалеке от остальных палаток племени. Минхо не задает вопросов и решает, что раз Чан вожак, то это ожидаемо для его положения. Они расстилают еловый лапник на очищенной от снега земле и сверху накрывают огромной медвежьей шкурой; именно на ней они спали все прошлые ночи, но Минхо радует, что теперь над их головами будет тканевый полог, а не звездное небо. Совсем ненадолго они выходят к общему костру, у которого вовсю суетится Хенджин, чтобы не обидеть его отказом от стряпни и немного погреться. Минхо даже перебрасывается любезностями с какой-то девушкой, сидящей напротив, и желает ей хорошей охоты – она оказывается одной из тех, кто пойдет завтра за добычей.              Принеся им тарелку горячей каши с кусочками мяса, Чан подбивается к Минхо под бок. Он по очереди подносит ложку то ко рту Минхо, то к своему, и лишь спустя половину тарелки Минхо понимает, что Чан зачерпывает ему намного больше мяса, чем себе. Он уже открывает рот, чтобы начать ругаться, но Чан совершенно сбивает его с толку, наклоняясь и хрипло шепча на ухо:              – Прямо сейчас я хочу взять тебя на руки, – говорит он, – бросить на постель… – многозначительная тишина, – и не просыпаться до самого утра.              От неожиданности Минхо чуть ли не давится.              – Я совершенно с тобой согласен, – фыркает от смеха он и совершенно не замечает, с какой хитростью Чан скармливает ему последний кусок мяса.              Вернувшись в шатер и накрывшись шубой, они засыпают за считанные мгновения. Минхо не видит снов и впервые за все это время высыпается – руки Чана не исчезают с него в середине ночи, никто не будит его спозаранку и не вынуждает завтракать находу или, хуже того, верхом на лошади.              Вместо этого Минхо просыпается полулежа на Чане, и это лучшее чувство, которое он испытывал в своей жизни. Свет едва пробивается сквозь плотную ткань шатра – непонятно, рассвет это, утро или уже день. Сам Чан все еще спит, тоже вымотавшийся за длинную дорогу; Минхо долго разглядывает его лицо с разглаженными морщинками, прежде чем вернуть голову возлюбленному на грудь и задремать. Уже позже он снова просыпается от того, что ласковая рука гладит его по волосам, прочесывая пряди и слегка потирая виски.              – Доброе утро, – бормочет он, ленясь пошевелиться.              Чан утробно смеется, отчего Минхо слегка подбрасывает на его груди.              – Уже полдень, свет моих очей, – негромко напевает Чан. – Охотники уже ушли в лес, и даже самые поздние пташки проснулись. Не пора ли и нам вставать?              Минхо разочарованно стонет, понимая, что время сна истекло.              – Вообще-то я проснулся раньше тебя, – ворчит он, поднимая голову и уставившись в сытые, довольные глаза Чана.              Тот смешливо фыркает и подтягивает Минхо выше, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Минхо достаются нежные поцелуи в лоб и щеки, от которых хочется по-глупому хихикать и морщиться от щекотки. Чан смотрит на него так искренне и вожделенно, что Минхо тушуется и пытается разрядить напряжение:              – Не веришь? В следующий раз разбужу тебя, так и зна… Ай!              Одним играючим рывком Чан сбрасывает Минхо с себя, меняя их местами. Тот ахает и замирает, чувствуя себя добычей под чужим горящим взглядом. Чан медленно, намеренно растягивая время, наклоняется к его лицу, и Минхо отрывисто вздыхает ему в губы.              – Я люблю тебя, – мягко признается Чан, прежде чем увлечь Минхо в поцелуй.              Чан целуется жадно и уверенно. Сперва Минхо пытается держать глаза открытыми, чтобы насладиться видом нависшего над собой возлюбленного, но очень быстро сдается: губы Чана стирают все его мысли, оставляя только легкое головокружение и вынуждая подгибаться пальцы на ногах. От наслаждения глаза закатываются сами собой, и Минхо обнимает Чана за шею с тихим просящим стоном.              – Ты мой, – шепчет Чан, оторвавшись от его губ и склонившись к уху. – Ты мой навсегда, – он целует Минхо прямо там, и все тело Минхо пробирает крупная дрожь.              – Я твой, – беспомощно стонет он, вцепившись Чану в волосы, когда тот языком начинает прокладывать мокрую дорожку по его шее. – Я тебя… я тебя тоже…              Он вскрикивает, когда вместо очередного поцелуя Чан быстро и жестко прикусывает его шею. Часто-часто вздыхая, Минхо одной рукой зажимает себе рот, а другой шлепает Чана по плечу. Тот только довольно посмеивается и кусается снова, удивительно ловко ловя дернувшиеся ноги Минхо и разводя их в стороны, чтобы устроиться посередине.              – Не бойся, все слишком заняты делами, чтобы подслушивать нас, – уверяет он, убирая руку Минхо ото рта и переплетая их пальцы. – А если кто и подойдет ближе, то точно нас не осудит.              – Это не успокаивает, – слабо возмущается Минхо. Он чувствует, как к ушам, щекам и шее приливает кровь, наверняка окрашивая его бледную кожу в ярко-красный, и смущается еще больше. – Я не хочу, чтобы о нас… обо мне… плохо думали.              – Милый, – снисходительно произносит Чан, поддевая носом его подбородок. – Они нас понимают, да и никто не посмеет. Я сын вожака, никто и слова поперек не скажет мне, а уж тем более тебе, когда ты станешь моим мужем.              Минхо сначала фыркает и только потом, дослушав, широко распахивает глаза. Что-то в словах Чана режет слух, и, повторив их у себя в голове, Минхо сразу же понимает, что именно.              – Погоди, – он вскидывается, вмиг забыв об их положении. – Ты сын вожака?              Чан отвечает ему растерянным взглядом.              – Ну да, – он забавно хлопает ресницами, и Минхо точно бы обратил на это внимание, если бы не был озабочен кое-чем другим.              Мысли путаются: все, что Минхо надумал в своей голове за последние семь дней, оказывается заблуждением, и это чертовски сбивает его с толку.              – Я думал, что ты вожак! – выдает он обвиняющим тоном, который на самом деле относится не к Чану, а к нему самому. – Когда Чанбин нашел меня в деревне, он сказал, что его вожак будет рад меня видеть!              – Это что-то меняет? – настороженно переспрашивает Чан, явно воспринимая все на свой счет; он даже приподнимается, чтобы дать Минхо немного больше пространства. – Просто сейчас, когда мы надолго покинули свою деревню, я и правда стал вожаком этой части племени. Но когда мы вернемся, я снова стану обычным собой?..              Минхо несколько раз открывает и закрывает рот, но в итоге не справляется с подбором слов и пристыженно отворачивается в тщетной попытке скрыться от пытливого взгляда Чана.              – Любовь моя, скажи, что не так? – настаивает тот, окончательно поднимаясь и усаживаясь на шкуру. – Прошу, поделись со мной. Я… – он нерешительно останавливается, но, пересилив себя, продолжает уже тише: – Я же вижу, что ты о чем-то переживаешь. Я думал, что тебе нелегко дается разлука с родными, и не стал беспокоить тебя лишними разговорами. Но если ты не уверен во мне или в нас, то стоит поговорить об этом до того, как мы приедем в деревню. Когда… если ты войдешь в мой дом, я уже не смогу отпустить тебя, прости.              – Что?! – робкие слова Чана заставляют Минхо подскочить на месте. – О чем ты говоришь? Ты думаешь, что я хочу уйти от тебя?              От Чана, еще несколько мгновений назад хищно прижимавшего его к постели, не осталось и следа. Сейчас перед Минхо оказывается тот Чан, которого он никогда еще не видел – зажатый, неуверенный в себе и покорно опустивший голову.              – Чани, – судорожно шепчет Минхо, ладонями обхватывая чужое лицо и заставляя возлюбленного посмотреть на себя. – Глупый, глупый Чани, ты все совсем не так понял. Я… я дурак, я совсем не то имел в виду.              От того, что Чан отводит взгляд, ему становится страшно.              – Чани, я так сильно люблю тебя, что умру, если мы однажды расстанемся, – всхлипывает Минхо от переизбытка чувств и испуга. – Я хочу быть с тобой, я хочу стать твоим мужем, войти в твой дом и остаться там навсегда. Я просто боялся, – он с трудом сглатывает комок в горле, – что ты вожак, и что у тебя будет так много дел там, на севере, что тебе просто не будет хватать времени на меня, и что мне придется опять… всегда ждать тебя.              – О, милый, – наконец подает голос Чан; он все еще выглядит растерянно, но хотя бы не так обреченно, как мгновением ранее. – Я бы никогда…              – Прости, прости меня! – перебивает его Минхо, прикусывая губу и раздраженно тряся головой. – Но ты… так много обещал, что заберешь меня, и так долго не приходил, что в один момент я просто перестал надеяться. Это подкосило меня, понимаешь? Потому что ты говорил так, как будто знаешь, где я и как меня найти, но все равно не приходил. Как будто я не был нужен тебе навсегда. Как будто тебе хватало того, что у нас было, и только мне… только мне нет.              Это последнее, что Минхо выдавливает из себя, прежде чем внезапно разрыдаться. Вся его боль за долгие годы, все напряжение за эти несколько дней выливаются в слезы, ручьями стекающие по щекам и впитывающиеся в их рубахи. Чан притягивает его к себе, шепча что-то утешающее, но Минхо не слышит, оглушенный своими всхлипами и бешеным стуком сердца.              – Пожалуйста, – продолжает он, изо всех сил вцепившись в Чана и отказываясь его отпускать, – не оставляй меня больше никогда. Я люблю тебя, правда, очень сильно, я не хочу тебя терять.              – Тише, тише, – голос Чана наконец пробивается через его рыдания. – Я тоже люблю тебя, Минхо, слышишь? Мне жаль, что мы друг друга не поняли, прости меня. Минхо…              Они успокаиваются еще не скоро. С трудом совладав со слезами, Минхо замечает, что Чана тоже трясет. Он пытается взять себя в руки и долго-долго гладит Чана по голове, пока тот обещает никогда его не оставлять и клянется любить и заботиться до конца жизни. Минхо обещает все то же самое в ответ, пока Чан, спрятав лицо, судорожно дышит ему в шею.              – Ты в порядке? – шепотом спрашивает Минхо, когда Чан уже какое-то время сидит неподвижно.              – Да, – доносится приглушенно из складок его одежды. – Я просто… думаю.              – Думать вредно, – неуклюже шутит Минхо. – Но я понимаю тебя. Все время, которое мы провели в дороге, я только и делал, что думал. Как видишь, ни к чему хорошему это не привело.              Плечи Чана вздрагивают; он наконец отрывается от Минхо, и тот с сожалением касается кончиками пальцев чужого заплаканного лица.              – Давай чаще делиться тем, что мы с тобой оба надумываем, – слабо улыбается он, подставляясь под ласку. – Я не хочу каждый раз доводить до такого.              – Договорились.              Минхо утешающе целует Чана в уголок губы.              – Кажется, мы сегодня отсюда не выйдем, – вздыхает он протяжно и морщится. – По крайней мере, не в таком виде.              – Мы еще даже не завтракали, – напоминает Чан, слегка оживляясь. – На долгих стоянках еда всегда вкуснее, чем в дороге, тебе понравится. Пойдем, посмотрим, чем Хенджин порадует нас сегодня.              Едва Чан упоминает о еде, живот Минхо начинает урчать.              – Ты прав, – смиренно соглашается он. – Но нам правда нужно привести себя в порядок.              Спустя еще какое-то время они выходят из шатра, закутавшись в теплую одежду. На свежем, почти морозном воздухе их лица приобретают здоровый румянец, и Минхо только остается надеяться, что никто не заметит их покрасневшие глаза. Хенджин смотрит с подозрительной, будто знающей улыбкой, когда они подходят к общему костру, но отмалчивается. Минхо благодарит его за вкусно пахнущую похлебку с чечевицей, сушеными грибами и сухарями и спешно отходит к стволу поваленного дерева, которое они с Чаном облюбовали вместо скамьи. Однако его место уже занято: подсев к Чану, с вожаком о чем-то очень тихо и обеспокоенно шепчется Джисон.              – Я узнал его, – слышит Минхо обрывок разговора, когда подходит ближе. – Это тот юноша из деревни. И я видел, что грядет чума, Чан. Мне плевать, что он не знает о нашей связи, я не могу оставить его на юге. Если он – моя судьба, я сделаю что угодно, чтобы спасти его.              – Если ты уверен, то я не могу держать тебя, – отвечает Чан также вполголоса. Заметив Минхо, он машет рукой – мол, все в порядке, иди к нам. – Но ты должен понимать, что он может не согласиться идти с тобой, и ты не имеешь права увозить его насильно.              – Конечно, – Джисон склоняет голову и уступает место Минхо, как только он подходит вплотную. – Тогда я отправлюсь прямо сейчас, если ты позволишь.              – Доброго пути, – покровительственно кивает Чан.              Джисон незамедлительно устремляется к лошадям, привязанным к низким деревьям неподалеку от лагеря; Минхо провожает его непонимающим взглядом.              – Куда Джисон собрался? – любопытствует он, присаживаясь на бревно.              – Этой ночью он увидел свою судьбу, – объясняет Чан, забирая тарелку из рук Минхо. – Мы можем встречаться со своими предназначенными только теми ночами, когда спим спокойно. Это первая ночь в дороге, когда всем удалось выспаться… Да и вообще первая их встреча во сне. Джисон волнуется.              – Это кто-то не из племени? – догадывается Минхо.              – Да, и этот человек находится в опасности. Джисон увидел, что с юга грядет чума, – туманно отвечает Чан и торопливо поясняет: – Джисон – провидец, он может видеть те отрывки будущего, которые ему показывают Звезды. И он увидел, что чума может погубить его человека.              Минхо слышал, что люди с севера умеют колдовать, но все равно сильно впечатляется. Он несколько раз часто-часто моргает, укладывая в голове то, что прожил бок о бок несколько дней с человеком, способным видеть вещие сны.              От этого он пропускает весть о чуме мимо ушей и куда сильнее задумывается о судьбе Джисона.              – Бедный… Надеюсь, он успеет, – Минхо сочувственно поджимает губы. – А сколько ему лет? Выглядит очень юным.              – Исполнилось шестнадцать последней осенью, – говоря о Джисоне, Чан звучит любяще.              Словно старший брат.              – Как Енбоку, – тихо вздыхает Минхо.              Он не видит быстрого осторожного взгляда, который бросает на него Чан, потому что решает наконец попробовать чечевичную похлебку. Несмотря на скудное количество припасов, Хенджин каждый раз превосходит сам себя: Минхо с наслаждением съедает несколько ложек, прежде чем заметить умиленное выражение лица Чана и поднести следующую ложку уже ему.              Они возвращаются в шатер, чтобы снова вздремнуть – во время стоянки все равно особо нечего делать, если ты не охотник, не сторож и не стряпчий. А раз Чан обещает ему чуть ли не неприкосновенность, прямо сейчас Минхо собирается воспользоваться ей по полной и отлынивать от любых дел. К тому же, откровенные разговоры и слезы высосали из обоих все силы, приобретенные за ночь; сон кажется лучшим решением. Они отрубаются мгновенно.              Минхо снова просыпается раньше Чана, только в этот раз не дает себе заснуть. Он чувствует себя намного лучше, да и скверное настроение исчезло без следа; на его место возвращается желание, погашенное утром в самое неподходящее время. Перевернувшись на бок лицом к Чану, Минхо долго и изучающе на него смотрит. До боли хочется поцеловать его губы; может быть, прикусить соблазнительно острую линию челюсти или кадык; огладить его сильное, мощное тело. Минхо с трудом сдерживается, чтобы не наброситься на возлюбленного прямо во сне.              Он весь изводится ко времени, когда Чан наконец приоткрывает глаза.              – Я чувствую, как ты на меня смотришь, – спросонья его голос звучит хрипло и чертовски искушающе, поэтому Минхо только раздраженно мычит вместо ответа.              Чан звучно потягивается, зевает и клацает зубами. Потом переворачивается, подминая Минхо под себя, и замирает.              – Хочу каждый день вот так просыпаться с тобой рядом, – бормочет он; у Минхо тут же вспыхивают щеки.              – Да-да, и я, – бубнит он едва слышно и недовольно пихает лежащее на себе тело. – Ты дашь мне себя поцеловать или так и будешь валяться?              Чан тут же оживляется. Он уже тянется к Минхо, но с улицы доносится оглушительный взрыв смеха; они тут же дергаются как ошпаренные и неловко отодвигаются. Гул голосов становится только громче и точно не собирается стихать.              – Это охотники вернулись с добычей, – слегка виновато объясняет Чан. – Наверное, они достали последние кувшины вина, которые мы брали с собой, и теперь немного… шалят.              – Ну конечно, – Минхо закатывает глаза, садясь. – Не могли подождать до вечера.              Фыркая, Чан снисходительно смотрит на него снизу вверх.              – Любовь моя, мы проспали весь день. Уже вечер, – он резво поднимается на ноги и встряхивается. – Не хочешь прогуляться, пока совсем не стемнело?              – Для прогулок слишком холодно, – возражает Минхо.              – Но тебе нужно привыкать к холоду, – справедливо замечает Чан. – На самом деле все не так плохо, как ты думаешь. Тебе просто нужно хоть раз вылезти из моей шубы и попробовать пережить первую четверть часа, и станет терпимо.              – Легко тебе говорить, – бурчит Минхо, но противоречит своим же словам: – Давай погуляем, но шубу я оставлю.              – Упрямец, – голос Чана сочится нежностью.              Минхо нравится, что они уходят из лагеря просто так: не нужно никого предупреждать, не нужно ни у кого отпрашиваться или сбегать, как ему часто приходилось делать раньше. Здесь, рядом с Чаном, его ждет свобода и целый мир только для них двоих.              – Ты же будешь теперь рассказывать мне о вашем племени? – спрашивает Минхо, когда они неторопливо углубляются в чащу. – Или мне все еще не положено знать какие-то ваши тайны?              Здесь снега чуть больше, и иногда приходится высоко поднимать ноги, чтобы преодолеть сугроб.              – Теперь тебе можно все, – улыбается Чан. – Я расскажу то, что тебе нужно знать в первое время, как можно скорее. А про наши обычаи и всякие мелочи уже позже, когда мы приедем в деревню. Я не думаю, что ты сможешь оскорбить кого-то из нас по незнанию. Просто будь вежлив с незнакомцами и уважай старших – этого хватит, чтобы не натворить глупостей.              – Обижаешь, – фыркает Минхо. – Конечно, я не собираюсь этого делать. Я похож на человека, который собирается портить отношения с семьей своего любимого?              Он делает еще несколько шагов, прежде чем понимает, что Чан не следует за ним, и с непониманием оборачивается. Тот стоит на расстоянии вытянутой руки со странным выражением лица, поэтому Минхо возвращается к нему нахмурившись.              – Назови меня так еще раз, – внезапно просит Чан.              Минхо набирает воздух, чтобы спросить, о чем он, но на середине вдоха замирает – осознает.              – Мой любимый, – послушно повторяет он, улыбнувшись. Минхо знает об этом слабом месте Чана уже много лет, но все равно каждый раз чувствует необъяснимое тепло, когда это срабатывает. – Мой возлюбленный Чан, – он поднимает руки, чтобы обвить ими чужую шею. – Моя любовь.              С поверженным стоном Чан обнимает его так крепко, что становится трудно дышать.              – Ты не представляешь, что делаешь со мной, – обреченно шепчет он Минхо на ухо. – Ходишь в моей шубе, спишь со мной в одной постели, едешь в мой дом. Когда мы вернемся в деревню, я залюблю тебя так сильно, что ты не сможешь вставать целую неделю.              От удивления Минхо тоненько пищит. Из-за чужих слов у него слегка подкашиваются ноги и мутнеет разум, и он вцепляется в плечи Чана в попытке удержать равновесие. Однако это не помогает – в следующее мгновение Чан отпускает его и толкает на снег.              – Ты дурак?! – тут же возмущенно вскрикивает Минхо. Он пытается приподняться, и шуба сползает с плеч, оставаясь на снегу. – Здесь же холодно!              – Именно на это я и рассчитываю, – хитро улыбается Чан, опускаясь на колени у его ног. – Чего нам ждать, если закаливать тебя нужно начинать уже сейчас?              – Я придушу тебя во сне за такие выходки, – закатывает Минхо глаза, прежде чем Чан опрокидывает его на спину и набрасывается на губы.              Даже если Минхо ждал этого всю прогулку, он не намерен сдаваться просто так. Чан застал его врасплох и должен за это поплатиться; поэтому вместо того, чтобы покорно расслабиться и принять ласки, Минхо вгрызается в него в ответ. По-настоящему вгрызается: сначала прикусывает губу, а потом ногтями впивается в чужие ребра, заставляя Чана охнуть от неожиданной боли. Минхо не собирается его отталкивать, о нет; он наоборот прижимает Чана ближе, двигается телом так, чтобы чувствовать его всем собой.              Они оба стонут. Чан чертыхается, предупреждающе тянет Минхо за прядь волос и целует снова, сминая их губы и носы так, будто хочет вплавить их тела друг в друга. Минхо не остается в долгу и обманчиво мягко притирается к нему животом.              – Я хочу тебя сожрать, – с долей безумия признается Чан и шипит, когда Минхо вызывающе вжимается коленом в его возбуждение. – Проглотить и не оставить ни косточки.              – Это не очень льстит, – сквозь зубы цедит Минхо, чувствуя, как краснеют уши.              – А по-моему, тебе это нравится, – возражает Чан, ловко вклиниваясь между его ног и с силой толкаясь своим пахом в его.              Затылок Минхо тут же откидывается на шубу, а рот приоткрывается в громком просящем стоне. Краем глаза он видит, как Чан довольно улыбается и повторяет то же самое снова и снова, заставляя его дергаться и унизительно скулить.              В его голове будто одновременно взрываются сотни искр. Как назло, Чан хватает его запястья и с силой прижимает к земле, лишая возможности пошевелиться, и не двигается сам. Минхо дергается раз, дергается два, но не может найти нужного трения. Чан наблюдает за его тщетными попытками с хитрым прищуром.              – Пожалуйста, еще, – наконец сдается Минхо, расслабляя ноги и разводя их в стороны. – Чани, прошу тебя…              – Вот и умница. Сейчас, мой хороший.              Чан отстраняется на несколько долгих мгновений, чтобы развязать и приспустить их штаны. Минхо прикрывает лицо ладонью, когда не только чувствует, но видит, насколько тверды они оба. Он слышит, как Чан смеется, и ощущает, как большие теплые пальцы растирают по его естеству обжигающе холодное масло.              – Ты хочешь моей смерти, – вздрагивая, хнычет он. – Откуда это у тебя?              – Только если сладкой, – уточняет Чан. – Чанбин отдал вчера, точно хочешь об этом поговорить?              Он шипяще выдыхает, смазывая и себя. Минхо осмеливается приоткрыть глаза, чтобы увидеть, как Чан закупоривает и отбрасывает в сторону небольшой бутылек.              – Я бы взял тебя сейчас полностью, – угрожающе спокойно начинает он, – но я хочу, чтобы наш первый раз в этом мире, а не во сне, прошел в настоящей постели. Чтобы ты мог не вставать с нее столько дней, сколько захочешь, и чтобы…              – Умоляю, пожалей меня и замолчи! – перебивает его Минхо дрожащим голосом. – Сделай уже что-нибудь полезное!              Чан едва сдерживает смех.              – Как пожелает мой господин, – учтиво отвечает он и, наконец, исполняет желание Минхо.              Когда они соприкасаются кожа к коже, а не через ткань, Минхо хватает только на короткий жалкий всхлип. Когда Чан начинает двигаться, раз за разом потирая их члены, Минхо сперва сдерживает стоны, но совсем скоро перестает даже пытаться. Он подкидывает бедра навстречу Чану, слыша в ответ хриплые, будто задушенные вздохи. Минхо тянется к его голове и хватает за волосы, привлекая к себе и пытливо заглядывая в глаза; капельки пота на лбу и заломленные брови красноречивее слов говорят ему о том, что Чану тоже хорошо, и Минхо ненадолго успокаивается.              Почувствовав, что хватка ослабла, Чан спускается от лица Минхо к шее. Он даже не целует, а просто касается солоноватой кожи губами и тяжело дышит, слушая, как Минхо выдыхает стоны ему на ухо.              – Чани, дай я… – доносится до него глухое бормотание.              Он на мгновение замирает, и этого хватает, чтобы ладошка Минхо проскользнула между телами и попыталась обхватить их члены вместе.              – Очень хорошо, милый, – на выдохе хвалит Чан и снова принимается двигаться. – Вот так, любовь моя, сожми крепче.              Ведь все-таки Минхо не может позволить Чану выполнить всю работу одному.              Их не хватает надолго. Воссоединившиеся после долгой разлуки, они не могут – да и не хотят – сдержать свое возбуждение. Чувствуя, что Чан начинает двигаться резче и чаще, Минхо обхватывает его рукой и щекочет головку каждый раз, когда член с силой вбивается в его ладонь. Чан утыкается лбом в его плечо и становится громче с каждым новым толчком.              Минхо едва успевает задрать их рубахи, когда с надрывным стоном Чан замирает в его руках и орошает их животы горячими вязкими каплями. Минхо прижимает его к себе за загривок, позволяя отдышаться – знает, что как только Чан придет в себя, то поможет закончить и ему. Именно это Чан и делает: наваливается на Минхо всем телом, не давая шевельнуться, и доводит его рукой.              – Ты безумец, – шепчет Минхо, прикрывая веки и чувствуя, как быстро на холодном воздухе остывает семя на его животе. – Если я простужусь, то это ты будешь страдать больше всех, не я.              – Я согласен страдать, но против того, чтобы ты заболевал, мой ясный месяц, – сыто посмеивается Чан; Минхо не надо на него смотреть, чтобы знать, насколько довольной сейчас выглядит его ухмылка.              Он позволяет вытереть себя снегом, преувеличенно вредно причитая из-за холода и поспешно натягивая одежду обратно. Чан помогает ему подняться, отряхивает шубу, и прогулку они заканчивают относительно спокойно – пара исподтишка брошенных снежков не в счет.              Но, несмотря на разрешенные недомолвки, Минхо все еще тревожно.              Они снимаются со стоянки утром следующего дня. Чем дальше скачет племя, тем больше Минхо кажется, что скоро они примчат в вечную мерзлоту, потому что дорога не заканчивается ни еще через семь дней, ни еще. Долгие привалы становятся частыми; заснеженные леса иногда сменяются просторными чистыми полями, и Минхо окончательно перестает понимать, где они и куда направляются.              – Прости, любимый, но мы вынуждены следовать этому пути, – шепчет ему Чан теми ночами, когда ни одному из них не удается уснуть. – Мы не можем ехать напрямую, если не хотим случайно угодить на земли какого-нибудь мелкого князя или воеводы. Нам не нужны поводы для вражды, поэтому приходится выбирать обходные дороги.              Он даже показывает Минхо огромное изрисованное полотно, зовущееся картой, и прокладывает их путь между разными линиями и закорючками, но Минхо признает, что ничего в этом не смыслит.              – Чан, ты уверен? – слышит он как-то обеспокоенный голос Чанбина, когда отлеживается в шатре на их четвертой долгой стоянке. – Если мы пойдем здесь, велика возможность нарваться на варваров, как это случилось в прошлый раз. Ты уверен, что нам стоит?..              – Мы потеряем еще неделю пути, если пойдем в обход, – Чан звучит устало и непреклонно. – У всех силы на исходе. Припасов едва ли хватит на десять дней. Если пойдем напрямик, доберемся за пять. Будем ночью ставить больше сторожей. Если останутся силы, последнюю ночь будем не спать, а скакать.              Долгая тишина выражает крайнее неодобрение этой задумки Чанбином, но в конце концов он глухо говорит:              – Как скажешь, вожак.              Минхо собирается подняться и поговорить с Чаном, когда тот вернется в шатер; но Чан с таким остервенением откидывает полог на входе и сбрасывает сапоги, что Минхо не решается открыть рот. Глупо струсив, он зажмуривается и притворяется спящим, надеясь, что не попадется возлюбленному под горячую руку. Чан, в свою очередь, ложится в постель и даже не прикасается к Минхо, оставляя того в смешанных чувствах и с привкусом горечи на языке.              Но утром Чан украдкой обнимает его со спины и шепчет:              – Спасибо, что вчера дал мне остыть, любимый. Я не хочу срываться на тебе, – и даже дышать становится легче.              Следующие несколько ночей почти никто не спит. Они стремительно движутся сквозь густой темный лес, изредка останавливаясь только для того, чтобы напоить лошадей и дать животным передохнуть. Все выглядят изможденно, и Минхо больше и больше чувствует себя виноватым: это из-за него они оказались здесь, так далеко от дома, и вынуждены терпеть неудобства. Он просто надеется, что сможет отплатить этим людям тем же добром, что они ежедневно не жалеют для него.              До дома остается совсем чуть-чуть.              В последнюю ночь Чан будит Минхо, едва тот успевает закрыть глаза.              – Джисон вернулся, – беспокойно объясняет он, помогая Минхо встать – от недосыпа его не держат ноги, и кружится голова. – И не один. Пойдем скорее!              Минхо ничего не понимает – кто, где, почему его подняли. Он рассеянно потирает лицо, пытаясь прийти в себя, но следует за Чаном без вопросов.              Чем ближе они подходят к скоплению людей, освещающих факелами темную поляну, тем громче ему чудится голос человека, которого здесь не может быть. Во всполохах огня Минхо различает лицо Джисона – осунувшееся, взволнованное; он что-то торопливо объясняет стоящему перед ним Чанбину. Но кто жмется к нему со спины? Кто отвечает этим низким голосом, так похожим на голос его младшего брата?              – Почему… – он хватает Чана за руку, сумев разглядеть лицо, – Енбок здесь?              – Иди к нему, – Чан ласково подталкивает Минхо к младшему брату, уже заметившему их. – Прямо сейчас у вас очень мало времени, мы выезжаем через четверть часа. Джисона могли заметить.              Руки Минхо так привычно сжимаются вокруг щуплого тельца, когда Енбок с разбега влетает в его объятия. Юноша что-то едва слышно бормочет, уткнувшись Минхо в грудь, но тот не слышит – в его ушах только стук собственного перепуганного, но обрадованного сердца. Поддавшись чутью, Минхо принимается раскачивать их из стороны в сторону, попутно гладя брата по голове и шепча утешающие глупости. При этом глазами он выискивает Чана или хотя бы Джисона, чтобы получить любое объяснение происходящему.              Он судорожно думает, не найдя рядом никого, кто мог бы дать ему ответы.              Джисон уезжал, чтобы спасти своего суженого от чумы, и вернулся с Енбоком. Значит ли это, что Енбок и есть его судьба? По-другому быть не может – Джисону незачем было просто так привозить брата Минхо в племя. Значит ли это, что их оставшаяся в деревне семья обречена на гибель от страшной болезни? Бедные, бедные его сестры… Они не заслужили такой безрадостной судьбы. Уехал ли Енбок, потому что боялся умереть, потому что хотел вернуться к Минхо, или потому что поверил Джисону? Минхо даже не знает, что именно Джисон рассказал его брату и как убедил поехать с собой в неизвестность. Как они нагнали племя, если Джисон потерял в пути в деревню и обратно целых две недели? Быть может он, в отличие от остального племени, выбрал короткий, но опасный путь…              – Любовь моя, нам пора.              Чан возникает из ниоткуда; за ним бледной тенью маячит Джисон. Они с трудом уговаривают Енбока отпустить старшего брата, но Минхо все равно обеспокоенно следит за ними, отвязывая свою лошадь от дерева и забираясь в седло.              Чан на своем вороном жеребце подъезжает к нему вплотную.              – Теперь все будет в порядке, – убедительно говорит он. – Не переживай, вы еще успеете поговорить.              – Но чума, – не возражая, но и не соглашаясь произносит Минхо, – и наши сестры… они остались в деревне.              Чан качает головой.              – Спросишь потом у Джисона, хорошо? Мы уже ничего не можем сделать. Теперь никто не захочет соваться на юг.              Минхо отворачивается, прикусив губу. Он не знает, предупредил ли Джисон их семью, и послушали ли чужака его родители. Быть может, они хоть раз в жизни проявили благоразумие и послушались колдуна с севера?              Словно читая мысли, Джисон нагоняет его на выезде с поляны. Держащийся за его пояс Енбок наблюдает за всем вокруг молча, но с огромными глазами.              – Минхо, – окликает его Джисон. – Мы уговорили ваших родителей уехать, не переживай.              От удивления Минхо широко распахивает глаза, но не спешит радоваться.              – Они все равно считают, что мы принесли позор в семью, – тихо добавляет Енбок. – Сказали, что в этой деревне им теперь жить стыдно. Поедут к родственникам в город, а оттуда еще дальше.              – Ну и славно, – Минхо раздраженно поджимает губы, – хотя бы так.              Он пришпоривает коня, чтобы нагнать Чана. Конечно, их родители не стали бы слушать Джисона, зато вот собственную гордыню – с удовольствием. Но он все равно рад, что страшная гибель их миновала.              Заметив приблизившегося возлюбленного, Чан устало, но любяще улыбается.              – Поехали домой, мой вожак, – надломленно просит его Минхо.              – Конечно, любовь моя. Мы будем дома совсем скоро.