(не) страшись севера

      Когда вдалеке в сумерках мерещатся желтые огоньки, Минхо решает, что бредит.              После возвращения Джисона им приходится без устали скакать много часов подряд. Они минуют заснеженные поля и пересекают замерзшие реки; тонкой вереницей пробираются сквозь леса, которые становятся все гуще и непроходимее, и на опушке снова рассыпаются беспорядочным скопом. С каждым часом воздух холодеет, а мороз злее щиплет щеки. От того, как сильно мерзнут уши, начинает болеть голова.              Минхо не уверен, почему они так торопятся: от того ли это, что племя стремится как можно скорее вернуться домой, или же они стараются от чего-то убежать, но сам он еле выдерживает. После бессонной ночи дорога особенно тяжела. К полудню Минхо уже перестает соображать: тело от недосыпа наливается такой тяжестью, будто к ногам привязали наковальни; раскалывающуюся голову заполняет болезненный туман. Все, о чем он способен думать остаток дня — это обычная человеческая постель и, может быть, глоток воды.              Поэтому при виде призрачного света вдали он уже ни на что не надеется. Он продолжает подгонять и так взмыленную лошадь, стараясь поспевать за внезапно оживившимися всадниками вокруг. Краем глаза Минхо замечает приблизившегося к нему Чана, но в отличие от вымученной улыбки, которыми они обменивались последние дни, Чан неожиданно радостно растягивает уголки рта. Его губы шевелятся, но от шума ветра в ушах Минхо не может разобрать ни слова. Он качает головой и виновато заламывает брови.              — …уже дома!.. — повторяет Чан, и это самые желанные слова, которые Минхо мечтает услышать прямо сейчас.              Совсем скоро он замечает очертания домов: это хорошенькие избушки, спрятавшиеся между стройных сосен и низкого можжевельника. Светятся окна — несмотря на поздний час, в селении их ждут. Минхо не понимает, как здесь узнали, что они вернутся именно сегодня, но готов расплакаться при виде валящего из труб на крышах густого дыма. Если его конечности отогреются после этого ужасающего путешествия, он будет готов на коленях благодарить радушных хозяев.              Минхо неуклюже слезает со своего коня, дергая затекшими ногами. Он неуверенно оглядывается, не понимая, что делать с животным. На привалах все было проще — они привязывали лошадей к деревьям или кустарникам неподалеку и оставляли их до утра щипать выглядывающую из-под снега жухлую траву. Но здесь, в селении, у них же должно быть свое стойло или хотя бы загон? С тревогой оглядываясь по сторонам, Минхо замечает, как из ноздрей коня вырывается горячий пар.              Нет, животных точно нельзя оставлять на улице, они же замерзнут до смерти в этот лютый холод.              — Чан, — только и успевает растерянно позвать Минхо, как перед ним словно из ниоткуда возникает щуплый, одетый только в льняную рубаху мальчишка.              — Здравствуй, — говорит юноша. — Ты, должно быть, Минхо? Меня зовут Сынмин, я позабочусь о твоей лошади, не переживай.              — Спасибо, — бормочет Минхо.              Он касается чужих пальцев своими, когда передает поводья, и поражается тому, насколько Сынмин теплый — и это при том, что он так легко одет! Минхо наблюдает, как Сынмин берет под уздцы еще одного коня и неспешно скрывается где-то в глубине селения. От вида его голых щиколоток Минхо становится еще холоднее.              — Милый, — Чан подбирается к нему со спины почти неслышно. — Пойдем, я покажу тебе наш дом. Ты очень голодный? Хочешь сначала помыться?              — Хочу сразу спать, — фыркает Минхо.              — Да, конечно, — тут же соглашается Чан и, положив руку ему на поясницу, подталкивает в нужную сторону. — Все остальное может подождать. Пойдем, ты можешь пока лечь без меня, нам должны были растопить печь…              Рано расслабившийся Минхо тут же недовольно вскидывается.              — Что значит «без тебя»? — возмущается он. — Куда ты собрался?              — Мне нужно переговорить с отцом, — виновато объясняет Чан. — Прости, сейчас это мой долг. Я должен рассказать ему, хотя бы коротко, что случилось с нами в пути, почему мы забрали не только тебя, но и твоего брата, как наши люди и животные перенесли дорогу… Мне жаль, любовь моя, но я не могу отложить это даже ради сна.              Глубоко и шумно вздохнув, Минхо складывает руки на груди. Его возлюбленный, должно быть, принимает его совсем за неженку.              — Я пойду с тобой, — заявляет Минхо и, сразу пресекая возражения, уточняет: — Это не вопрос. Ты вообще понимаешь, как выглядишь со стороны? Да ты еле держишься на ногах! Кто я, по-твоему, чтобы отпустить тебя одного? Если ты думаешь, что…              Он прерывается, чтобы вздохнуть и разразиться новыми доводами, но глотает слишком много холодного воздуха и натужно закашливается. Большие надежные руки Чана тут же ласково обнимают его, поглаживая и помогая прийти в себя. Минхо поднимает на него взгляд и почти смущается того восхищения, которое сочится из чужих глаз.              — Хорошо, пойдем вместе, — покорно соглашается Чан. — Познакомишься с матушкой и моими младшими, пока мы с отцом будем заняты, ладно?              Минхо косится на него с подозрением, но кивает, позволяя увести себя в другую сторону.              Дом родителей Чана стоит в самом сердце селения. По дороге к нему Минхо успевает разглядеть избы, стоящие по обеим сторонам неширокой улочки, и с улыбкой понаблюдать за воссоединяющимися тут и там семьями. В каждом втором доме горят лучины, а ждущие во дворах старики и дети весело здороваются с Чаном и дружелюбно машут руками Минхо.              В окне дома, у которого они останавливаются, тоже ярко горит свет. Дверь приглашающе приоткрыта на тонкую щелочку, а с крыльца и перил счищен снег.              — Просто будь собой, хорошо? — быстро чмокнув Минхо в губы, шепчет Чан, и тянет дверь на себя. — Отец, матушка, я дома!..              Поток тепла, вырвавшийся из избы, едва не сбивает Минхо с ног. Его быстро затягивают внутрь, и следующая четверть часа превращается в вихрь объятий, поцелуев, громких причитаний и тихих слез. Знакомство с родителями Чана происходит совсем не так, как Минхо себе это представлял: нет никаких торжественных приветствий и поклонов, никто не смотрит на него с подозрением или свысока, его принимают не как гостя, а как члена семьи, вернувшегося из дальнего странствия.              Отец Чана не выглядит как суровый вожак северного племени, о котором слагают страшные легенды: он радушно обнимает и сына, и его избранника, участливо спрашивает об их самочувствии и дает Чану спокойно поздороваться с матерью и младшими, прежде чем увести его в отгороженную часть комнаты обсуждать дела. Матушка Чана улыбается самой доброй искренней улыбкой, расцеловывая сыну щеки и мягко сжимая в своих ладонях руки Минхо. Она сама отсылает старших мужчин, приглашая Минхо к столу и представляя ему свою дочь и младшего сына. Дети с любопытством вьются вокруг, пока женщина заваривает травы и ставит перед Минхо обжигающе горячую чашу.              — Должно быть, вы так устали с дороги, — вздыхает она, присаживаясь напротив. — Но мы так рады видеть тебя здесь, Минхо! Прошу, знай, что мы желаем вам с Чаном только счастья.              — Спасибо, — Минхо запинается, не зная, как правильно обратиться к женщине.              — Можешь называть меня мамой, — легко предлагает она. — А пока расскажи мне про себя, дорогой. Откуда ты, как перенес долгий путь?..              Весь разговор Минхо не может отделаться от чувства, что попал в сон. Почему чужая женщина относится к нему добрее, чем собственная мать? Почему грудь раз за разом словно сжимает невидимыми тисками, когда она называет его ласковыми именами, а младшие дети подбиваются под бок, заглядывая ему в рот? Чем он это все заслужил? Действительно ли ему позволено находиться здесь и чувствовать, как по телу разливается счастье?              Но чужие слова звучат так сочувствующе, глаза светятся искренне, и травяной напиток, заваренный уверенной рукой, такой успокаивающий, что Минхо позволяет себе поверить в то, что он и правда здесь желанен. Он надеется, что это чувство не исчезнет ни на следующий день, ни через месяц, ни через года.              В конце концов, именно матушка становится той, кто отправляет их с Чаном домой.              — Ты сейчас заснешь прямо за столом, — неодобрительно покачивает она головой. — Мой сын не мог оставить тебя отдыхать и вместо этого потащил с собой, да? Вот ведь непутевый…              — Я сам настоял на том, чтобы пойти с ним, — скромно возражает Минхо. — Было бы нечестно уйти отсыпаться в одиночку, когда самая сложная работа выпала на его долю.              Взгляд женщины смягчается.              — Это очень благородно с твоей стороны, но не забывай заботиться и о себе, — она встает из-за стола, потрепав его по щеке. — Пойду разгоню их: все, что было срочным, они уже должны были обсудить.              Минхо мягко улыбается ей вслед. Тихий гул разговора за занавеской вскоре прекращается, и из-за нее выныривает покрасневший от смущения Чан, затем его весело улыбающийся отец и только потом матушка.              Чан оказывается перед Минхо в мгновение ока.              — Как ты? — шепчет он, наклонившись к возлюбленному так, чтобы закрыть его от взглядов родителей.              — Засыпаю на ходу, но рад, — так же тихо отвечает Минхо. — Мы уже можем пойти домой?              Теплый взгляд Чана похож на расплавленную медь. Он несколько раз мелко кивает и, наклонившись, влажно целует Минхо в лоб.              — Да. Да, конечно.              Попрощавшись с родителями, они возвращаются в морозную ночь. Минхо тут же плотнее закутывается в снятую было шубу и быстрым шагом следует за Чаном, ведущим его коротким путем через переулки. За время, которое они провели у родителей, свет во многих окнах погас, и застывшее в сумраке селение уже не кажется Минхо таким безобидным.              Он всматривается в мелькающие по сторонам избы, но до последнего не понимает, к какой именно они идут. Высокие и низенькие заборы сменяют друг друга, тут и там слышится звериное фырканье и хрюканье. Но как только взгляд Минхо падает на хорошенький, явно свежий сруб со скромными наличниками на окнах и валящим из трубы дымом, как что-то внутри екает.              — Добро пожаловать домой, — взволнованно говорит Чан, открывая перед Минхо калитку.              Он осторожно ступает во двор, устланный блестящим в свете луны нетронутым снегом. Единственное расчищенное место — узкая дорожка, проложенная от калитки до крыльца, по которой Минхо торопливо проходит в дом. Он тщательно отряхивает сапоги на пороге и замирает, оглядываясь на Чана, не решаясь в одиночку пройти даже в сени.              — Да будут духи этого дома к нам благосклонны, — бормочет тот, тоже замерев на мгновение, но уверенно подталкивает Минхо внутрь.              Внутри, не раздеваясь, Чан спешно подкидывает в уже растопленную печь несколько поленьев и зажигает две лучинки. Едва огонь освещает избу, Минхо принимается оглядываться: угол занимает причудливая печь — не такая, как он привык дома, а маленькая, округлая, выложенная из камней самых разных форм и размеров и явно не предназначенная для того, чтобы на ней спали. У одной из стен расставлены сундуки, у другой — огромное ложе, а рядом с окном — две лавки и широкий стол. На занавесках что-то вышито, как и на тонкой полупрозрачной ткани, свисающей с потолка над спальным местом, но в полумраке тяжело разглядеть, что именно.              Полы подметены, даже пыль протерта — дом выглядит так, будто ожидал их.              — Почему здесь знали, что мы приедем сегодня ночью? — спрашивает Минхо то, что терзает его с приезда и до сих пор. — Жители не спали, кто-то затопил для нас печь и приготовил постель… А мы точно не посылали гонца.              — Это все духи, — улыбается Чан. — Прости, мы ведь так и не успели с тобой поговорить об общине… Иди сюда. Ложись на постель и слушай.              Минхо охотно сбрасывает сапоги, осторожно забирается под любезно приподнятый Чаном полог над ложем и довольно стонет, когда его голова касается подушки. У всех ли здесь есть подушки, или это ему так чертовски повезло? На юге, в доме его родителей, ничего такого не было.              Опустившись, полог словно закрывает их от внешнего мира.              — Здесь, на севере, нам покровительствуют духи, — Чан устраивается рядом и понижает голос до мурлычащего шепота. — Когда наши предки давным-давно пришли на эти земли, они научились говорить с духами — они что-то вроде ваших богов, очень могущественные, но людские жизни их не тревожат. Они просто существуют с нами бок о бок, даже если мы их не видим и не чувствуем. Но мы можем попросить у них защиты, благословения, удачи… Мы можем спрашивать у них совета и задавать вопросы, и если они захотят, то ответят. Вот они и подсказали, что мы возвращаемся.              — Вы все умеете говорить с духами? — слегка невнятно переспрашивает Минхо — он с трудом отгоняет сон, чтобы дослушать историю. О духах он слышит впервые, но это любопытно.              — Да, кто-то лучше, кто-то хуже, — подтверждает Чан. — И ты научишься, когда пройдешь обряд.              — Какой обряд? — бормочет Минхо — об этом он не знает тоже.              — Обряд посвящения. Спи, завтра расскажу.              И Минхо не остается ничего, кроме как послушаться. Он уже не разделяет сон и явь, когда неуклюже целует обхватившую его руку и проваливается в забытье. Ему снятся красные свадебные одежды, разбросанные по лесу огоньки и ямочки на щеках Чана.       

***

      Минхо просыпается от того, что входная дверь их дома негромко хлопает. Он часто-часто моргает, пытаясь привыкнуть к яркому свету, пробивающемуся сквозь занавески, и понять, в чем дело. Но незваный гость уже покинул их дом, оставив на столе дымящийся горшок с чем-то съестным и нетронутый каравай хлеба, поэтому Минхо успокаивается — должно быть, кто-то сердобольный просто позаботился об их завтраке. Кажется, в общине это в порядке вещей, но впредь он будет запирать дверь на ночь, чтобы не поседеть от страха к тридцати.              Чана, однако, хлопок нисколько не потревожил, и Минхо может провести какое-то время, просто лежа рядом. Разглядывая лицо возлюбленного, он размышляет о том, что мог бы привыкнуть к таким утрам — ленивым, тягучим, когда никуда не надо спешить и весь день предоставлен только им. Это было бы так прекрасно.              Но приходится учесть и то, что Чан вряд ли будет пролеживать бока каждое утро; Минхо не думает, что возможность проснуться первым будет часто ему выпадать. Скорее всего, это Минхо будет просыпаться от того, как Чан уже шуршит по дому или пытается бесшумно выскользнуть во двор. Может быть, в некоторые дни Чан будет будить его поцелуями или шептать на ухо о том, что пора вставать, потому что их где-то ждут. Наверное, иногда Минхо придется просыпаться одному, потому что Чану придется уходить по каким-нибудь важным делам, и он заранее грустит от этой мысли.              Но на самом деле ему это нравится — думать об их будущей совместной жизни. Раньше это казалось несбыточной мечтой, но вот они — в своем собственном, пусть еще и не обжитом, доме; в месте, где никто их не осудит; друг рядом с другом. Минхо не может сдержать глупой улыбки, придвигаясь ближе к Чану и закидывая на него ногу. Он собирается зарыться лицом в чужую рубаху и пролежать так до тех пор, пока Чан не проснется, но с первым же вдохом кривится, недовольно стонет и откатывается в сторону.              Черт возьми, им срочно нужно помыться.              — Что такое? — удивительно, но от голоса Минхо Чан просыпается в тот же миг.              — Ты воняешь, — заявляет Минхо, морща нос.              — Что?..              Осознав, как это прозвучало, Минхо вспыхивает.              — Прости, я не хотел тебя разбудить, просто… мы правда воняем, — страдальчески скулит он. — Нам нужно поесть и срочно помыться, а потом хоть до следующего дня спать.              — Хорошо, — речь Чана все еще нечеткая спросонья, но взгляд более-менее осознанный. — Черт, я не подумал о том, чем мы можем позавтракать…              — Кто-то об этом уже позаботился, — хмыкает Минхо. Чан прослеживает его взгляд и недоуменно глядит на стол.              — А, наверное, это матушка нас пожалела…              Им требуется половина часа, чтобы подняться с постели и расправиться с немного остывшим завтраком. Каша, оказавшаяся в горшочке, изумительно вкусная, щедро сдобренная маслом — все, о чем только можно мечтать. Минхо выясняет, что они могут помыться в общей бане, и даже если его не особо прельщает мысль мыться с незнакомыми людьми, ему приходилось делать то же самое и на юге. Он уточняет у Чана, можно ли постирать в бане простынь, на которой они спали, и, получив одобрение, брезгливо сдергивает ее с ложа. В сундуках находится пара чистых рубах и штанов, и так, с двумя котомками чистых и грязных вещей они добираются до бани.              К счастью, внутри никого нет: может, им повезло, а может, все встали раньше них и уже помылись. По крайней мере, дышится слишком легко — значит, в бане давно не поддавали жара.              Пока Чан добавляет в печь дров и заносит с улицы ведра со снегом, чтобы тот растаял, Минхо занимается стиркой. В его родной деревне запрещалось стирать вещи в бане: мать называла это грехом, а отец фыркал, что не мужское это дело — полоскать собственное белье. Но здесь таких предрассудков нет, и Минхо быстро простирывает их простынь, а потом и свою одежду в теплой воде, оттирая грязь и пятна смесью золы и песка.              — Ча-ан, раздевайся! — требует он громко, когда сам, обнаженный, заканчивает отжимать вещи.              Он не ожидает, что Чан незаметно подкрадется со спины и звонко шлепнет его по ягодице. Взвизгнув и едва не потеряв равновесие, Минхо недовольно разворачивается к возлюбленному.              — Сам свое стирай, — пыхтит он, ударив Чана по руке в ответ.              Тот только смеется — голый сердитый Минхо выглядит невероятно забавно.              — Иди, ополоснись пока, я сейчас приду, — не обращая внимания на возмущения, Чан отправляет его к бочке с нагретой водой. — Там на лавке лежат ветошь и мыльный корень.              Минхо корчит рожицу, передразнивая Чана, но от предложения все-таки не отказывается. Он с наслаждением выливает себе на голову целое ведро воды и довольно жмурится, чувствуя, как ноющие во всем теле мышцы расслабляются. Чан отвлекается от стирки, чтобы набрать небольшим деревянным ковшом воды из ведра с растаявшим снегом и плеснуть ее на раскаленные камни, лежащие на печи. В воздух тут же поднимается облако горячего пара, и они оба удовлетворенно стонут.              Смыв с себя грязь после долгой дороги, Минхо чувствует себя так, будто заново родился. Он с тихим ужасом наблюдает за потоками мутной воды, стекающей с его тела, и клянется больше никогда не запускать себя до такого состояния.              — Потереть тебе спинку? — Чан снова неслышно подбирается к Минхо, но в этот раз он не пугается.              — Давай, — мурлычет Минхо в ответ, передавая возлюбленному мыльную ветошь.              Он прикрывает глаза и наклоняет голову, позволяя Чану с силой пройтись по своему позвоночнику, размять шею и плечи, растереть лопатки и поясницу. Минхо смущенно улыбается мимолетным поцелуям, которые Чан оставляет на его разгоряченной коже, и ничуть не возражает, когда Чан откладывает тряпицу и просто медленно гладит его по спине, принося спокойствие и блаженство.              — Дай теперь я, — тихо просит Минхо, чувствуя, что еще чуть-чуть, и его совсем разморит.              Чан мычит, когда Минхо разворачивается к нему лицом и обливает его волосы из ковша. От влажности они заворачиваются в смешные кудри, и Минхо хихикает, тут же целуя Чана в надувшиеся губы. Он мягко растирает мыльную пену по голове возлюбленного, особенно сильно разминая ему виски и сосредотачиваясь скорее на чужом удовольствии, чем на мытье. В конце концов Минхо укладывает голову Чана себе на плечо и продолжает обтирать его так — пусть неудобно, зато близко-близко, будто они собираются проникнуть друг другу под кожу.              Чан не отстраняется даже тогда, когда Минхо выливает на него ведро воды, чтобы смыть пену. Однако он начинает шевелиться, и Минхо не сразу понимает, что Чан пытается сделать, настойчиво разворачивая его спиной к стене. Только когда Чан прикусывает его шею, а потом неторопливо скользит губами по мокрой груди, до Минхо доходит.              — Чан, Чани, — он рвано вздыхает и хватается за первое, что попадается под руку — за скамью. — Сюда же могут зайти.              — Значит, нужно успеть, пока мы одни, — лукаво улыбается тот.              Он целует Минхо в подрагивающий живот, руками раздвигая бедра и устраиваясь между них. Не в состоянии посмотреть вниз, Минхо прикрывает лицо руками, когда Чан опускается перед ним на колени. Хуже всего то, что он даже не хочет сопротивляться. Он просто полностью отдается во власть своего коварного искусителя.              — Чани! — скулит Минхо повержено, чувствуя себя разбитым просто от того, как Чан касается его плоти губами.              Он еще мягок, но понимает, что это ненадолго.              — Не сдерживайся, — шепчет Чан, целуя головку. — Используй меня, хорошо?              Сцепив зубы, Минхо хватает его за волосы. Чан послушно открывает рот еще до того, как Минхо собирается заставить его это сделать.              — Какой же ты!..              Чан прикрывает глаза, позволяя члену скользнуть между губ, и втягивает щеки. Минхо на миг забывает, что на нем Чан этому и научился, и вздрагивает всем телом, когда в первый раз наклоняет чужую голову до конца. Чан, конечно, давится, но Минхо злорадно не дает ему отстраниться сразу. Тем не менее, тот не возражает и не возмущается; просто прокашливается, смаргивает выступившие на глаза слезы и покорно возвращается на место. Минхо наблюдает за этим с восторгом и, крепче ухватившись за мокрые кудри, снова опускает Чана на себя.              Они многое перепробовали за года, когда виделись во снах, но Чан никогда не давал так явно управлять собой. Может, берег это для встречи наяву, а может, просто спонтанно поддался чувствам. Конечно, Минхо не собирается упускать такую возможность: чем чаще он двигает головой Чана, тем мутнее становятся его глаза, и тем больше распаляется сам Минхо.              — Такой послушный, — шепчет он, не в силах удержать мысли при себе. — Такой славный, да, Чани? И все только для меня.              Чан в ответ тоненько стонет — настолько, насколько ему позволяет член в глотке.              — Как же тебе это нравится! — восхищенно продолжает Минхо. — Ты сейчас такой красивый… Как жаль, что ты никогда не увидишь себя со стороны.              Он прослеживает за тем, как одна из рук Чана соскальзывает с его бедра вниз, и одобрительно стонет.              — Да, мой хороший, давай, — подначивает Минхо. — Тебе тоже должно быть приятно, да?              Чтобы его возлюбленный смог удовлетворить себя, Минхо решает удержать его голову на месте и сам принимается толкаться в податливый рот. Чан трогательно заламывает брови; Минхо слышит хлюпанье, с которым быстро двигается его рука там, внизу.              — Какой же ты… — повторяет он, наконец отпуская себя с громким стоном.              Почувствовав ослабевшую хватку, Чан отстраняется и тихо скулит. Из его приоткрытого рта течет семя, и Минхо завороженно размазывает подтеки по его губам и подбородку.              — Тебе помочь? — участливо спрашивает он, но Чан яростно мотает головой, поднимая взгляд и замирая.              Так, глядя на Минхо, он и кончает.              В печи глухо потрескивают дрова. В бане снова становится холоднее, но ни у одного из них нет сил, чтобы встать и поддать жара. Минхо только и делает, что все-таки смывает с них семя, позволяя свидетельству их баловства смешаться с мыльной водой и стечь между половиц. Так они и сидят: Минхо — на лавке, прислонившись к стене, и Чан в его ногах, пока им не становится совсем холодно.              — Я люблю тебя, — хрипло говорит Чан, наконец поднимаясь с колен.              Минхо не дает ему отойти далеко: ловит за руку и притягивает к себе, чтобы крепко поцеловать.              — И я люблю тебя, — признается он со смущенной улыбкой. — Спасибо, что нашел меня. Что привез сюда. Спасибо.              Чан гладит его по щеке и все-таки принимается за уборку. Он проверяет, насколько прогорели поленья в печи, быстро вытирается небольшим полотенцем и одевается, чтобы занести в баню еще несколько ведер со снегом. Видимо, они не последние, кто будет мыться здесь сегодня. Минхо ворчит себе под нос: ну куда он вышел с мокрой головой и в такой мороз! Но Чан, дождавшись, пока он тоже оденется, не дает Минхо накинуть шубу и выталкивает на улицу.              — Ты что, дурной?! — визжит Минхо, приготовившись к тому, что сейчас закоченеет до смерти, но — о чудо — он совсем не чувствует холода! — Что за…              Он недоуменно осматривается, стоя по колено в снегу, в который его выпихнул Чан. Ему… не холодно. Впервые за пару недель, которые они провели в снегах, Минхо не холодно.              — Какого черта?..              — Что, нравится? — Чан светится довольством, выходя из бани с охапкой их постиранных вещей. — А я говорил, что ты привыкнешь!              Минхо вперивается в него суровым, не терпящим шуток взглядом.              — Не издевайся надо мной, — для верности он грозит пальцем. — Что ты сделал? Почему мне не холодно? Мне было отвратительно холодно последние две недели, и что теперь?!              — Посмотри на вышивку, — советует Чан в ответ. — Ты же немного умеешь ее читать, да?              Минхо не сразу осознает, что Чан говорит про вышивку на одежде, которую они нашли дома в сундуках. Конечно, он видел, что и горловина, и рукава, и полы рубашек традиционно расшиты, да и на штанах на месте среза ткани прослеживались похожие узоры, но не придал этому значение. Теперь же, приглядевшись, он может различить начертанные древними письменами слова: «защита» и «тепло», вереницей повторяющиеся на протяжении всех узоров.              — Хочешь сказать, это вышивка оберегает нас от холода? — недоверчиво спрашивает Минхо.              — Именно так, — Чан кивком предлагает ему начать двигаться в сторону дома.              — Это невероятно, — хмурится Минхо, не переставая разглядывать ткань. — Я и не догадывался, что она правда может… вот так работать?              Они недолго молчат, проходя мимо чьих-то заборов. Чан машет какому-то малышу, высунувшемуся из окна избы, и тот радостно смеется им вслед.              — А можно ли использовать вышивку и для других целей? Чтобы защитить от болезни, например, — размышляет вслух Минхо.              — И такая есть, — тепло улыбается ему Чан. — Можно заговорить одежду на счастливый брак, на долгую жизнь, на создание крепкой семьи. Много всего есть. Ты можешь спросить у матушки, она обрадуется и научит тебя всему. Тем более, ты быстро все схватишь.              — Но почему тогда люди на юге потеряли такое драгоценное знание? — хмурится Минхо. — В моей родной деревне не осталось никого, кто помнил бы о значении древних рун. Меня научила всему бабка, да и то втайне. Она никому, кроме нашей семьи, про вышивку не рассказывала.              Чан бросает на него многозначительный взгляд.              — Потому что это знание опасно не в тех руках, — мрачно поясняет он. — К сожалению, вышивка может не только защитить, но и навредить. Моим предкам пришлось позаботиться о том, чтобы оно было… искоренено из ваших земель. Как ты понимаешь, решить все мирно не вышло.              — Ах, дела былых дней, — кивает Минхо задумчиво. — Это объясняет, откуда у нас пошли слухи о страшных людях с севера.              Чан на это ничего не отвечает, но Минхо и без того все понимает. Он спешит направить разговор в другое русло и кое-что вспоминает, как раз когда они подходят к дому.              — Скажи, о каком обряде ты говорил вчера, когда мы засыпали? — любопытствует он.              — О, верно! — тут же оживляется Чан. — Обряд посвящения!              Они входят в избу, плотно прикрывая за собой дверь, чтобы не выстудить тепло. Минхо замечает в сенях несколько веревок под потолком и забирает у Чана простынь, чтобы повесить ее сушиться. Тот, в свою очередь, принимается за их одежду.              — Вы же называете нас людьми с севера, да? — издалека начинает он. — Что ты о нас знаешь?              — Да, — подтверждает Минхо и смущенно улыбается. — О вас ходит столько слухов и преданий, что я и не знаю, что из них правда, а что вымысел, — краем глаза он замечает, как Чан прикусывает губу в попытке не расхохотаться. — Не смейся, или я не стану тебе ничего рассказывать!              — Хорошо, хорошо, — отфыркивается Чан. — Но мне правда любопытно.              Минхо пересказывает ему те крупицы, которые слышал за свою жизнь: что люди с севера — дикари, умеющие колдовать; что они сильные воины и охотники; что они живут там, где не способен выжить обычный человек, и живут с незапамятных времен — еще до появления на свете всего остального людского рода. Что они путешествуют в ночи, и топот их коней доносится до земель в дне пути от самого табуна. Что люди с севера всегда берут то, что захотят, и не отступают от своего.              К концу рассказа Чан с трудом сдерживает смех.              — В чем-то ты прав, — он наконец расплывается в широкой улыбке и тычет надувшегося Минхо в бок. — Здесь, на севере, и правда может выжить не каждый, но наши предки не всегда жили в этих землях. Они путешествовали по миру, пока не осели там, где их приняли местные духи. То, что они оказались так далеко на севере — не совсем их воля.              — Пока звучит не очень понятно, — вздыхает Минхо.              Они как раз заканчивают развешивать вещи, и Минхо недвусмысленно косится на постель. Чан верно улавливает его намек и мягко подталкивает к ложу, помогая Минхо нырнуть под расшитый полог и забираясь следом.              — Мы не так много знаем о наших предках, — пожимает Чан плечами, усевшись рядом с Минхо. — Есть легенды, которые рассказывают, что они пришли с юга. Есть сказания о великих героях, перешедших через моря и горы, чтобы добраться до сюда. Правдивы ли они? Я не знаю. Давно ли мы живем на севере? Да, больше десяти поколений, но точно не с незапамятных времен. Умеем ли мы колдовать? Нет, но избранные из нас могут общаться с духами и обеспечивать всему селению мирную жизнь. Мы не настолько всесильны, как вы думаете, но это заблуждение позволяет нам жить обособленно и не переживать о том, что кто-то вмешается в наш уклад.              — Но как же… — Минхо хмурится, стараясь задать верный вопрос, — неужели вы совсем не выезжаете за пределы общины и ближайших земель?              — Нет, конечно нет. Мы торгуем с некоторыми городами на юге и на западе, обмениваем шкуры и кости животных на ткани и специи, например. Это очень значительная часть нашего быта… Эти земли слишком холодные, чтобы прокормить всю общину, поэтому торгуем мы много. Просто мы стараемся не уточнять, что мы… настолько с севера.              Минхо понятливо мычит. Он бросает взгляд за окно и слегка ежится.              — А здесь всегда вот так холодно? — спрашивает он печально. — Сейчас всего лишь осень, а здесь уже такие снега… Неужели они не тают даже летом?              — Тают, но всего на три месяца, — Чан утешающе гладит вздохнувшего Минхо по плечу. — Летом здесь не так жарко, как у вас, но можно купаться в речке, в лесах растут грибы и спеют ягоды… Здесь правда хорошо. Я не прошу тебя полюбить север так же, как его люблю я, но… пожалуйста, попробуй?              Минхо перекатывается со спины на бок и кладет голову Чану на колени.              — Я постараюсь.              Некоторое время они молчат, скованные неловкой тишиной. Чан ласково поглаживает Минхо по голове, и тот, думая о своем, едва не засыпает.              — Постой! — вдруг вскидывается Минхо. Чан удивленно замирает. — Ты не ответил на мой вопрос!              — Вопрос? — недоуменно повторяет он, стараясь отыскать на недовольном лице Минхо хоть какую-то подсказку. — Ах, обряд!..              Чан отчего-то очаровательно краснеет и мнется, явно с трудом стараясь выдавить из себя слова. Минхо не понимает, отчего он уже в третий раз подряд пытается избежать этот разговор, и требовательно пихает возлюбленного в бок.              — В общем, — мямлит Чан, пунцовея ушами, — ты ведь мой… суженый, но для общины и для местных духов пока что чужой. Чтобы тебя приняли, нам нужно пройти обряд посвящения. Ну, не то чтобы нам обоим…              Минхо хмурится. Они проделали такой путь, он так много лет ждал Чана, и этого недостаточно? Ему нужно еще и доказывать что-то?              — Мне нужно пройти обряд посвящения? В чем он заключается? — стараясь не показывать недовольства, переспрашивает он.              Чан скашивает на него взгляд.              — Не тебе, любовь моя, — тяжело вздыхает он. — Мне.       

***

      В доме родителей Чана непривычно тихо.              В эти дни Минхо здесь частый гость: обживаясь в селении, он заглядывает сюда в поисках ответов на свои вопросы чаще, чем он изначально думал. Чана, как он и предполагал, редко можно застать днем без дела, поэтому Минхо находит себе свое: в основном приходит сюда надоедать матушке, возиться с малышней или проводить время с Енбоком. Иногда к ним присоединяются Хенджин, Сынмин или Чонин, еще один любопытный юноша, охотливо общающийся с чужеземцами и помогающий им освоиться, но они не всегда свободны для дружеских посиделок. Сегодня братья проводят время только вдвоем.              За последние несколько недель Минхо выясняет, что понятие «свое» и «чужое» в общине отличаются от того, к чему он привык на юге. Под «своим» здесь подразумевается все вокруг, на чем можно остановить взгляд: люди, животные, дома, вещи… Под «чужим» — все, что лежит за пределами селения и окружающих земель; все, что может причинить вред; все, над чем человеческая рука не властна. Нет, никто не зайдет без надобности в твой дом, не будет пользоваться твоими вещами или есть твою еду — это не одобряется; но местные ведут себя так, будто все вокруг — это одна большая семья, если не по крови, то по духу. Это странно, потому что люди в селении слишком дружелюбны и добры. Минхо напрягается каждый раз, когда на улице к нему подходит поболтать новый человек или обнимает незнакомый ребенок, но постепенно начинает привыкать.              Енбоку же обжиться на новом месте труднее. Честно говоря, Минхо не сразу вспоминает, что ему стоит проведать младшего брата — первые дни они с Чаном проводят наедине, как и хотели, не отрываясь друг от друга ни на миг. Но позже он чувствует вину за то, что не позаботился о благополучии Енбока и оставил его только на попечении Джисона. Потому что впервые после приезда Минхо встречает брата на своем пороге: заплаканного, дрожащего от холода, беспокойно оглядывающегося по сторонам и явно мечтающего исчезнуть из этого места как можно скорее.              — Енбокки, — растерянно произносит Минхо. — Что такое, что случилось? Кто тебя обидел?              Едва Енбок видит старшего брата, из его глаз брызжут новые ручьи слез, заливая побледневшие веснушки и стекая под подбородок.              — Минхо!              Енбок с разбега бросается в его объятия. Минхо охает, чувствуя, какой он замерзший, и не сразу понимает, что его брат одет в их старые южные одежды — холодные, без вышивки, не предназначенные для жизни на севере.              — Заходи, быстро, — распоряжается он, судорожно оглядывая улицу. Где Джисон? Как он отпустил его младшего брата в таком состоянии на улицу, да еще и одного?              Минхо усаживает Енбока на крошечную скамью перед печью, тут же подкидывая в очаг новые поленья. Огонь довольно трещит. Минхо неосторожно сдергивает с кровати покрывало, едва не срывая с потолка полог, и заворачивает маленькое дрожащее тело в два слоя, присаживаясь рядом и прижимая брата к себе.              — Енбокки, — пробует он еще раз. — Что случилось? Расскажи мне, давай.              Енбок всхлипывает и прячет лицо в его плече. Минхо ласково поглаживает его по голове, про себя замечая, как сильно отросли его волосы — ему шла такая длина, но их отец твердил, что длинные волосы делают Енбока похожим на девчонку, и приходилось стричься коротко.              — Я хочу уехать отсюда, — это первое, что Енбок говорит своим низким охрипшим голосом, и сердце Минхо тут же ухает куда-то в желудок.              — Почему? — шепчет Минхо, подталкивая брата к откровениям. — Джисон тебя обидел? Тебе здесь не нравится?              Енбок качает головой, и Минхо запутывается окончательно.              — Нет, он хороший, правда, — неожиданно уверенно заявляет Енбок, — но я чувствую себя чужим. Я не подхожу этому месту, понимаешь? Я… я все еще не знаю, как получилось, что ты здесь, Минхо, но я видел, как вы с Чаном смотрите друг на друга. Я верю, что это любовь, и я так рад за тебя… Но я не знаю, почему Джисон приехал за мной. Да, я и правда однажды видел его во сне, но разве это не просто совпадение? Все эти слова про нареченных, духов… Я не верю, Минхо. Я не хотел оставаться дома с родителями и согласился приехать сюда, чтобы быть хотя бы рядом с тобой. Но я не знаю, что мне делать с Джисоном. Он милый, он терпеливый, но я… я не люблю его? Я не заслуживаю оставаться здесь, да?..              — Погоди, — строго перебивает его Минхо: что-то начинает проясняться. — Сейчас я дам тебе стакан воды, полотенце и чистую одежду. Попьешь, умоешься, переоденешься и расскажешь все по порядку. Если захочешь, я помогу тебе уехать, но давай мы сначала разберемся, что к чему.              Минхо заставляет Енбока вытереть красное от слез лицо, почти насильно поит водой и как следует растирает его руки и ноги, пока тот не перестает дрожать. Хмурится, пытаясь понять, сколько у него есть времени, чтобы разговорить брата до возвращения Чана.              — Почему ты думаешь, что не заслуживаешь оставаться здесь? — Минхо решает не давать Енбоку юлить и спрашивает в лоб. — Тебя кто-то обижает? Кто-то сказал, что тебе здесь не рады? Почему ты так решил?              На все вопросы Енбок только качает головой.              — Просто Джисон сказал, что забрал меня, потому что мы нареченные, — шепчет он. — Но я ведь не люблю его. Разве тогда я могу находиться здесь? Разве я…              Минхо еле удерживается от того, чтобы тяжело вздохнуть и закатить глаза.              — Ты говорил об этом с Джисоном?              — Нет.              — Он сам говорил, что любит тебя?              — Нет, но…              Минхо встряхивает брата за плечи и заставляет посмотреть на себя.              — Вот и не забегай вперед, — убедительным тоном произносит он. — Ты думаешь, что Джисон ожидает от тебя чего-то прямо сейчас? Если честно, я думаю, что он переживает не меньше тебя. Хочешь, объясню, как работает связь? Вот мы с Чаном много лет встречались во снах, поэтому к личной встрече уже очень хорошо знали друг друга, но у вас все случилось слишком быстро…              Минхо долго и красочно рассуждает об отношениях Джисона и своего брата, покачивая его в своих объятиях и наблюдая за тем, как спустя четверть часа Енбок перестает задавать вопросы и начинает зевать. Когда спустя еще какое-то время Енбок совсем засыпает, утомленный переживаниями и истерикой, Минхо укладывает его на лавку и усаживается рядом, умиленно рассматривая его расслабленное спящее лицо. Когда Енбок был маленьким и часто плакал по пустякам, Минхо убаюкивал его точно так же; удивительно, что спустя много лет это снова сработало.              Закутавшись в шубу Чана — скорее для удовольствия, чем для тепла, — Минхо выходит на крыльцо. Он знает, что скоро Чан вернется с охоты, на которую отправился рано утром. Наверняка Джисон пошел с ним и, скорее всего, не найдя дома Енбока, в первую очередь придет к Минхо.              Так и случается — и Минхо, разглядывая, как перепуганный Джисон мгновенно расслабляется, увидев спящего юношу, не сомневается в том, что отдает брата в надежные руки.              С тех пор он старается исправить свою ошибку и проводит с Енбоком больше времени. Например, как сегодня, утаскивает его с собой к матушке и отцу — тех нет дома, но Минхо часто приходит сюда, чтобы научиться новой вышивке и поработать над своим свадебным покрывалом.              — Это странно, — сообщает Енбок, сидя за столом и болтая ногами.              Сейчас он намного спокойнее и счастливее — Минхо догадывается, что они с Джисоном все-таки поговорили, но боится смутить брата и поэтому не расспрашивает.              — Что именно? — уточняет Минхо, делая стежок и придирчиво осматривая складывающийся узор.              — Ваша свадьба, — произносит Енбок и спешит объяснить: — Не в плане, что это отвратительно, нет. Просто… вся эта история с вышивкой. Так здорово совпало, что бабушка научила тебя вышивать, и вот ты здесь, вышиваешь приданое для своей свадьбы.              Минхо смущенно фыркает.              — Зато я хотя бы не опозорюсь на обряде, — ворчит он. — Представь, что было бы, если бы я не умел вышивать? Вот стыдоба.              Енбок весело хохочет, и Минхо невольно расплывается в улыбке. Он рад видеть своего брата довольным; остается только надеяться, что их сестры тоже найдут свое место в этой жизни.              А он сам… он сам уже чувствует себя как дома. Особенно с тех пор, как Чан, краснея, рассказал ему про обряд — тогда Минхо нахохотался от души, поняв, что от него требуется не так много, а основные страдания снова выпадают на долю Чана.              В ночь следующего полнолуния, когда связь людей с духами будет как никогда сильна, они с Чаном предстанут перед всей общиной, чтобы доказать, что им суждено быть вместе. Чан описывал подобные ночи как нечто поистине колдовское: что на заснеженном поле перед селением разожгут костры, что все люди будут петь и веселиться, и что, если духи будут благосклонны, они станут свидетелями самого завораживающего звездопада, который Минхо доведется увидеть в жизни.              Эта ночь важна, потому что после нее, если все пройдет успешно, духи возьмут Минхо под свое покровительство и позволят ему остаться на севере. Но так как Минхо пришел сюда не сам, а его привез Чан, именно Чану и отвечать за свое решение головой: если он докажет, что любит Минхо и готов провести с ним остаток жизни, то так тому и быть.              — Ты сам еще не собираешься учиться? — поддразнивает Минхо младшего брата. — Может, и тебе пригодится.              Енбок молча показывает ему язык; Минхо закатывает глаза, и они продолжают сидеть рядом, каждый в своих мыслях.              Полотно, над которым Минхо корпит уже третью неделю, намного больше, чем все, что ему удалось вышить в своей жизни. Но раньше он был вынужден скрываться ото всех, даже от сестер и брата, чтобы те не наябедничали родителям, а теперь ему нужно хранить это полотно только подальше от Чана. И то — только до поры до времени, потому что именно ему и предназначается эта новая вышивка.              Для их свадьбы.              Минхо не уверен, что здесь в это слово вкладывают то же значение, что и на юге, но такого предвкушения он не чувствовал давно. Если судьба позволит ему связать жизнь с его возлюбленным еще прочнее, чем уже есть, отчего же он будет отказываться?              — Я думаю, Джисон мне нравится, — внезапно выдает Енбок, и от неожиданности Минхо втыкает иглу в ткань слишком глубоко, задевая еще и собственный палец.              — Ах ты! — восклицает он негодующе и прижимает палец ко рту. — Ты бы хоть предупредил, что ли!              — О чем я должен был тебя предупредить? — справедливо возмущается Енбок. — «Минхо, я предупреждаю, что мне нравится Джисон», так, что ли?              Минхо не успевает ответить, потому что во входную дверь кто-то громко стучит, и ему приходится срочно прятать вышивку в сундук. Спустя несколько мгновений дверь распахивается, впуская в дом морозный воздух и заснеженного Чана; он обивает ноги у порога и проходит внутрь, улыбаясь.              — Вы бы еще громче кричали — Джисон бы услышал и прибежал, — шутит он.              Минхо довольно жмурится, принимая от него прохладный поцелуй в лоб, и исподтишка корчит Енбоку рожицу. Тот не остается в долгу.              — Ты рано, — произносит Минхо, не скрывая радости. — Вы же собирались вернуться только к вечеру?              — Метель разыгралась, — качает головой Чан. — Нам стоит вернуться домой, пока дороги совсем не занесло. И тебе тоже, Енбок.              Оставлять вышивку грустно, но Минхо не переживает — до полнолуния еще несколько дней, и он как раз успевает закончить все в срок. Может быть, завтра он выгонит Чана чистить двор от снега, а сам потихоньку поработает над покрывалом. Поэтому он просит возлюбленного ненадолго отвернуться, собирает иголки и нитки и убирает вместе с полотном в тканевый мешок. Они втроем выходят из дома родителей Чана и на перекрестке расходятся в разные стороны.              Заваливаясь в дом под завывание ветра, они запираются на засов и неловко замирают на пороге, долго всматриваясь в лица друг друга. Минхо разбивает тишину смешком и громким чмоком, доставшимся Чанову подбородку.              — Ты волнуешься? — вдруг спрашивает тот, беря его за руку и удерживая на месте.              Минхо качает головой.              — Я в предвкушении, — признается он. — Я не сомневаюсь в нас ни на миг.              Чан тяжело вздыхает и прислоняется лбом к его лбу, прикрывая глаза.              — А ты переживаешь? — Минхо понижает голос до шепота. Дождавшись мелкого кивка, продолжает: — Отчего?              — Мне мучительна одна только мысль о том, что после всего, что мы пережили, мы можем друг другу не подходить, — делится Чан, продолжая стоять с закрытыми глазами, сколько бы Минхо не вглядывался в его лицо в поисках подсказки. — Я не верю в это, но я не могу предугадать, что нам посулят духи.              — Я тем более, поэтому я и не переживаю, — твердо заявляет Минхо, обхватывая свободной ладонью его щеку. — Я уверен в себе и уверен в тебе. Мы сделали все, что от нас зависит, милый, не так ли?              Чан снова кивает и наконец приподнимает веки. Минхо тянется к нему всем своим существом, вжимаясь в его грудь и привстав на цыпочки, чтобы неспешно поцеловать его в губы, в щеки и в нос.              — Тогда не надумывай того, что еще не случилось, — строго велит он. — Мы же уже выяснили, что когда это делаю, например, я, это к добру не приводит.              Чан фыркает и наконец снова улыбается.              Минхо чувствует, что у них все будет хорошо.       

***

      Минхо чувствует, что его вот-вот вырвет от волнения.              Он не думал, что сможет так уверенно наврать Чану, но вот он — стоит в доме родителей Чана, босой, в длинной, напоминающей платье красной рубахе и свободных штанах и старается не сойти с ума от беспокойства. Матушка утешающе гладит его по плечу, но ее слова доходят до Минхо будто через толщу воды — глухо и бесполезно, потому что у него нет сил слушать. Женщина понимает это, так что вскоре переходит просто на поддерживающие поглаживания.              — Минхо, мы и так очень рады, что ты согласился почтить наши традиции. Мы не требуем от вас с Чаном большего, — в голове Минхо до сих пор звучат ее слова двухдневной давности.              Но он сам требует от них с Чаном большего. В конце концов, этот обряд — его лучшая возможность убедиться, что духи и правда существуют, и все вокруг — не просто игра его воображения. Это его возможность приобщиться к миру, в котором Чан вырос, к миру, в котором им предстоит жить рука об руку. О каком «большем» здесь вообще может идти речь?              — Я готов, — наконец объявляет он негромко и выпрямляется.              Матушка явно облегченно вздыхает и наконец забирает из его ослабевших пальцев расшитое алыми, желтыми и зелеными письменами покрывало. Минхо цепляется взглядом за «долгую жизнь», «счастье» и «любовь», которые он вышивал по кругу. Они причудливо переплетаются со «здоровьем», «семьей» и «защитой», точно так же повторяющимися на огромном полотне несколько десятков раз. В центре — его самое заветное пожелание: «хранить мою драгоценность», то самое, которое он когда-то давно вышил на горловине рубахи для Чана.              Минхо надеется, что именно оно сегодня поможет.              Выходя на крыльцо, он вдыхает полную грудь морозного воздуха и поднимает взгляд в небо. На нем ни облачка, и луна ярко освещает дорогу до поля, на котором развернулось празднество.              Снег кусает босые ступни, но Минхо знает, что если все пройдет хорошо, то духи не позволят ему замерзнуть и заболеть. Он торопливо перебирает ногами, выбиваясь вперед небольшой кучки людей, пришедшей, чтобы проводить его на обряд. Добравшись до склона холма, Минхо замирает, чувствуя, как у него захватывает дух: в сгущающихся сумерках круги костров, разведенных у подножья, выглядят особенно завораживающе. Но величественнее и опаснее всего выглядит кольцо огня, расположившееся в самом сердце поля.              Именно туда им с Чаном предстоит шагнуть.              — Пойдем, дорогой, — взяв его под локоть, шепчет матушка.              С другой стороны его подхватывает неожиданно молчаливый Енбок, и так они втроем осторожно скользят вниз по склону, стараясь не свалиться кубарем в сугробы. У подножья Минхо нетерпеливо топчется на месте, бесконечно поправляя волосы и вплетенные в них кроваво-красные ленты.              — Перестань, все растреплешь, — шипит Енбок и бьет его по рукам.              Минхо не успевает стукнуть его в ответ, потому что вокруг начинают скапливаться люди, и напротив него откуда ни возьмись возникает взволнованно улыбающийся, такой же смущенный и босоногий Чан.              — Здравствуй, — растеряв в мгновение всю спесь, шепчет Минхо.              — Здравствуй, любовь моя, — отвечает Чан, взяв его за руки.              Минхо старается не обращать внимание на раздающееся вокруг воркование толпы, в которой ясно выделяются голоса родителей Чана и фырканье его собственного брата.              — Ты готов? — шепчет Чан, медленно ведя его за собой.              — Спроси это у себя, дорогой, — выдавливает Минхо, стараясь не подавать вида, что у него самого трясутся колени.              Они минуют первое кольцо небольших костров. Вокруг них носятся, хохоча, дети, размахивая палками и костяными игрушками; усталые родители только и делают, что отгоняют их от открытого огня.              Второе кольцо костров чуть побольше они проходят под одинокую заунывную песню, которую затягивает старуха, старше которой Минхо никого никогда не видел. Она и еще несколько старейшин подходят к ним ближе, повторяя слова на неизвестном Минхо языке; Чан шепчет ему на ухо, что эта песня — обращение к духам, просьба об их благоволении.              Они останавливаются между вторым и третьим кругом костров. Минхо приходится отпустить руки Чана и отойти в сторону, чтобы со стороны наблюдать, как пятеро старейшин встают перед Чаном полукругом, каждый с покрывалом в руках.              От волнения у Минхо пересыхает глотка.              — Под светом луны и при свидетельстве сотни лиц, — громко объявляет самая старая женщина, — мы хотим заключить союз между двумя юными сердцами, желающими связать свои жизни навечно. Да будут их помыслы чисты и искренни, да будут справедливы к ним духи. От старого полнолуния до нового Минхо трудился над покрывалом, которое благословит вашу совместную жизнь. Сможешь ли ты, Чан, угадать, что пожелал вам твой возлюбленный?              — Смогу, — уверенно отвечает Чан, подходя ближе к первому старейшине.              Минхо заламывает пальцы. Его покрывало второе с конца.              Все вокруг замолкают, и даже ветер затихает, оставляя единственным громким звуком лишь треск костров. Чан ободряюще улыбается Минхо, прежде чем все свое внимание обратить на вышивку. Он не касается ткани, просто наклоняется к каждому покрывалу поближе, чтобы в неровном свете огня и луны разглядеть древние письмена. Он почти не задерживается у первого покрывала и так же уверенно минут второе. Третье занимает его чуть дольше, и Минхо спотыкается на ровном месте, но и его Чан проходит мимо.              Четвертое покрывало заставляет его улыбнуться. Именно его Чан берет в руки.              — Это оно, — произносит он с такой уверенностью в голосе, что Минхо больше не чувствует холода.              — Ты уверен, дитя мое? — уточняет у него старуха. — Ты не взглянул на последнее.              — Я уверен, — кивает Чан. — Здесь написано… здесь написано то, что не оставляет никаких сомнений.              Минхо не сдерживает смешка. Если бы Чан вслух прочел слова, расположившиеся посреди покрывала, на всю сотню людей, столпившуюся вокруг, он бы умер от стыда.              — Минхо, дитя, подойди и надень на Чана свое покрывало, — мягко разрешает старейшина.              Он улыбается Чану, еще даже не сделав ни одного шага. Тот прикусывает губу, стараясь оставаться серьезным, но все понимает без слов — и расплывается в самой широкой улыбке, когда Минхо берет выбранное им покрывало из рук старейшины. Сложив покрывало наискось, Минхо набрасывает его Чану на плечи.              — Я люблю тебя, — одними губами произносит тот.              — И я люблю тебя, — отвечает Минхо.              Пройдя третий круг костров, они останавливаются перед огненным кольцом. Через него нельзя перепрыгнуть, его нельзя избежать — только пересечь шагом, чтобы проверить, благословили ли их духи, защитят ли они их от страшных ожогов.              Минхо не рассматривает возможность сгореть заживо как исход сегодняшнего дня, поэтому крепко берет Чана за руку и, ничуть не сомневаясь, даже не дожидаясь слов старейшин, утягивает Чана в огонь.              Это похоже на самый знойный летний день, когда воздух вокруг словно плавится, голова идет кругом, а перед глазами все плывет. Это похоже на миг, когда в бане пар обдает тело таким жаром, что кажется, что ты вот-вот испаришься, как только что исчезнувшая с раскаленных камней вода.              Это не больно — но Минхо никогда не захотел бы испытать это чувство вновь.              Он цепляется за Чана как за спасительную соломинку. Тот смотрит в ответ ошалевшими глазами — он привык к выходкам Минхо, но точно не был готов к тому, что тот решит все за них двоих. Минхо поднимает на Чана лукавый взгляд, шепчет в самые губы:              — Ну здравствуй, муж мой, — и целует так, что земля уходит из-под ног обоих.              Ночь сливается в одно длинное, радостное мгновение, когда они перепрыгивают огненное кольцо на пути обратно на празднество — пламя лишь ласково лижет им ноги и отпускает восвояси. Чан многозначительно сжимает локоть Минхо, бросая на него предупреждающий взгляд — но Минхо знает, что в глубине души Чан благодарен ему за решимость, пусть никогда и не признается в этом.              Они танцуют до упада, наслаждаясь песнями и угощениями. Минхо облегченно вздыхает, замечая, что детей разводят по домам, как только луна полностью восходит на небо, и никто больше не пытается прыгнуть в огонь. Хотя Чан уговаривает его дважды перепрыгнуть через небольшой костер, Минхо отказывается пробовать свои силы на большом — если он не сгорел один раз за вечер, то на этом разе он и остановится.              В какой-то миг Чан перестает танцевать и замирает, подняв голову вверх. Минхо следует его примеру и замирает в неверии: звезды одна за другой срываются со своих мест и катятся по небосклону, скрываясь за темно-синим горизонтом. Они ласково улыбаются друг другу, скрепляя свою радость еще одним поцелуем.              Им позволяют ускользнуть к середине ночи.              Минхо не чувствует холода, только всеобъемлющее счастье, когда по дороге домой они роняют друг друга в сугробы и целуются до онемения. Ни в одной избе не горит свет — все или на празднике, или спят, и им даже не приходит в голову скрываться по закоулкам или стесняться своих чувств. Эта ночь принадлежит только им.              Когда Чан бросает его на постель в доме, Минхо замирает, тяжело дыша и вглядываясь в раскрасневшееся лицо Чана над собой. Они не зажигают лучинки, не заботятся о том, чтобы подкинуть дров в потухшую печь — сегодня им хватает света и холода луны, наблюдающей за ними из окна.              — Я люблю тебя, — шепчет Чан, покрывая тело Минхо кусачими поцелуями.              — Я люблю тебя, — вторит ему Минхо, вжимаясь в него всем своим существом.              Этой ночью они не просто занимаются любовью, они сливаются в одно целое. На покрывале, вышитом искусной рукой Минхо, они подтверждают свое единство столько раз, что луна стыдливо уходит с небосклона.              Утром, играя с растрепавшимися кудрями Чана, лежащего на его груди, Минхо думает только об одном. Что здесь — его дом. Здесь — его счастье.              И свое счастье — Чана — Минхо не упустит.