.
4 сентября 2024 г., 11:56
в моих садах — цветы, в твоих — печаль.
(н. гумилёв)
маленький скрипящий домик на берегу океана был их убежищем. его крохотные комнаты всегда были наполнены пылью, холодным туманным светом и запахом солёных воспоминаний. сынчоль хорошо помнит, как впервые задумался об этом — о побеге сюда, в скалистые берега этого молчаливого, тяжелого атлантического океана. — я бы всё отдал, лишь бы просто сбежать куда-то далеко-далеко. с тобой, — прошептал тогда джонхан, целуя сынчоля в холодный висок. это было уже несколько лет назад — но сынчоль прекрасно помнит то прикосновение влажных губ к коже, те слова. он с грустью улыбался в тот вечер, целуя джонхана — и тонкие губы юна были солёными (хан никогда не признается, почему плакал в тот день). — далеко — прямо на край мира? — лишь шептал чхве в ответ. и они сбежали. купили билеты, побросали в чемоданы случайные вещи, сели в такси, ехали, потерянно глядя в окна. дорога до аэропорта вдруг показалась такой незнакомой. всё происходило словно в какой-то дымке, погоне, страхе. оба они знали: остановиться хоть на секунду — значит передумать. стоит лишь на мгновение позволить себе задуматься о том, что происходит — рациональный холодный разум всё сразу отменит. потому что дома работа, люди, дела, обстоятельства, условия — причины причины причины. а домик на берегу — где-то далеко и, может, просто глупая мечта. но они не позволили себе повернуть назад. машина продолжала ехать, улицы стремительно сменять друг друга — корея слишком быстро оставалась позади. джонхан бесконечно сжимал в руке свой мягкий брелок-кролика, утыкался сынчолю в плечо и кутался в свой колючий бежевый свитер. сынчоль был непоколебимым спокойствием, решительностью, защищенной крепостью, а джонхан — усталой терпкой красотой и немного — отчаянием. — все потеряют нас, — шептал юн в самолёте, с волнением пряча холодные руки в колкие рукава. — может, нам тоже стоит потерять себя? — ненадолго. джонхан слепо сдавался этой гонке. он устало дремал в самолёте, лишь иногда открывая глаза и оглядываясь с растерянностью — всё казалось каким-то придуманным сном. все эти незнакомые люди вокруг, голоса, даже запахи — словно ненастоящие и нереальные. его маленькая жизнь в родной корее оставалась в стороне, весь мир с каждой секундой уменьшался, сужался, тускнел и рушился. так, за один полёт в самолёте вся жизнь джонхана превратилась из ярких горящих выступлений на сцене в запах соли, шум волн и скрипящие половицы в маленьком камерном доме. — я совсем ничего не знаю об исландии, — джонхан щурился, крепко хватая чужую руку. — она тоже не знает нас. в этом и суть. их дорога — такая долгая и внезапная — наконец-то заканчивалась. спустя много часов они наконец добрались — и только теперь всё происходящее медленно, плавно стало ощущаться настоящим. сынчоль первым сделал шаги в их дом. — меня предупреждали, что на потолках есть немного плесени. и с горячей водой здесь бывают перебои. но я всё улажу, — с жесткой твердостью говорил он, осматривая всё вокруг. дом оказался почти пустым. пахло сырым мокрым деревом, стены украшали фотографии местных пейзажей — всегда немного пустых, холодных и туманных. — мы правда здесь? я не могу поверить, — только это джонхан смог вымолвить, замирая у входной двери. — ты же помнишь, что мы всегда можем уехать? — и брови сынчоля взволнованно поднимались вверх. он подходил к джонхану, неловко целуя его лоб, — можем уехать в любой момент, если тебе станет некомфортно. ты только скажи. можно уехать хоть прямо сейчас, если ты передумал. всё в по… — нет, сынчоль, — и легкая улыбка искажала джонхану губы, — всё хорошо. позже они привезли сюда больше своих вещей — юн притащил часть своей коллекции плюшевых игрушек, расставил на полки рамки с фотографиями — как напоминание о другой, ненадолго оставленной части жизни. он развесил по дому уютно светящие гирлянды, расставил ароматические свечи, любимые книги, журналы. сынчоль привез музыкальный проигрыватель, старые пластинки, альбомы, любимый пушистый плед. они привезли музыкальные инструменты, поставили микрофон, пели по вечерам, танцевали под тихий джаз и треск костра в камине. они оба сделали всё, чтобы эта маленькая берлога стала их новым крохотным домом. их новым безопасным, уютным спасением. даже когда океан за окном бушевал, в этом доме было спокойно. только джонхан суетливо смотрел на берег, тревожно наблюдал за волнами. — если нас смоет под воду, ты обещаешь меня спасти? — спрашивал он с улыбкой, а сынчоль с добротой усмехался в ответ. — или я стану одной из исландских русалок. — тебе очень пойдет хвост, — тихо смеялся чхве. его легко целовали в ответ. постепенно подобный побег стал их общей привычкой — несколько раз в год они теперь приезжали в этот домик на скалистом берегу океана, в те времена, когда реальная повседневная жизнь становилась слишком изнуряющей и пустой. всё вокруг здесь ощущалось запредельной свободой. — здесь никто не знает, кто я такой. для всех я просто какой-то потерянный иностранец. иногда я чувствую себя каким-то инопланетным существом, — говорил джонхан, когда оба они с сынчолем прогуливались вдоль берега. холодная вода океана бушевала, ветер трепал их волосы. — я говорю на другом языке, мыслю на другом языке, я словно свалился с другой планеты. — ты — прямиком с венеры. — а ты — с луны. они много смеялись, много шутили, целовали друг другу продрогшие руки, рисовали на чёрном песке. они научились нескольким местным фразам (джонхан вечно мило ворчал, что от исландского язык во рту сворачивается узлом), покупали домашнее молоко и мясо у забавного местного фермера. по вечерам они надевали свои самые теплые куртки, кутались в плед, долго-долго сидели у берега и смотрели на воду. — клянусь, там сейчас проплыл кит! ты видел? видел?! — джонхан восторженно прыгал на месте, указывая пальцем куда-то в пустую даль. на горизонте медленно тонуло в воде солнце. сынчоль щурился, улыбаясь, вглядывался в пустоту. небо здесь почти всегда было пасмурным, молочно-белым или серым. воздух ощущался холодным до покалывания кожи, а солнечные лучи — будто принадлежащими совсем чужому, тусклому солнцу. их дом трещал звуками — скрипом дерева, каплями воды с чуть прохудившейся крыши, переборами гитарных струн и тихими голосами. иногда джонхан просыпался, выбираясь посреди ночи из кровати и подбираясь к окну. он садился на подоконник, прячась по плечи в пуховое одеяло, и смотрел, как непоколебимо продолжают метаться туда-сюда пенящиеся тёмные волны. океан никогда не был спокойным, никогда не был теплым, он всегда продолжал шуметь и кричать. иногда сынчоль находил так джонхана, садясь напротив него, обнимая его озябшее тело. — твои щеки совсем холодные, — и в его голосе звучало сочувствие, — ты снова не можешь спать? — меня разбудил океан. — а меня разбудило твоё отсутствие. они сидели так вместе, и сынчоль слушал чужое дыхание. вдох — удары сердца — выдох. джонхан всегда дышал слишком тихо, поверхностно, будто не дыша, не существуя вообще. он прикасался с мучительной робостью, легкостью и слегка со стыдливым страхом. и его нежная кожа всегда покрывалась мурашками слишком быстро. он всегда был здесь словно не собой, не таким, непривычным. быть никому неизвестным — значит позволить себе еще одну свободу: свободу не улыбаться и не прятаться. здесь они позволяли себе грустить. иногда казалось, что в этом и была их цель. сынчоль долго писал слова в свои дневники — тексты песен, мысли, идеи, пустые фразы. «сегодня мы с джонханом снова в нашем домике на брейда-фьорд. мы не были здесь уже полгода. я думал, ему становится лучше, но кажется, нет» — одна из последних записей. джонхан не вёл дневников («чоль, я не буду, меня хватит только на первые пару страниц»), никогда не ел местные рыбные консервы, не вставал здесь раньше двенадцати дня и не запрещал себе плакать. он просыпался всегда взъерошенный и смешной, щурился, потерянно целовал чоля в щеку и, сжавшись, плелся в холодную ванную. в отражении зеркала он видел не себя. не того себя, которого он выстроил за последние годы — обворожительного, успешного, всегда с нежной улыбкой. он видел уставшего бледного человека с искусанными губами, сухими выжженными волосами и глазами с сонной туманной дымкой. этот человек был его «исландской версией» — так они с сынчолем шутили. — только ты знаешь эту версию меня, — говорил джонхан в одну из тех ночей, когда оба они вновь сидели на подоконнике, укрываясь одним одеялом, прижимаясь друг к другу, — как можешь ты знать меня таким и всё еще любить? — я люблю всего тебя, — отвечал сынчоль всё с той же грустной, тоскливой улыбкой. — и, если депрессия — часть тебя, значит я люблю её тоже. — не стоит любить то, что способно в любую секунду взорваться. в одну из таких поездок они застали северное сияние. небо больше не было серым, угольно-чёрным, пустым. искрящиеся цвета его переполнили. сынчоль навсегда запомнил, как красиво отражалось это зелёное сияние в чужих зрачках. — иногда я хочу, чтобы этот океан меня поглотил, — и голос джонхана звучал совсем тихо. они снова смотрели на воду. — быть может, в один из дней ты уйдешь снова купить нам домашней рыбы и мяса, и не найдёшь меня, когда вернешься. я стану волнами. — я тебе не позволю. — я тебя не спрошу. за эти слова джонхана раздражённо толкнули вбок. они оба посмеялись неловко, но было несмешно. тяжесть сыпалась сынчолю на плечи. со временем друзья их больше не теряли. «они снова у себя на краю света» — подшучивали все, пожимая плечами с неловкостью. никто так и не смог понять, что прекрасного может быть в отдыхе в столь холодной стране. все только знали, что через несколько недель сынчоль и джонхан вернутся снова — такие же влюбленные. счастливые, нежные, как и прежде. и они и правда всегда возвращались. и, к счастью, всегда вдвоем.
