Трусливые выжившие

Грязь с его ботинков перенимала тёмно-алый оттенок с каждым новым шагом в этом озере крови. Их навсегда застывшие лица, полные ужаса, страха, отчаяния — они смотрели на него даже после их смерти. Крики стоявшего позади солдата размывались в его голове: он слышал лишь крики детей, что всё ещё гулом, неумолкаемым эхом отражались в его голове.   Её ногти до крови впивались под кожу ребёнка, что она укрывала собой. Теперь, когда её тело лежало на детях, её окровавленная спина оставалась последним, что не давало забыть о её нескончаемых мольбах.   — Что, сука, прозрел? Увидел войну, блять, сынок? — Солдат схватил его за плечо, разворачивая на себя, заставляя смотреть в его глаза. — Про Бога поговорить захотел, в церковь пришёл?   Его сослуживец не прекращал трясти его плечи, бить его по щекам, не давая отвести от него взгляд.   — Как же ты, сука, не понимаешь? Ты видишь здесь флаги, ты видишь парад, слышишь ты музыку, сука? Ничего вокруг нет, мы одни! Я даже Бога не вижу, ибо нет его здесь, не хочет он больше нас видеть! — Его крики впечатывались в его голову словно новые заповеди, выбиваясь из камня его заледеневшей души. — Здесь только трупы. Трупы, и трусливые выжившие. И я тебя к трупам, сука, не пущу.   Гимн, заигравший в колонках под окнами открыл его, также как и впервые напуганные, глаза. Его постельное бельё утопало в холодном поту, но он не оставлял себе время к отдышке. Поднявшись на ноги, он натянул на себя свой старый пиджак, и, застегнув пуговицы, вышел на кухню.   Пепел его утренней сигареты разбивался о письма, безответно лежавшие на столе.   « — Папа, как твои дела? Ты давно нам не отвечал, мы очень волнуемся. Скоро годовщина, ты хочешь чтобы мы тебя проведали? Ты не любишь говорить о войне, но мы можем поговорить о чём-то другом! Пожалуйста, ответь!»   Потушив сигарету об « — Папа», он подошёл к раковине, чтобы набрать для кошки воды. Угол кухни был забит полными тарелками с едой, но он решил доложить немного ещё.   Звонко кашляя в коридоре, он прошёл в главный зал, усевшись за включенный со вчерашнего дня телевизор.   « — Парад на годовщину Победы объявляется торжественно открытым!»   Прибавив звука, он вырвал лист из блокнота, и неспешно начал писать, попутно продолжая слушать парадную речь.   « — Не поспевающая сама за собой великая слава наших победоносных войск заставляла содрогнуться врага при одной лишь мысли, и позорно бежать при виде легендарной формы наших солдат».   Протерев свои глаза о салфетку, и поставив финальную точку в записке, он снова встал на ноги, не прекращая слушать эфир. « — Враг не жалел даже собственных граждан. Освобождённые жители не скрывая слёз счастья бросались в обнимки наших солдат, благодаря Бога за их благородные, поистинне священные намерения. Всё ещё непривыкшие, напуганные после издевательств своих собственных войск мирные граждане бросались на колени перед нашим солдатом, безвозмездно отдающим им свой дневной паёк...»   Глухой, удушающий скрип заполнил комнату тяжёлым, зловещим эхом. Тихий шорох верёвки, трущейся о перекладину, привлёк внимание кошки, мирно лежавшей под ногами, неподвижно свисающими с потолка.   Сквозняк с распахнувшейся форточки подхватил лежащую на столе записку, играясь с ней словно с осенним листом, финалом ударив об пол.   « — Он видел. Бог не ушёл, он был там, он видел. Он знает. Он всё знает».