Can you feel my heart?

Я ревности не знал. Ты пробудила её во мне, всю душу раскровя. Теперь я твой навек. Ты победила. Ты победила тем, что не моя. © Евгений Евтушенко. — Ты любишь читать книги? Эм усмехается на его вопрос и, садясь рядом, расправляет складки на юбке своего темно-синего викторианского платья. Она смотрит Фёдору в упор в глаза, и Достоевский вспоминает, что первое, что его привлекло в тех двух эсперах, что предстали перед ним и Колей, как самое настоящее проявление божественного чуда, были не глаза Михаила, вовсе нет, а именно её глаза. Глаза цвета плавящегося золота, в которых очень легко было потеряться и сгинуть. Их было хорошо видно в тени снежных зонтиков, под которыми Михаил и Эмили стояли, склонившись к нему и Николаю, замотанным в потрепанный плед, мелко дрожащим и издыхающим от голода и российского особого петербужского мороза. В городе на Неве он пронизывал по-настоящему до костей. — Люблю. Но только качественные и интересные книги. — Эм ему улыбается хитро, как и всегда, и ему вновь кажется, что она водит его за нос и насмехается над ним; над тем, что Фёдор такой нелюдимый, не типичный пай-мальчик, которого Михаил и, возможно, сама Эм хотела бы видеть рядом со своим главой. Но потом он понимает, что это обычная её манера общения — она слово обводит всех вокруг пальца, не показывая до конца свои настоящие эмоции, и это отталкивает, и притягивает одновременно к себе. В ней таилась загадка, которую он очень хотел с самого первого дня их знакомства разгадать. Эмили берет его книгу, смотрит на обложку, не забирая ту у Фёдора из рук, а потом с ещё более отчётливой ухмылкой добавляет. — Ты, смотрю, тоже любишь читать. Могу тебе кое-что из нашей библиотеки посоветовать. Она берет его умом и харизмой. Ей противостоять было практически невозможно, хотя он отчаянно пытался. Раньше бы Фёдор сказал, что в его понимании Эм была тем самым типом девушек, которые особо не читают, но он ещё столького про неё не знал…она была даже более начитанной, чем он и Коля, вместе взятые, она демонстрировала им старые английские легенды и рассказывала их не хуже, чем могли бы пожелтевшие от времени шуршащие, хрустящие страницы; многие из них Эм знала наизусть, словно ей и самой когда-то их кто-то давно часто рассказывал. Книги, которые она ему советует, Достоевский читает запоем не отрываясь и ему кажется, что через них он чуть лучше начинает видеть и понимать самую кромку её настоящих мыслей. Его, как и Колю, двух облезлых тощих мальчишек со скудным не законченным церковным образованием, ещё много чему предстояло обучить, и Михаил с Эм взялись за них обоих с большим рвением; но Фёдор все равно не мог и главное не хотел называть Эм своей сестрой в сложившейся ситуации даже в переносном смысле, потому что она ею не была. Она была кем другим угодно, но только не ею. Он видел также, какими глазами Коля на неё смотрел. Щенячье обожание проявилось в нем с первого же дня знакомства, когда Гоголь рассказывал, как он заплетал свои отросшие волосы в косу, показывал, как это делается, а потом позволил Эм самой на нем попрактиковаться, приводя его белесые пушащиеся волнистые пряди в порядок после ванной. Фёдор тогда тихо сидел на соседней от Николая кровати, — Михаил им выделил спальню с двумя разными спальными местами, а ещё подарил несколько шкафов-купе, забитыми свежей купленной одеждой, которую он выбирал им с Эм, и оставил мальчикам право бродить по их большому загородному дому при Санкт-Петербурге где угодно и когда угодно; свобода слова тоже допускалась и шла в комплекте ко всему остальному, кроме переченья старшему и попыток ставить под сомнение его методы и будущие планы на него, на Колю, на весь этот мир…и даже на Эм, — и наблюдал за ними двоими. Николай все елозил туда-сюда, не находя в себе сил усидеть на месте, то и дело к Эмили оборачивался, разбалтывал ей все прошлое житие-бытие его и Фёдора в церкви, у их ужасных разных родителей, а ещё задавал ей и сам сто и один вопрос про неё саму, этот дом, этого Михаила… И она на все терпеливо мягко с игривой кокетливой улыбкой отвечала. Фёдор внимательно изучал её манеру речи, её учащиеся заплетать проворно волосы Николая в косу пальцы, её завязанные в низкий гладкий пучок светло-розовые волосы со специальной неровно обстриженной челкой, увеличивающейся от правого уха к левому, покачивающиеся в ушах длинные сережки-капельки в виде остроконечных рубинов, вырез на темно-синем платье, обнажающий всего ничего грудь, но достаточно для сметливого мужского взгляда, чтобы приметить её и оценить…он изучал её прямую осанку, её богатый словарный запас, язык её тела и понимал одно. Что-то начинало его душить изнутри рядом с ней, отчего Фёдор тут же хватался за висевший у него на шее поверх белой спальной рубашки крест. Что-то тёмное запретное тягучее…такое напоминавшее потом откровенные рассказы Коли в ночи, когда он описывал свои собственные ощущения от Эм, свои чувства и мысли, направленные к ней… Достоевский пытался от них отмахнуться, от своих отмахнуться тем более, но когда она размеренным голосом сидела рядом с ним читала во время совместного обучения, касаясь его плеча тесно и вольно своим, Фёдор мог думать только, как дурак, лишь о том, как пахнут жасмином ее волосы, смотреть на шевелящиеся, словно заговорившие на ставшим ему резко незнакомом языке губы, а также вслушиваться в собственное возрастающее сердцебиение. Когда Эм под конец смотрела вопросительно на него, уточняя, все ли он понял, Фёдор силился вспомнить хоть слово, что она сказала. Ему повезло, что через мираж напущенного ею очарования он сумел научиться со временем едва не усилием воли пробиваться, но озвучивал Федор даже при том далеко не все, что Эмили ему надиктовывала или объясняла. — Ты умный парень, Федя, но тебе явно нужно снизить нагрузку по обучению. Смотрю, ты стал хуже запоминать информацию на наших занятиях. Знала бы ты, что ты была тому причиной, так бы легко и просто об этом не говорила. Дост крутит эту странную мстительную сладкую мысль в голове, но не произносит её вслух. Он говорит лишь: — У Коли результаты явно будут похуже, чем у меня. Эм с открытой ухмылкой, тянущей край её розовых губ, смотрит на него, и уличивает его в одном — в желании получить её расположение больше, чем то получал Николай себе. Выслужиться перед Михаилом, как перед их главой, было все равно что показать себя примерным перед батюшкой в церкви…с Эм же это было совсем другое. Она заложила закладку на последнем месте их изучения и вдруг заговорила. — Это не правда. Коля ничем не хуже тебя в плане интеллектуальных способностей. Он просто менее усидчив и к нему нужен иной подход. Вот и все. И тогда он выравнится с тобой и в знаниях, и в результатах. Ты ведь разумный парень, должен же сам это понимать… что у вас просто несколько разные области того, в чем вы хороши, но есть и схожие. Фёдор ей вторит сначала кивком, не сводя с её прищуренных хитрых глаз своих широко раскрытых. В такие моменты он напоминал ей диковинную птицу, только заприметившую хищника возле себя. — Да, я — рациональный юноша…все так. Пауза. Эм видит, что он соглашается с ней в её доводах, пока не уточняет. — Откуда ты так много об этом знаешь? Об обучении и разных гибких методах подхода в нем. Фёдор успевает задать вопрос, прежде чем прикусывает себе язык. Взгляд Эм становится задумчивым и грустным. Она смотрит на секунду в сторону, пока не встаёт, не ставит обширную книгу на место и, уперев ладони в талию, не начинает говорить снова. Фёдор беседует тогда с её красивым затылком и белой шеей. — …у меня был младший брат…когда-то. И старшая сестра… которая меня учила. Меня и нашу младшую сестру. — Что же с ними всеми стало? — Глаза Фёдора её внимательно изучают, и Эм не видит, но он буквально жадно ловит каждое её слово, как и крохи персональной информации о ней, которой она так мало и редко делилась. Она знала почти все о нем и Николае, но они о ней самой — нет. —…Бренуэлл умер…буквально год назад. — Теперь Эм смотрит в сторону, ему виден её печальный профиль и сумеречно блестящие золотые задумчивые глаза. — А Шарлотту и Энн я уже давно не видела, поэтому…не знаю. Мы очень нехорошо расстались накануне. Его трогает то, как она говорит про них. Про своих сестёр и младшего брата. Но Фёдор чувствует, что Эм не восполняет образовавшуюся после потери родственников пустоту ими, потому что она относилась к нему и Гоголю явно не как к братьям. Их связывало совершенно иное…их троих, пожалуй, а не только её и Колю. И Дост все больше начал это для себя признавать. — Скучаешь по ним? Его вопрос выбивает её из колеи. Он видит это по её ставшему всему на мгновение более острому уязвимому взгляду, прежде чем Эм возвращает себе самообладение, бормоча громко. — Не представляешь ещё как. Он поражается незамутненной остроте её ума, а ещё тем, как хорошо она читает других людей. В том числе и его самого. Эм обнажала и вытаскивала иногда такие потаенные мысли и чувства из самого удаленного уголка груди и разума, что от этого становилось страшно. Но это же сильно сближало их, ведь Фёдор был довольно закрытым юношей, в отличие от Николая. Сам бы он без неё не раскрылся бы. Это Коля к ней лип, лез, как щенок…бегал за ней, в открытую говорил, что думал, а Фёдор был не таким. Он знал, что выставлять все свои эмоции напоказ было опасно. И что с ними нужно было уметь быть осторожнее. Он словно был закрытой раковиной с жемчужиной внутри, а она его грубым ножом, вскрывающим его и пытающимся докопаться до сути. Это их сближало, роднило…позволяло отдаться мысли, что Эм было на него не все равно, как и ему, в общем-то, на неё тоже. Тем не менее, открытость Николая и его склонность к действиям, идущим впереди мыслей, сблизило его с ней явно куда быстрее, чем мог бы надеяться сблизиться с Эмили сам Фёдор. Новость от Коли, что она начала с ним спать, выбивает у Фёдора почву из-под ног. Он впервые кого-то ревнует так сильно, как её, и это внутренне противоречие заставляет сходить его с ума от неизведанных ранее эмоций и конфликта с самим собой. Фёдор невольно отстраняется от неё ещё больше, закрывается на семь глухих замков, к которым даже Эм не может подобрать ключа, и ждёт…сам не знает чего. Быть может, что она вновь придёт и снесёт его старые запреты своим очарованием, словно розовый ураган из снов, которые ему с её участием снились все чаще. Эм знает, что он знает. А ещё он знает, что она знает о его чувствах к ней. Может, поэтому её улыбки столь бесстыдны, взгляды внимательны и остры? Она словно исполосовала ему душу и радовалась этому. Но Фёдор не хотел быть рядом с ней, как собачка на эмоциональной привязи. Эта прерогатива давно уже отошла Николаю. И если она скажет ему «к ноге», он ведь побежит к ней. Он всегда теперь будет бежать везде, где будет оставлен хоть один её след, потому что Коля благодаря её же старанием был в Эмили по уши влюблён. Что же до Доста, он не знал, чего в нем было тогда больше: боли или разочарования от того осознания, что их связь для неё не была столь же священна и неприкосновенна, не единичина, как для него? Может, и болезненного ожидания, когда этот внутренний сковавший его конфликт как-то сам собой разрешится. Он корил себя первое время за те мысли, что завидовал по-тихому Николаю, а потом просто принял их, как данность, с которой ничего не получалось сделать. Но Эмили ему ничуть этот путь к прощению самого себя и освобождению легче не делала. Она заставляла его окунаться во всю палитру смертных грехов: от зависти до откровенной злобы и уныния, а иногда и похоти, сопровождающейся ночными фантазиями и прикосновениями к себе с думами о ней. Для его расчётливого разума это было настоящей пыткой, само её присутствие в его жизни в качестве такого желаемого объекта, которого он не мог достигнуть, и если Фёдор тогда что-то и понял из первой своей влюблённости, что любовь может быть той ещё гребаной сукой. Тем не менее, он наконец признался самому себе. Он любил Эм. Глубоко и страстно. Тайно тлеющей в углях уже остывшего огня любовью, об которую она все ещё и сама могла обжечь пальцы. И она хотела, о…она очень этого тогда хотела. Ей было все равно, что она уже спала с Михаилом и Николаем. Ей не доставало всего одного. Его, как завершающей детали пазла. В его жизни тогда случился самый жаркий, пожалуй, на его памяти гротескный момент, когда после купания в Коркинском озере Эм лежала в своём темно-синем платье на мокрое тело на его кровати, когда они пришли помыться и привести себя в порядок: он, она и Коля. Коля ушёл тогда в душ, в то время как Фёдор и Эмили остались одни в комнате. Наступило лето, они проводили его часто возле воды, занимались на воздухе в саду перед домом, будучи сидя под деревом, сменили наконец тяжёлые неудобные костюмы на лёгкие жилетки, рубашки, штаны…которые, впрочем, все остались на песчаном пляже в сосновом лесу, когда они полезли купаться. Они все втроём это делали без одежды, и Эм потом на пути обратно домой все стыдила шутливо, что никогда не забудет зрелища их худых юношеских тел и тощих задниц. На что Коля весьма правидно возмущался, ведь он уже стал заметно крепче с тех ужасных дней вечного недоедания, а Фёдор стыдливо молчал, не зная, как облечь в слова, что не сможет никогда забыть вида её белоснежных грудей с заострившимися розовыми сосками. И вот уже дома произошёл следующий разговор. — Я ведь женщина Михаила, я могу быть тебе матерью, если захочешь…или подругой, или сестрой…любовницей, девушкой… Пауза. Эм смотрит ему пристально в глаза. Он в её тоже. Сердцебиение Фёдора ускоряется, взгляд неразрывно был связан в этот момент с её взглядом. Он знает, что она ехидничает и насмешливо с ним флиртует, пока не понимает, что она буквально начинает соблазнять его прямо в лоб. —…я могу быть кем захочешь, но твоей… И эти последние ласковые слова, произнесенные на мучающем его сладко выдохе, заставляют его пасть на колени рядом с ней на этой самой кровати, как загипнтозированному к ней опускаться и, ещё чуть-чуть, окунуться в самую суть греха. В самую его сердцевину. В саму Эмили, которая приглающе разводила руки и бедра под юбкой, раскинув те на постели, словно желая обнять его, а потом захватить его душу полностью одной себе. Хитрая ухмылка её была, как мёд, тлеющие искры в золотом взгляде проводили чёткую ассоциацию с падением, и если раньше Фёдор ещё сомневался, то после встречи он был убежден — Дьявол имел женскую оболочку, и в ней он был чертовски хорош. В тот момент Николай очень вовремя вышел из душа, зовя Федю пойти следующим помыться, и в комнате повисла душная пауза. Фёдор отпрянул от Эм, словно получил отрезвляющую пощечину от реальности и протекающего сейчас времени, и под пристальный непонимащий чуть напряжённый взгляд Николая ушёл и сам в душ решительным громким стучащим по полу шагом. Словно рассерженным. Или бежащим. Может, и тем, и другим сразу. Когда Коля посмотрел на Эм, та лишь с хмыкающим звуком пожала плечами, словно не понимала, что здесь только что происходило. Но Коля ведь был не дурак. И он видел это явное притяжение, повисшее между Эм и Федей, пускай тот от него так позорно ушёл. Испытал ли он тогда ревность? Наверное, да, но этот укол утонул сразу же, как только Эм склонила его к себе и поцеловала томно сначала в щеку, потом в уголок губы, потом в сами губы…и Николай понимал, в отличие от Фёдора, одно — пока она целовала его вот так, он был способен ей простить все что угодно на этом проклятом черно-белом свете. Достоевский пытался прийти в себя под холодным душем и привести в порядок голову. Это были дурные сладострастные мысли, оставляющие лишь после горечь на языке, как некачественное вино. Как от них было избавиться, было не ясно. Возможно, только лишь тем, что отстраниться от объекта его тайного воздыхания, в лице которой проявилась его главная первая тотальная увлеченность и почти одержимость. Это прекрасная фиксация, это прекрасная фиксация, Но это же совершенно дикое искушение, Это дикое искушение Она была не такой, как у Коли, но ощутимой, торчащей колом из его сердца. И Фёдор знал, что если отдастся ей, она разорвет его на кусочки. «Ты почти приручила меня и соблазнила при помощи своего ума и внешности, как Колю, но я этого не хочу». Фёдор ударил кулаком по ближайшей мокрой стене, стиснув почти до хруста больно зубы. Но он все равно задавался невольно вопросами, каково же было бы, окажись её рот под его? Каким бы он был на вкус? Насколько бы он был мягок? Кусала бы Эм его в нижнюю губу, как Колю, до темной кровоточащей отметины цвета марганца или же зализывала бы ту игриво и влажно своим языком? Какой бы остался на его губах и языке вкус? Вишни? Ему казалось, что Эм была на вкус именно как она. Как бы ощущались её бедра под его пальцами, беспощадно сжимающими их до ревнивых красных отметин? Развела бы она так же свои бедра приглашающе, как в тот момент, когда он почти её поцеловал? Смотрела бы также томно из-под полуприкрытых светлых ресниц золотым плавящимся взглядом? Она занимала все его мысли, о, она дела это безнаказанно и подло, как вор, залезший в нищий дом и обнесший его подчистую. Это было, порой, просто невыносимо. Особенно с суровым пониманием, что она была за человек, каким плохим она могла быть человеком. Она обучала Колю убивать людей, развивала его в этом плане, пока Михаил учил Фёдора больше работать из тыла и выстраивать тактически рабочие планы. И если Федя и до Эм знал, что Коля был способен убить, когда на то была необходимость, то после встречи с ней он увидел, что у Гоголя не просто была к тому склонность, а все способности на лицо. Этим можно было воспользоваться потом и в своих целях…но явно не сейчас. Сейчас ему хотелось мысленно порицать её, ровно как и любить тоже. Иступленно и, быть может, немного глупо. Но печать греха и добродетели в любимых людях нам при сильном волнении в чувстве была иногда так же очевидна, как и неочевидна иной раз вовсе. Ведь аффекты любви и ненависти всегда сопровождаются благожелательностью и гневом… Гоголь не понимал, почему Фёдор так начал его и Эмили сторониться в один момент, оставаясь все чаще по рабочим задачам с Михаилом, когда проявление их обоюдных чувств стало более показательным. Ревновал ли он? Было ли ему просто противно все общечеловеческое? Считал ли он Эм виноватой в его падении на моральное дно? В чем же было дело? Между ними как-то поразительно быстро выросла стена, хоть раньше они и знали друг про друга всё. — Федя, ты что, завидуешь мне? — Коля с ним говорил с новообретенной насмешливостью и ухмылкой, которая перешла ему из-за общения с Эмили. Фёдор видел ту, прикрепленную едва ли не эмоциональными скобами к его губам. Фёдор показательно хмыкал раздраженно. — Чему завидовать в том, что ты делишь любимую женщину с другим мужчиной? И Коля только тогда как-то затихал, вспоминая несколько печально и задумчиво, что, в общем-то, Фёдор был прав. Но Коля просто несколько иначе внутренне на это смотрел, ведь Михаил им двоим не препятствовал, более того, он подобные наклонности в Эм, кажется, поощрял, видя, что ей, как молодой девушке, нужна полная свобода действий. Которой та в полной мере пользовалась, зная о «доброте» своего покровителя. Коля же в свою очередь просто привык думать, что Эм любит лишь его одного, ведь она не относилась к Михаилу так, как относилась к нему. Но потом Фёдор заметил, что Эм Колю начала сторониться. Потом он понял, почему — у Гоголя не было внутренней меры, в отличие от неё. У Эм был некий рычаг, не позволяющий ей совсем далеко заходить в убийствах. У Николая такого не было. Он был жаден и азартен в этом, как голодный ребенок, впервые открывший для себя коробку конфет и обжирающийся ею каждый раз до тошноты. Если у него этот рычаг и был, то он барахлил и нажимать на него могла лишь сама Эм в нужные моменты. Она могла вразумить его только так, как умела делать одна она… Фёдор видел, насколько Эм имела глубокое влияние на Николая, заставляя его делать все, что она захочет. Тогда же Фёдор окончательно утвердился, что эсперы несут за собой зло. Михаил, Николай, Эм и даже он сам не были исключениями. Поэтому его пребывание под крылом Михаила оказалось плодотворным по всем фронтам и окупило себя — Фёдор научился профессионально притворяться, что он следует чьему-то чужому замыслу, покуда он сам замышлял собственный. Поначалу было непросто. Ему казалось, что Михаил видел его насквозь, как и Эм. Но он оказался не настолько дальновиден. В один момент Булгаков принял на веру, что вольнодумающая натура Достоевского подостыла и закостенела. С примесью религиозных убеждений этого стоило от него ожидать. Но этого не случилось. Он не хотел следовать взглядам Булгакова. Фёдор хотел найти способ контролировать эсперов и ограничивать их деятельность, либо же и вовсе…избавиться от них. Он видел, что творили последователи Михаила. Фёдор того же не желал. Он желал чего-то…другого. Мира. Утопии для обычных людей. Подарить им кого-то, кто сможет их направлять и защитить. Быть может, у Михаила изначально когда-то была такая же идея…где-то глубоко внутри, но прошедшие войны исказили её до неузнаваемости. Хотя и желание Фёдора защищать людей проистекало из желания контроля неизвестного. А эсперы были неизведанной постоянно меняющейся переменной, которая отчасти пугала его. Если он научится её контролировать, он сможет принести в этот мир спокойствие и безопасность. Так ли различны были их цели? Только в глазах Фёдора тот выглядел спасителем, не преследующим, в отличие от Михаила, более явной выгоды. Но в целом их желания и даже последующие методы работы были похожи. Моментами… Фёдор даже был более жестоким, чем сам Михаил. Любила ли Эм его хоть сколько-нибудь? А Колю? Фёдор задавался этим вопросом до той самой судьбоносной ночи побега, когда он все-таки, собрав небогатые пожитки, уговорил Гоголя с собой бежать. Ему стало все понятно, когда Эм увидела во время начавшихся поисков его и Николая внутри декоративного сада, который находился перед загородным домом Михаила…они встретились на самом выходе из зелёного лабиринта, застыв по разные стороны — Эмили в его тени, сверкая золотыми глазами, Николай и Фёдор, тяжело дышащие от бега, в свете вышедшей Луны. Фёдор смотрел тогда на неё прямо… Эм тоже смотрела в те мгновения прямо в его глаза. И он осознал окончательно — он любит её. И весь этот год, пока они здесь росли, он не переставал любить её. Эта влюблённость била в под дых и просила себе ответа — была ли она хоть сколько-нибудь взаимна? Они оба застыли, боязно глядя на неё и ожидая её «приговора». — Эм, там есть кто-нибудь? Ты нашла их??? — Далёкий окрик Михаила был слышен на весь сад. Эмили едва ли повернула в ту сторону, откуда его голос донесся, голову. Она все ещё смотрела сначала в глаза Николая, а потом…вновь долгим взглядом в глаза Фёдора. Достоевский ощутил тогда в полной мере, что они оба были ей глубоко не безразличны. Ни он, ни Коля. И что он оказался прав. Эм что-то испытывала к нему…в ответ. — Нет, Миша, здесь никого нет, — громко ответила Эм, все ещё глядя на обоих юношей. Коля в этот момент начал порываться обратно к ней, едва не скуля и не плача. Эм едва заметно понимающе ему грустно улыбнулась. — Идём с нами… — тихо надсадно едва не плачуще хрипло попросил её Гоголь. Она покачала головой и, приподняв полы синей юбки, развернулась, посмотрела в последний раз на них поверх плеча и, поджав губы, ничего не сказала, скрывшись. Фёдор едва смог Николая оттуда увести в ту ночь. Все дороги были в те мгновения отрезаны и мосты, казалось бы, сожжены… Но Фёдор даже спустя столько лет, будучи главой «крыс мёртвого дома», возвращался в одинокие вечера к той ночи. Что было бы, сбеги Эмили с ним и Николаем? Как бы их жизнь тогда преобразовалась и изменилась?.. И главное как её судьба бы тогда поменялась? Ответов на эти вопросы не было. Да они больше и не имели значения. Уже во взрослом возрасте он пытался несколько раз её убить, а она уходила от него, будучи слишком сильной, хитрой, умной и живучей, чтобы так бесславно сгинуть. Фёдора это поистине все ещё в ней восхищало. В его старой подруге Эм… В подруге ли? Когда-то Фукучи насмешливо его об этом спросил, когда они вскользь коснулись обсуждением эсперов Булгакова, и Фёдор сделался задумчивым, стоило речи зайти о ней. Старик оказался слишком проницательным и отговорки были не для него. Он видел, что Эм для Фёдора значила намного больше, чем старая подруга отроческих лет. Его до сих пор к ней тянуло, хоть все произошедшие события и выстроили барьеры между ними. Будь у них даже возможность поговорить…ничего бы не изменилось. Билет был упущен. Фёдор не раскрылся ей, когда это было нужно, а Эм отстранилась от выросшего в ней чувства и не позволила ему развиться в нечто большее в себе. И виноват в этом был только сам Достоевский. Фёдор закрыл свою любимую книгу старых английских легенд, когда его размышления прервало робкое вторжение Ивана после нервного стука. Фёдор ответил хладнокровно: «войди», после чего отложил фолиант на край соснового стола. — Вам письмо, господин. Тайная корреспонденция от господина Фукучи. Достоевский взмахом руки показал, чтобы Ваня подошёл ближе и поднес к нему серебряный поднос с запечатанным конвертом. В письме говорилось о ситуации в Йокогаме с Булгаковым, о его смерти и о том, что некая мисс Шарлотта Бронте была вынуждена с того самого дня удерживать Михаила в своём сознании. Спустя столько лет раскрылась его способность, о которой даже Фёдор так ничего и не смог узнать в более юные годы пребывания подле Михаила. Но оно и неудивительно…кажется, Булгаков доверил эту тайну ограниченному кругу лиц, в который входила Эмили, но никак не Фёдор. Тем более, после его бесславного побега от Булгакова с Николаем. Они не оправдали его вложений и был недалек день, что Михаил придёт и избавится от них. Если то, что написал Фукучи, было правдой, а в этом не было сомнений, и старшая мисс Бронте обладала способностью управлять временем, им самая пора пришла вмешаться. Если получится, при положительном течение лечения Фукучи просил начать Фёдора склонять Шарлотту в свою сторону, чтобы переманить её во внутреннюю организацию, не касавшуюся крыс. Фёдор на то лишь неопределенно ответил в своём письме, что подумает, как это можно будет сделать. Предъявить ей, как долг за лечение? Едва ли это будет правильно, тем более, что не было гарантий, что то пройдёт успешно. Однако на это Фёдор отписался коротко, что будет пытаться удерживать Булгакова, насколько хватит его ресурсов и сил. А дальше им оставалось только следить. Настоятельная просьба Фукучи-сана попытаться переманить мисс Бронте, чья сила им может понадобиться, звенела у Фёдора в голове хрустальным неприятным назойливым звуком… Он написал, что прибудет на заседание организаций, чтобы предложить отдать её на лечение им, русским, не позднее третьего дня от прихода письма на базу крыс. Но согласится ли она поехать с ними и уж тем более после при положительном течение лечения к ним перейти? Все же Шарлотта — не Эмили. От неё такой подлости ожидать не стоило, судя по её описанию, которое привёл Фукучи. Хотя кто знает… Эм, возможно, тоже сейчас переменилась. Он давно её не видел. И даже не знал, чем она живёт и как…что занимает теперь её мысли? В любом случае, это все равно уже ничего не имело значение, хоть он и скучал по возможности вновь сблизиться с ней. Ведь все оставалось так, как оно есть.