Can you feel my heart?

***

— Шарлотта… Он стоит перед ней видением, которое не должно было больше никогда сбыться. Она не сожгла то его письмо. Не смогла заставить себя даже порвать его. Вопреки тому, что она любила Дазая, вопреки тому, что она была не свободна и была обязана уничтожить преступное доказательство чужой любви к себе… Шарлотта не сделала этого. Ведь даже если сжечь написанное, рукописи, как и письма такого содержания, как заметил когда-то искрометно и очень точно её старый враг, не горят. И память о прочитанном все равно сохранится в её сознании, отложившись заодно и в сердце. Она тайно хранила письмо Фёдора и время от времени доставала его, перечитывая. Прошёл ровно год с тех самых пор, как окончилась война с Михаилом, и она похоронила его в своём сознании… Шарлотта слышала про Фёдора всякое за это время, но в самые последние новости поверить было сложнее всего — ведь то, что случилось с ним, было поистине чудовищно… И теперь чудовище из чужих сплетен и перешепота стояло в темноте её номера, в котором Лотта находилась по заданию не одна и хотела просто переночевать. Мёртвое высокое создание, ещё более высокое, чем был Достоевский, смотрело пронзительно алыми глазами в её серо-голубые, и Шарлотта молчала. Она вперила ответно взгляд в его глаза и поняла…что узнает того, кто на неё смотрит. Почему-то её тёмные ресницы увлажнились при взгляде на него. Его взгляд совершенно не изменился, будучи направленным на неё… он был все ещё пронзительным и слишком ясным. Словно у приходского мальчишки. — Фёдор… Она произнесла его имя запретным шёпотом, и её чуть трясущиеся от переизбытка эмоций ладони протянулись к его лицу, но не сразу. Она аккуратно коснулась его, и слезы более открыто потекли по её лицу. Когда создание, бывшее некогда Брэмом Стокером, прильнуло теснее к её правой ладони, прикрыв успокоенно алые глаза, Шарлотта едва не задохнулась. Подавившись вздохом и ощутив, как сердце ушло в горло, барабаня теперь там, она поняла, что не ошиблась. Это был он. Как бы ни было ужасно, это правда был он. И он пришёл сюда зачем-то…за ней или к ней, Шарлотте оставалось только гадать. — Я наконец-то нашёл тебя. Его голос был теперь глубже, он звучал, как грунтовые воды, как шелест листьев в начале сентября, как дожди, идущие в конце августа и приносящие вместе с собой первое дуновение осенней прохлады. Его могильно-ледяные щеки обжигали даже холодные по людским меркам ладони Лотты. Она в неверии оглаживала его скулы большими пальцами, сжав мужское бледно-голубое лицо сильнее. Подтверждая себе его присутствие, что все это не было сном…что он и вправду был здесь. Спустя даже год он не смог её забыть. Спустя даже одну смерть он не смог полностью оставить память о ней, въевшуюся в самую его сущность…и потому он оказался здесь, когда узнал, что она остановилась совсем близко к последнему месту его нынешнего сокрытия. Он распахнул её окна, войдя в тёмную комнату, когда она уже собиралась лечь спать, и вот тогда она застыла перед ним, словно ягненок перед занесенным над ним алтарьным ножом…в темноте им давала разглядеть друг друга лишь безучастно светящая сквозь тонкое, сотрясаемое осенним ветром стекло Луна да его новообретенное зрение… В какое же чудовище он обратился и главное почему?.. — Что с тобой случилось?.. Шарлотта спросила его едва слышимым шёпотом. Фёдор раскрыл наконец свои-не-свои алые глаза, глядя на неё предательски мягко в упор. Он не должен был так на неё смотреть. От этого было слишком больно. Шарлотта ощутила, как слезы сильнее подступили к её серо-голубым глазам, а сердце сдавило холодной жестокой пятерней… Это она не ответила на его письмо. Это она оставила его признание без ответа, потому что испугалась того чувства, что завязалось между ними, когда она была на лечении у него в России… Она сбежала от него, и она этих его чувств попросту не заслуживала. Шарлотта тяжело вдохнула воздух, ощущая, что тот плохо проходит в лёгкие из-за забитого носа, поэтому следом она им шмыгнула. Её глаза мерцали из-за слез, отражавших белесый свет Луны, пляшущий позади них в комнате… Он стоял и не двигался, словно живая мраморная статуя, среди колышущихся из-за ветра белых полупрозрачных занавесок…он ничего не делал, просто ожидая, что сделает она сама (словно ожидал приглашения, как в древних легендах, но ведь оно ему было и не нужно). На её слова он ответил тенью слабой улыбки, похожей на его прежнюю, оставившую её вопрос без ответа. Шарлотта, поняв, что не дождётся объяснений, спросила сдавленным и хриплым от эмоций голосом следующее. — Зачем ты сюда пришёл?.. — Я хотел увидеть тебя. Вот так просто. В лоб и без отлагательств. Прямой стрелой Амура в её сердце — жестокой и меткой, какой она всегда и была. Фёдор откровенно наслаждался движением её больших тёплых пальцев на своей ледяной коже, подставляясь сильнее к правой ладони Шарлотты. Он склонился к ней ниже, и его чёрная фигура в плаще практически полностью нависла над ней, тонкой и застывшей, слегка трясущейся от холода в белой ночной сорочке. Волосы её были все ещё собраны в растрепанном викторианском пучке… Шарлотта не успела его распустить перед сном. Она проглотила свое изумление, выдыхая трепетно через красно-розовый рот… Её встревоженные глаза все ещё смотрели обеспокоенно в бледное незнакомое и одновременно знакомое очень хорошо лицо перед собой. Безумие. — Увидеть меня?.. — Да. Я очень скучал по тебе. Шарлотта замерла. Он видел, что она мелко дрожала и пыталась подавить эту дрожь всеми способами: она возникла от контраста температур их кожи, от того, что он ворвался сюда в её уединение легко и просто, словно ему ничего этого не стоило, и она нигде не была в безопасности, если рядом был он, от его, пускай и мягкого, взгляда, и от холода, проникшего с ветром сюда. Её глаза заблестели от слез. Фёдор опустил глаза чуть ниже. Он заметил, что письмо, которое он отослал ей год назад, упало к её ногам, когда она захватила его лицо в свои обе ладони. До этого Шарлотта прижимала его, как свое дитя, к груди, словно стыдливый секрет, нуждающийся в том, чтобы его спрятали как можно глубже и дальше. Он обжигал каждый раз ей пальцы, он оставлял следы от «ожогов» на её груди, когда она прижимала его к сердцу, но Шарлотта мирилась с болью и терзаниями и уже практически полностью смогла их в себе укротить (так ей казалось). Она обязалась хранить эту тайну и не поддаваться её зову. До тех пора, пока тот, кто разделял её с нею, не появился вновь прямо у неё перед глазами живым или мёртвым эспером. Фёдор был мёртв, это точно. Его сердце не билось, его кожа не волновалась румянцем, как её сейчас, его глаза не горели искрами, как её. И, тем не менее, Шарлотте было спокойно в его присутствии, как никогда раньше. Словно эта встреча была долгожданной для них обоих. Шарлотта пыталась бороться с желанием обнять его, но она не смогла с ним справиться. Особенно когда его ледяные пальцы коснулись аккуратно, словно на пробу просяще, её бледной покрывшейся мурашками с каждым вздыбленным волоском кожи спины через ночную тонкую рубашку. Лотта подалась порывисто вперёд и обняла его, прижавшись щекой и ухом к его грудной клетке. В ней не билось сердце, она с встревоженным взглядом, направленным в пол, осознала это более чем чётко. Судорожный выдох через её рот стал более слышимым и ощутимым. — Я слышала…что на тебя напали…что тебя убили вовсе…и что после этого ты оказался в этом… Она осмотрела его коротко сверху вниз, заглядывая после в лицо. — Теле. Фёдор склонил к ней голову со спокойным выражением лица. Он ответил тихо шелестяще. — Скажем так…меня и вправду кое-кто пытался убить…и попытка эта оказалась неудачной… — терпеливо объяснял ей он. — Так я оказался в этом теле. — Но…я не понимаю… По её вновь направленным прямо в его алые глаза взгляду серо-голубых глаз он понял, что она не могла осознать этот переход и как он случился. Фёдор положил медленно ладонь с длинными ледяными пальцами на её тёмные волосы и погладил Шарлотту по ним, приглаживая выбившиеся из причёски пряди. Её подбородок упирался в его мертвенно-бледную грудь, сокрытую плащом, тепло её рук и их объятия пьянили его, и он мечтал лишь о том, что сможет кроме её образа забрать отсюда ещё и её запах, её прикосновения, её дорогой сердцу взгляд, улыбку и…её саму. — Ты задаёшься вопросом, связано ли это с Михаилом? Благо, нет… Каждая из наших способностей имеет свои границы и пределы, которые мы познаем лишь со временем, Лотта… — его ладонь скользнула нежно на её щеку, накрывая горячую влажную красную кожу и остужая ее, успокаивая… — Помнишь, как Эм смогла развить свою способность и расширить её возможности?.. Также получилось и у меня. Я долгое время тренировался и искал свой предел, пока не нашёл его… И вот теперь он мог захватывать чужие тела, как Михаил. Шарлотта была в ужасе от услышанного. Он увидел это по её глазам, ощутил по тому, как напряглось её тело… И он этого не хотел. Чего угодно, но только не того, чтобы она его боялась. Фёдор захватил с нежным взглядом её лицо в обе свои ладони, оккупировав его. Его большие пальцы стали утирать медленно её слезы. — Не переживай… — его голос был хриплым и надломленным, взгляд болезненно нежным. Он потемнел до цвета густой крови. — Я тебе не наврежу. Он прошептал эти слова, словно раскрыл ей таинство. Фёдор был готов навредить кому-то угодно, но только не ей. Не ей, такой похожей в чем-то на него, страдающей от своего дара, но верящей до сих пор в прощение и умеющей его дарить. Верящей в лучшее, когда он же погряз во мрачных убеждениям, из которых не было выхода, как из топких болот, возле которых Шарлотта когда-то в детстве жила. Он видел её старый дом. Он бывал там, когда её и Дазая там не было. Когда там не горел камин, не трещало пламя…когда там оставался лишь лёгкий флер её присутствия, за который он жадно цеплялся. Она и не знала, что он бывал нежеланным гостем в их загородном тайном доме, в который Шарлотта с Дазаем уезжали, когда уставали от всех. Он читал её книги, бродил по коридору её мыслей, не оставляя после от себя ни-че-го. Ни единого намёка на чужеродное вторжение. Шарлотта часто задышала через рот. Слова и прикосновения Фёдора звучали словно из давнего дальнего сна, залегшего в самый тёмный уголок её сознания и явившего себя сейчас. Она читала между строк то, что осталось невысказанным: «зато я могу навредить кому-то другому. И наврежу». И она ощущала в себе решимость его остановить, но не решимость убить его. Как и когда-то давно. — Я здесь не одна. — Я знаю… — Он выдохнул это негромко и почти лениво. — Прошу, не трогай Дазая. Федор усмехнулся и повел краем рта. Ну конечно. Первым и последним, за кого она переживала, был и оставался Осаму Дазай. Но Достоевский и не был так глуп, чтобы пытаться ввязаться в борьбу сразу с двумя могущественными эсперами, способность одного из которых могла заблокировать его, а у второй и вовсе отменить все его ранее совершенные действия. Федор слышал, что Лотта наконец начала пользоваться своими силами и постигать их, учиться ими управлять…и он почему-то из-за этого ею гордился. Хотя и ее намеренный сдержанный отказ от использования своей способности когда-то заворожил его и ощутимо пленил. Она была редким явлением среди эсперов, умеющим выживать и без своего дара. — Не наврежу. Обещаю тебе. — Он выдохнул это обещанием, которое и вправду мог сдержать. Не в его планах было им сегодня вредить. Он просто…хотел её увидеть. Еще хотя бы раз не как врага, а как кого-то…очень близкого. Её спрашивали однажды: «сможете ли вы при повторной встрече с Достоевским убить его, мисс Бронте?». И Шарлотта лишь многозначительно молчала. Её молчание стоило ей множества слов, которые могли бы её защитить и скрыть это пагубное, заснувшее на время в её груди чувство. Отдел по борьбе с особо опасными эсперами все ещё следил за ней...и ей приходилось быть очень аккуратной даже в собственных высказываниях. Особенно в них. Ради себя, Дазая...и её сестёр. Поэтому она ответила тогда сдержанно, что сделает то, что будет целесообразно её долгу, как агента ордена часовой башни и эсперу, защищающему обычных людей и других эсперов. Она любила Дазая. Она точно это знала. Но и рядом с Фёдором… Шарлотта ощущала нечто такое, что не могла себе по сей день рационально объяснить. Это была густая пьянящая горькая, как ведьмино вино, любовь, которая оставила на ней глубокий болючий след. Фёдор вновь осторожно обнял её, но уже сам, прижав к своей груди. Его подбородок уперся ей в тёмную макушку. Руки медленно оглаживали в прикосновениях, не ощутимее крыльев бабочки, круговыми движениями её спину и бока…Достоевский обнял Шарлотту крепче, зарываясь носом в её тёмные волосы и вдыхая их запах. — Ты пахнешь все ещё, как дом для меня, Шарлотта. И с её уголков глаз вновь срываются слезы, когда она и сама крепче обнимает его в ответ. Его чёрный плащ и её контрастно белая ночнушка тоскливо колышутся из-за проникающего в комнату ветра, который почти успокоился… Шарлотта жмется к его холодной груди, глядя в сторону, и последующие прикосновения Фёдора неожиданно расслабляют её…и приносят покой, которого быть в его присутствии не должно было. Ведь руки этого мужчины были по локоть в крови. Он убивал эсперов…и она поклялась когда-то остановить его. И Шарлотта уверена, что когда-нибудь сделает это. Когда-нибудь…но явно не сейчас. Целомудренный поцелуй в макушку забирает остатки её сопротивления, и Шарлотта чувствует, как её прячут мужские тонкие руки в ворохе чёрного плаща. Укрывая им её тонкую фигуру и скрывая в нем, Фёдор прижимается щекой к её макушке. Он прикрывает алые глаза. Её сердце бьётся так быстро, словно за сердца их обоих, если бы его все ещё было живо… — Мне так жаль… — Не надо, Шарлотта, извиняться ни за что. Она смаргивает слезы и говорит хриплым сдавленным голосом. — Я и не извиняюсь…а выражаю свое сочувствие тебе и твоей судьбе…ты меня когда-то этим же словам обучил…в России…просто на английском звучит совершенно не то и не так.. Он едва заметно улыбнулся. Уголки его губ впервые за долгое время обрисовались в теплом намёке на краткую радость. — Ты все ещё помнишь это… — Я никогда и не забывала. Он выдыхает впервые за время своего нахождения здесь глубоко и медленно, словно вспомнив о том, что воздух ему тоже может быть необходим, как и его движение в легких. Хоть и не так, как ей. Фёдор скрывает её в плаще сильнее, оставляя видимым только лицо Шарлотты. — Ты замёрзла. — После Сибири маленькая непогода не может меня напугать, ты ведь сам знаешь. Фёдор усмехается. Он пытается запечатлеть этот момент надолго в памяти — момент их обоюдной уязвимости и открытой, словно еле текущий ручей, тоски, струящейся сейчас по щекам Шарлотты слезами. Он знал, что она скучала по нему. Он ощущал это даже на расстоянии. Каково же это, когда твоё сердце разделено на две половины, как яблоко раздора, по кусочкам достающееся каждому, кто его коснётся? В итоге это сделали лишь двое: он и Осаму Дазай. Который был сейчас на первом этаже отеля и вскоре должен был прийти сюда. Фёдор медленно поднял нехороший взгляд на пока закрытую дверь номера. Его ледяные руки легли на дрожащие плечи Шарлотты. Она подняла к его лицу красные заплаканные глаза, в которых практически не осталось места слезам. Фёдор вновь провел ладонями по её щекам, обводя неторопливо пальцами после её челюсть, и сказал. — Я тоже тебя никогда не забывал. Ты была первым, что я вспомнил в этом теле…я не умею, как Михаил, переносить свой разум полностью целым в чужое для меня тело…долгое время я считал себя Брэмом Стокером, пока не вспомнил тебя…и за тобой подтянулись остальные воспоминания… Шарлотта смотрела с придыханием в его лицо. Глаза её сверкали. Когда Фёдор к ней наклонился, заглядывая с близкого расстояния в её серо-голубые глаза, он прошептал возле её губ. — Так и ты…продолжай меня помнить, Шарлотта. Пожалуйста, не забывай прежнего меня, любившего тебя. И когда дверь открылась, — он услышал его шаги ещё далеко на лестнице своим новым обострившимся нечеловеческим слухом, — Фёдор наклонился и Шарлотту поцеловал. Когда Дазай в шоке застыл на пороге комнаты, распахнув резко полностью дверь, Фёдор после медленно с насмешкой на него посмотрел, отпрянув от неё, и чёрной тенью выпорхнул в окно, вылетев из него. Осаму подбежал тут же к нему, пытаясь отследить наглеца, но было поздно — тот скрылся в ночи, словно его здесь и не было вовсе. Шарлотта стояла в шоке, тяжело дыша, и поднесла чуть дрожащие пальцы к своим горящим, словно от прижатого к грешной вампирской коже креста, губам. Когда Дазай обернулся к ней, заботливо захватив её локти, и спросил обеспокоенно, как она, Лотта, заглянув в его лицо, ничего ему не ответила. На её губах остался мертвенно-сырой холод и горький вкус крови не-Достоевского.

***

— Мне нужно убедиться, Дазай. Мне это правда очень нужно. Когда Лотта срывается к тому месту, где предполагаемо была могила Достоевского, у Дазая не получается отговорить её. Он знал, что ей будет очень больно, когда она увидит её своими глазами. Знал, но не мог её отворотить от этой горькой правды, которую она уже знала, но так стремилась утвердить. Они приехали в Россию. Вокруг лежал и переливался бело-прозрачный пушистый холодный снег. На фоне бледного голубо-серого неба пейзаж складывался особенно тоскливый. Она помнила, какова была её внутренняя настоящая реакция, когда до неё дошла весть, что его убили. Но после той встречи в отеле «Будапешт»… после того, как он сказал, что он прежний был мёртв, Шарлотта поняла, что ей нужно было все увидеть самой. Надгробие его было невзрачным. На нем была выбита плохо видимая дата…и пока она не наклонилась и, сняв перчатку, не стерла снег с толстой ледяной искажающей все корки, Лотта даже не поверила, что эта могила — его. Но это была она. И она существовала. Могила Фёдора Достоевского, убитого в возрасте 24 лет. Дазай понимал, что Шарлотте нужно было его отпустить и принять, что этого человека больше нет. Что тот, кого она видела, было сухим, едва дышащим и впитавшим его старую модель поведения подобием. Он не знал, что за отношения их связали в России…и старался не углубляться в подробности, чтобы не причинять лишнюю боль ни Шарлотте, ни себе. Он знал, что она его любит. Знал, что она была ему предана и верил ей и в неё. Дазай бы не посмел себе подумать, что она тогда ему изменила…он слишком хорошо её знал. Но её сердце отчего-то потеплело и болело о том террористе, чье тело лежало здесь, под шести футами промерзшей земли, льда и снега. Фёдор был этого не достоин. И Дазай это прекрасно понимал. И все же он не мог ругать Шарлотту за её чуткое сердце, которое в своё время прислушалось к этому чудовищу и подарило ему частичку своего тепла. А он впился в неё, словно пиявка, присосался и даже после смерти её нормально не отпускал. Шарлотта какое-то время сидела над его надгробием в теплом белом плаще с меховым воротником и с болью смотрела на выбитые грубо числа и буквы…они расплывались у неё перед глазами от слез, отправляясь в пляс. — Кто из всех теперь вспомнит твоё имя…господин горных дорог?.. — вдруг тихо спросила она больше саму себя, чем кого-то ещё, и снег в очередной раз занёс одинокую эпитафию Фёдора снегом, скрыв последнее напоминание для мира, что он когда-то здесь родился, жил и умер от чужих рук. На его могиле не было цветов или тени хоть чьего-то посещения или присутствия…и Шарлотте стало от этого ещё более горько и жалобно, чем было до прихода сюда. Она находилась близко к серому камню, давая себе лишние минуты, чтобы все окончательно прочувствовать…и оставить здесь же. — Пойдём, Дазай… Осаму заметил, стоя позади неё чуть в отдалении, что она положила на надгробие запечатанное в потрепанный конверт со вскрытой восковой печатью письмо, прижав то камнем, чтобы его не унесло. Шарлотта осторожно огладила его, сидя ещё какое-то время близко к холодной земле, прежде чем утерла слезы и, встав, развернулась решительно назад, уходя с Дазаем за руку подальше от этого места. Сердце её обливалось сейчас кровью, но ей и не нужно было произносить и слова вслух, чтобы дать Дазаю об этом узнать. Он стиснул в утешении её руку в чёрной тёплой кожаной длинной перчатке…и после того дня они больше никогда не посещали Россию. Ни единого раза. Шарлотта оставила единственную частицу Фёдора, бывшую у неё, в этом месте...в то время как уже даже мёртвый Достоевский никогда не расставался с той алой лентой, оставшейся ему в память о ней. В их последнюю встречу в отеле Шарлотта видела её, подвязанной под воротником его плаща. Низко опущенной...прямо рядом с сердцем.