Гон

***

Что ты хочешь - не получишь, не переживай

Эти гаммы так туманны - нам не по губам

Может мы поплавимся бесполезной песней

Может, мы расстанемся, чтобы снова встретиться

Всходы - Мумий Тролль

　　 　　Илья славился своей предрасположенностью к экспериментам и опытам со времён начала карьеры, когда ещё носил родительскую фамилию. А уж теперь, когда ему за сотню и гордый доктор носит фамилию Лагутэнко, всякий приходящий в его особняк знает о нависающей опасности. Слухи об исчезновении людей, детей и даже самой разной нечисти быстро разлетаются и навевают новый слой загадочности вокруг одного из главных представителей вампирской касты. Безумие было неприкрытым, однако уважение оно только прибавляло. Или же это страх? 　　Немногие существа позволяли себе обращаться с просьбами, милостью или хотя бы без страха к Илье. Были единицы, которым позволялось перечить, опровергать, спорить и гораздо большее. Среди них не было людей, не было и низших видов нечисти, только достойные - доказавшие свою преданность и получившие расположение тёмной души непредсказуемого разума. 　　Собак - так ласково вампиры называли оборотней - Лагутэнко недолюбливал по простой причине: превосходства. Для него вампиры - венец природы, а собаки лишь побочная ветвь, которая, в отличие от людей, имела свои преимущества и недостатки, разумеется. Однако, вопреки таким суждениям, и среди собак у Ильи были фавориты. Немного, зато все отличались преданностью настоящих псов. Так ближайшим из всех светских друзей для него был Борис Борисович Гребенщиков - глава оборотней, старше всего на полтора десятка лет. Их общение началось весьма бойко и основывалось на взаимной выгоде, а после уже приобрело более тёплый характер. 　　Не то чтобы Борис Борисович сильно отличался от других собак - такой же слюнявый, активный, охочий до секса, шелудивый и сутулый. Типичный набор качеств, присущий целой орде других оборотней. Однако в Борисе Борисовиче имеется нечто особенное, едва уловимое, но манящее и соблазнительное. Возможно, то харизма, бьющая энергичным фонтаном через край. Возможно, то подвешенный язык, способный заболтать мёртвого и сгубить того во второй раз. Возможно, то приятная внешность, которую нельзя назвать ни красивой, ни уродливой, просто необычной, несколько притягательной и в то же время отталкивающей - приятный букет контрастов, заметно выделяющийся на фоне обычно просто некрасивых собак, на коих и глядеть лишний раз неохота. Возможно, именно все эти качества позволили Борису Борисовичу в дальнейшем продержаться у власти в собачьей стае так безобразно долго. 　　С Борисом Борисовичем можно было всегда с особенным смаком провести время, получить истинное удовлетворение, о коем невозможно мыслить с иными личностями. Да, многие из знакомых Ильи могли обладать характеристикой эпитета «интересные», но глубоких особенно тёплых чувств к ним не имелось. То были просто собеседники, которых не следовало подпускать к себе излишне близко и позволять им много думать о себе. Почему-то многие свято уверены, будто крупица близости с Лагутэнко давала им право считать себя особенными. Борис Борисович же никогда не заявлял и не думал, что он особенно близок с «гениальным доктором»: просто брал, когда давали, приходил, когда звали, уходил, когда прогоняли. Он называл это «дружбой». Илья был не против такого заурядного, но нежно сказанного слова. 　　Гребенщиков был горазд ходить по гостям и раздавать уйму различных советов, подкрепляя их рассказами из своей насыщенной жизни. Однако в этот раз, получив письмо-приглашение от Ильи, он долго метался в сомнениях, потому как просили его прибыть к конкретным дням, помечая встречу повышенной важностью. Такие встречи нельзя было игнорировать и откладывать даже на сутки, но у Бориса были чрезмерно веские причины для отказа, на которые он не мог воздействовать. У оборотней, так же как у их прямых псовых потомков, оставались основные инстинкты и физиологические особенности, требующие время и… 　　— Илья Игоревич, я надеюсь, что Вы имели действительно важную причину, чтобы вызывать меня в такое время… Вы ведь учёный и наверняка знаете об особенностях видов. Мне пришлось отменить все внепланово назначенные встречи, чтобы избежать неприятных конфузов, однако Вам я отказать не смог. 　　Гребенщиков прибыл в поместье Лагутэнко в Москву точно в указанные сроки, пренебрегая дискомфортом в пользу устоявшихся взаимоотношений и крепкой дружбы. Была поздняя осень, активно подступали холода. В такую погоду хороший хозяин и собаку на улицу не выгонит, но Борис всё равно явился, даже имея «отягчающие обстоятельства». Лагутэнко был искренне польщён, что, вопреки всему, его дорогой друг всё-таки навестил нескромное поместье. 　　— Премного благодарен, Борис Борисович, что Вы сделали для меня исключение, ведь именно из-за Ваших так называемых особенностей я Вас и пригласил, — Илья расплывается в своей самой широкой и кривой улыбке, движением руки приглашая в гостиную. 　　— Что Вы имеете в виду, Илья Игоревич? — Гребенщиков чуть неловко улыбается, надеясь, что над ним не зло пошутили, вынудив держать себя в руках и терпеть ужасные неудобства, иначе придётся откровенно мучиться. 　　Сейчас для Бориса каждый запах ощущается особенно сильно и ярко. Вот от Лагутэнко несёт ароматом крови, медицинского спирта, солоновато-кислым потом и странным желанием. Необычный «букет», который приятно разбирать на отдельные части, смаковать их и размышлять над тем, почему именно этот запах прилип к телу одного из самых влиятельных вампиров. Гребенщиков бы наверняка занялся «перебиранием» ароматов хозяина имения, если бы приближающийся гон не бил по нервной системе и не принуждал думать об одном… 　　— Борис Борисович, Вы же знаете мою любовь к экспериментам? — по-кошачьему мурлычет Илья, и тот, кто плохо его знал, мог бы принять его поведение за лёгкое кокетство, коим в нынешнее время «балуется» современная молодёжь, заигрывающая с влиятельными людьми с целью получить богатые подарки, однако в материальных ценностях Лагутэнко никогда не был заинтересован особенно сильно, потому его тон напрягал Бориса. 　　Тот мысленно готовился к какой-нибудь эксцентричной просьбе, связанной с состоянием, которое пробуждается благодаря полнолунию. В этот промежуток времени принято лишний раз оборотней не трогать, оставлять их наедине друг с другом, чтобы они отдались инстинктам, скинули с себя человеческое обличие и занялись тем, чем велит им природа - размножением, диким безудержным сексом, полным желания и жажды. 　　— Не беспокойтесь, ставить на Вас опыты в их типичном представлении я бы не стал даже при принуждении… Вы, оборотни, - невероятно интересные создания. Ваше внутреннее и внешнее строение можно изучать часами, а то и днями, ведь две абсолютно разные формы, разные сущности сосуществуют в одном организме, да так, что это… — Илья говорит на одном дыхании, активно жестикулируя в воздухе, но в моменте прерывается, поджимая пальцы в кулаки и губы в кривую улыбку, для пущей выразительности заглядывая в глаза (а точнее глаз) оборотня. — Словно произведение искусства. 　　Гребенщиков польщённо улыбается себе в бороду и коротко смеётся. Незнакомые и сторонние люди, нелюди восприняли бы слова Лагутэнко очень спорно: странные, почти пугающие, медицинские заигрывания и лесть, такая вяжущая и сомнительная. Но Борис знает, что Илья, хоть и мастер лжи и заговаривания языка, как-то преувеличивать чужое достоинство, льстить, особенно если это касается его увлечений и работы - не стал бы ни за что. Оттого сладкий мёд принимается как дар, без тени сомнения. 　　— Мы с Вами уже проводили подобного рода «эксперимент», но тогда и Вы были в человечьем обличие, и луна не сопутствовала нам… А мне бы очень хотелось принять участие в Ваших сугубо собачьих «играх» при полной луне, — Лагутэнко не занимает своего привычного места у камина, но останавливается, прекращая мерить гостиную длинными шагами. 　　Гребенщиков понимает, к чему клонит его «друг», и про себя усмехается. А как не веселиться, когда кто-то из необоротней хочет провести гон с оборотнем? В это время оборотни полностью обращаются в волков и перестают себя контролировать. Столь сильный напор, а в конце и узел, раздувающийся чуть ли не в два раза больше самого размера члена, способен выдержать не каждый человек. Были не редки случаи, когда внутренние органы несчастных буквально разрывались во время гона, а оборотни в силу помутнения рассудка того не замечали и продолжали вдалбливаться в стонущие от невыносимой боли тела. Но подвергать такому Илью… 　　— При всём к Вам уважении, Илья Игоревич, я вынужден Вам отказать - я не смогу контролировать себя в полнолуние… — начинает Борис, когда его резко прерывают коротким смешком, полным странного веселья. 　　— Борис Борисович, я не человек, напоминаю, с регенерацией у меня всё в порядке, да и мне нужно проверить теорию - насколько эмоциональная связь влияет на разум оборотней в их гон. Вы же ко мне привязаны, Борис Борисович? Я прав? — Лагутэнко наклоняет голову в бок и улыбается, приподнимая верхнюю губу и обнажая этим самым клыки. 　　Гребенщиков кивает - он не любит Илью в привычном понимании этого слова, зато безгранично уважает его и готов выполнять почти любой каприз. А этот ощущается особенно приятным и интригующим, но вместе с тем невероятно опасным. 　　— Я видел Вашу истинную форму, и мы уже имели с Вами близость, так что же нам мешает поставить более незаурядный эксперимент? — улыбка на самом деле является практически неотъемлемой частью образа Лагутэнко, так что множественное упоминание о том, как он скалит клыки, можно принять за кощунство. — Неужели у Вас никогда прежде не было секса с людьми во время гона или с другими видами, помимо оборотней? Я имею в виду, в общем, не обязательно с согласием обратной стороны… 　　— Это всё же не то, что хотелось бы повторять с многоуважаемым другом… — Борис перебивает с осторожной улыбкой, но тут же смолкает, улавливая чуть изменившийся взгляд. 　　— Да. Люди имеют много недочётов в своём развитии. Ни выносливости, ни крепкости, но… Я же не человек, Борис Борисович. Меня недооценивать - дорогого стоит, и Вы об этом знаете. Если мне покажется хоть на секунду, что какая-то угроза есть для меня и моей, прошу прощения, жизни - я в силах противостоять, в рамках самозащиты, разумеется, и Вам, и любому другому псу, — подняв со столика полный бокал, Илья отпивает из него, не разрывая зрительного контакта. Он лишь жмурится, смакуя вкус крови, но после словно вспоминает и выгибает брови. — Вы не голодны? Может, перед… «Процессом» Вам необходимо подкрепиться и набраться сил? 　　— Не сочтите за грубость, Илья Игоревич, но Вы точно уверены, что хотите этого? Не поймите меня превратно - я не считаю, что Вы не способны здраво расценить свои силы, но мои… Партнёры с полнолуний, так скажем, нередко уходили со страшными травмами. Я Вас бесспорно уважаю, но боюсь, что в гон не смогу рационально мыслить и причиню Вам вред, разрушив нашу дружбу. Вы точно уверены? — Гребенщиков нервно дрожащими пальцами чуть отодвигает ворот рубахи, ощутив сильный прилив жара. 　　Вообще, проводить гон в одиночку не хотелось, но Борис излишне опасался последствий, потому и медлил с точным ответом. В случае отказа не будет возможности найти партнёра на полнолуние, придётся набивать желудок водой и едой и просить закрыть себя в комнате с самой крепкой дверью, чтобы никому не навредить. Этот гон рискует обернуться пыткой, какой обычно подвержены совсем юные щенки, только начавшие процесс полового созревания, но оставшиеся непривлекательными ни для старших особей, ни для ровесников. Не сосчитать сколько раз Гребенщиков видел рассеянных щенков, отчаянно ищущих партнёров на гон, но отказывающихся проводить его с собратьями. Почему? Дело в юношеском максимализме, в желании получить самое лучшее благодаря своей якобы исключительности, коей, в сущности, и в помине нет. 　　— Борис Борисович, я не говорил ни слова про то, что жду от Вас нежности. Я хорошо осведомлён о том, как ведут себя оборотни в гон. Однако, Вы одна из крупнейших, если не самая крупная особь из ныне живущих, и в наш век… Это так… Заманчиво… Я думаю, что знаю на что иду, так что не беспокойтесь, на мне всё заживёт, и кости срастутся раньше, чем ослабнет узел, — Лагутэнко показательно прикладывается к бокалу вновь - это его силы, если он хочет рискнуть, то ему надо хорошо подготовиться, чтобы не расхлёбывать последствия. 　　Илья крутится в домашних - кажется, китайских - халате и туфлях. Совсем лёгкий наряд, в котором обычно не принято встречать гостей, а только почивать, если не в кругу семьи, то в гордом одиночестве. Борис же являлся необычным гостем, при нём можно было появиться и в неглиже, и в рабочей одежде, сразу из лаборатории. Лагутэнко пользовался вседозволенностью, хотя не выходил за рамки разумного. Кровь оборотней его не привлекала абсолютно, потому что ожидаемо отдавала привкусом собаки. Зато он не стеснялся своих желаний и научных рвений, для которых ему требовались экспериментируемые. Гребенщиков плодился практически как кролик, поэтому не скупился, если дражайшему другу требовались «крольчата». 　　— Вас привлекает мой размер? — Борис получает в ответ неоднозначное мычание и пожимание плечами, что можно интерпретировать так, как душе угодно, потому «обладатель внушительных размеров» принимает это как комплимент. 　　Он - как и все оборотни - любит похвалу, внимание и ласку, но первое с особенной силой. Гребенщиков хочет быть и «хорошим мальчиком», и «самым сексуальным мужчиной», и «самым доверительным лицом». Илья это знает, чем пользуется и откровенно заманивает Бориса в постель, где всё заранее подготовлено.　　 　　— Всё в сугубо научных целях. Но из всех оборотней, даже если бы пришлось выбирать, моих фаворитом остались бы Вы, — как обладатель самого подвешенного языка, Лагутэнко легко находит подходы ко всякому существу, если не через слова, так через силу, но это далеко не тот случай. Немного мёда и крови, и щеночек сам побежит на ручки. 　　Илья снова интересуется насчёт перекуса, но вновь получает отрицательный ответ, однако всё равно прихватывает за руку проходящую мимо служанку и просит накрыть на стол, но лишь утром, и не скупиться на мясо и хмель. Та быстро кланяется и убегает, а Лагутэнко кивает гостю, приглашая пройти в комнату. 　　Борис уверенно шагает следом, предвкушая, как узко будет внутри Ильи. Мерзкие мысли, так о друзьях не думают, но у Гребенщикова есть оправдание - гон, подогревающий воображение, где рисуются самые пошлые образы. Наверное, будь на месте Лагутэнко милая коровка с большими глазами, Борис представлял бы себе спаривание с ней. Это особенность гона, вне его Борис Борисович Гребенщиков - приличный оборотень. 　　— Надеюсь, этот гон не изменит Вашего мнения обо мне, Илья Игоревич, — Гребенщиков с игривостью чуть скалится, ловит чужую довольную улыбку и сам улыбается. — Но попросите прислугу подготовить больше питья - после гона, сами понимаете, сухо в глотке. 　　— Только если в лучшую сторону, Борис Борисович, — Илья пропускает гостя в комнату, а сам остаётся в проёме. — Вы пока можете раздеваться, а я предупрежу слуг, чтобы не мешались лишний раз - ведь для меня встреча с Вами - подарок в любом виде, а для них - смерть. 　　Далеко идти не приходится, одна из комнат прислуги находится совсем рядом с хозяйской спальней. Лагутэнко на французском предупреждает об утреннем обезвоживании как гостя, так и себя, заодно прогоняет всех с этажа и ближайших крыльев, наказывая для собственной же безопасности не попадаться на глаза званого гостя, который, впрочем, уже освободил и шею от шикарного галстука, и тело, густо покрытое кудрявыми волосами, от напудренной рубашки. Даже в человеческом облике Борис отличается особой волосатостью, его грудь напоминает ковёр, сотканный из бараньей шкуры. Обилие растительности на коже свидетельствовало о силе оборотня, его близости к истинной сущности. 　　— Мне приятно слышать подобное от Вас, Илья Игоревич, — самодовольно расплывается в широкой улыбке Гребенщиков. 　　— Словно то не было ожидаемо. Сколько мы уже с Вами знакомы? Очень-очень много лет. Для людей, в наше время, это целая жизнь. А Вы говорите так, словно я Вас обделяю словом ласковым, — Илья говорит без злобы и без настоящего укора, закрывая за собой дверь на ключ. Посторонние глаза только испортят эксперимент. 　　Лагутэнко передвигается плавно и практически бесшумно, шелестит лишь одежда и каблуки через раз с небольшой хроматцой прицокивают. Он оценивающе оглядывает торс Бориса и не скрывает довольной улыбки. 　　— Годы не сделали Вашу похвалу менее сладкой, Илья Игоревич, — снова игриво скалится Гребенщиков, но не из неуважения к собеседнику, а из сильнейшего желания, пробудившегося благодаря подступающему гону. Будь возможность - он бы подмигивал и пожирал взглядом с двойной силой. — Приношу глубокие извинения - я перед гоном начинаю заигрывать. 　　— Я изучал этот вопрос, можете не беспокоиться, — снисходительно отвечает Илья, подмечая, что оборотень, несмотря на его статус, навсегда останется оборотнем. 　　Оставляя туфли у двери, Лагутэнко подходит ближе к Борису и осторожно запускает когтистую ладонь в волосы на груди того, перебирая и чуть царапая. Ему нравится оставлять мелкие царапинки и наблюдать за ними: они не затягиваются так же быстро, как у вампиров, но и не доставляют столько же боли, как людям, которые сразу же начинают скулить. Ему нравится чувствовать под ладонью тепло и биение живого, бойкого сердца - у вампиров такого не было. Ему нравится ощущать разницу размеров, ведь даже в человечьем облике Гребенщиков оставался крупнее, пусть и не сильно выше, но по объёмам сильно превосходяще. 　　— Обращение оборотней в их истинное обличие - одно из самых захватывающих зрелищ, — Илья облизывает пересохшие губы и переводит ладонь, сжимая грудь, словно проверяя на упругость. 　　Дыхание у Бориса перехватывает от таких прикосновений. Он уже давно не малолетний щенок, верещащий сусликом от малейшего телесного контакта, однако сейчас довольно поскуливать хотелось. Наверное, потому что эго купалось в лучах внимания и абсолютного доверия со стороны столь уважаемого существа. 　　— Мне желательно полностью обнажиться, чтобы обращение прошло… Без последствий, — под «последствиями» Гребенщиков имеет в виду отсутствие дорогих вещей утром, а не иные неудобства. 　　— Да, разумеется, понимаю, — Лагутэнко очерчивает аккуратную полосу и отходит в сторону, присаживаясь на край широкой кровати. 　　Наблюдать за тем, как суетится самый спокойный пёс из ныне живущих, - одно удовольствие, особенно, если сам являешься причиной волнения. Борис скидывает обувь в сторону и только после стягивает брюки, вместе с рубашкой аккуратно складывая на ближайшем столике. Для него был важен внешний вид и сохранение его, даже во время гона. 　　— Вы точно не хотите выпить перед «процессом»? — Илья изгибает бровь, оценивающе рассматривая обнажённое тело оборотня, покрытого густой растительностью рыжеватого оттенка. 　　— Уверен. Хочу сохранить хотя бы частичку разума, а не утонуть в наслаждении, так скажем, — Гребенщиков жадно облизывает губы, расплываясь в зверином оскале. 　　С животным рычанием тело Бориса подвергается сильным метаморфозам: лицо вытягивается, рот растягивается в зубастую пасть, руки и ноги меняют своё строение и покрывшаяся густой шерстью туша падает на четыре крепкие лапы, тело не перестаёт увеличиваться в размерах. На макушке нервно дёргаются большие уши, а за спиной виднеется пушистый хвост. Длинные когти скребут паркет, пока спина оборотня размеренно расширяется и возвращается обратно от тяжёлого дыхания. Лагутэнко наблюдает за обращением, затаив дыхание. Он знает, что каждое такое «переворачивание» из сущности в сущность если и не приносит адскую боль, то не является приятным процессом, оттого видеть подобное воочию каждый раз как подарок. Илья скидывает с плеч шёлковый халат и расплывается в широкой улыбке - зверь движется в его сторону. 　　Лагутэнко чуть наклоняется и видит, как из мехового «мешочка», вываливается крупный розовато-красный член, на котором красуются ярко-синие вены. У основания органа красуется массивный узел, который по виду превышает размеры обоих кулаков Ильи вместе взятых. Крупные яички покачиваются с каждым шагом, а из головки члена мелкими полупрозрачными каплями сочится природная смазка, периодически падающая на пол. 　　— Вы невероятно хороши в своей истинной форме, Борис Борисович, — Лагутэнко со всепоглощающим любопытством рассматривает оборотня. 　　Прежде ему приходилось видеть их так близко исключительно во время драк, коих по молодости Илья даже не пытался избегать. А теперь прямо перед ним тяжело дышал возбуждённый, двухметровый пёс, гораздо разумнее обычных домашних собак, так ещё и вожак стаи оборотней. Он утыкается мокрым носом в центр груди Лагутэнко и проводит широким языком по гладкой коже. Кажется, после Гребенщиков улавливает какой-то «особенный» запах, тыкаясь мордой в шею вампира. 　　— Не думал, что Вы ценитель восточного одеколона, Борис Борисович, — чуть насмешливо говорит Илья, а в ответ слышит неоднозначное фырканье и снова чувствует, как горячий язык проходится по коже, видит, как быстро, словно бегущий по полю тушканчик, дёргается массивный хвост. 　　Язык по своему размеру был больше раскрытой ладони Лагутэнко и, проходясь по телу того, оставлял широкий влажный след. Горячее дыхание Бориса отдавало мертвечиной, но Илья даже не морщился, ведь запах давно был привычным. Одну из когтистых рук вампир запустил в густую шерсть, а второй чесал по голове, между ушей, почти рефлекторно почёсывая за пушистыми «локаторами». 　　— Не стесняйтесь, Дорогой друг. 　　Гребенщиков довольно фыркает и чуть толкает носом Лагутэнко в сторону постели. Тело оборотня было невероятно напряжено - он едва себя сдерживал от того, чтобы не взять «дорогого друга» силой. 　　— Как Вы милы, Борис Борисович, — Илья ещё некоторое время гладит густую шерсть, после чего двигается на середину кровати. 　　Лагутэнко разводит бёдра и хитро улыбается, опуская ладонь на собственный член. Он стимулирует холодную плоть и мнёт яички, не разрывая зрительного контакта со вставшим на кровать передними лапами Борисом. Говорят, что у собак очень выразительные глаза, однако в глазах волкодава либо из-за животного возбуждения, стимулируемого гоном, либо из-за принадлежности зверя к оборотням, не различалось ничего. Маленькие зенки больше походили на чуть поблёскивающие чёрные пуговицы. 　　— Желаете так или Вам будет привычнее «по-собачьи»? — Илья легко ухмыляется, не ощущая страха перед громадной тушей. 　　Гребенщиков гавкает два раза - остатки разума ещё не покинули его. Он выбрал второй вариант, чем Лагутэнко частично был разочарован - он жаждал увидеть морду оборотня во время процесса. Однако спорить не стал - он потревожил Бориса Борисовича, и стоило ему хоть где-то, да уступить. Вампир неохотно, но всё же переворачивается на живот, подгребая себе под грудь побольше подушек, чтобы не скользить и получить хоть каплю комфорта. Он переводит вес на колени и прогибается в спине, чуть покачивая тазом из стороны в сторону. 　　— Я бы предпочёл видеть Вас во всей красе, но Ваша воля - я подчиняюсь ей, — мурчит Илья, покусывая губу изнутри. 　　Через мгновение раздаётся короткий рык, не отдающий злобой, а после Лагутэнко чувствует, как головка влажного горячего члена скользит по бедру, и кровать прогибается под тяжестью громадных лап, которые Гребенщиков поставил параллельно с плечами хозяина имения. 　　— Можете приступать, — отдаёт команду Илья, примерно представляя, что скоро будет. 　　Повторять команду псу не надо. Борис тяжело дышит, опаляя горячим дыханием белую спину Лагутэнко, а после наваливаясь грудной клеткой между лопаток того. Он пару раз толкается тазом, тем не менее проскальзывая и ударяясь членом о чужие ноги. Илья ощущает, что член влажный и соразмерен его бедру, отчего оборотень «промахивается» из-за старания не делать импульсивных действий. 　　— Ну же, Борис Борисович, — тихо лепечет Лагутэнко, просовывая руку между ног и направляя широкую головку. 　　Лишь тогда Гребенщиков резким толчком смог войти в Илью частично, а вскоре и полностью. Несмотря на подготовку второго, ощущения были несколько болезненными, мышцы ануса сжимали горячий член, невольно стимулируя его. Борис довольно рыкнул и быстро завилял массивным хвостом из стороны в сторону. Таких ощущений не приносили партнёры из волчьей стаи: ни самки, ни самцы (да, в гон Гребенщиков не брезговал и «помощью товарищей», хотя в людском обличии предпочитал пышных дам) - все они были если не соразмерны, то минимум под стать громадного пса. 　　Интуитивность, почти бессознательность, вынуждает расставить пошире передние лапы, отыскивая жёсткую опору на мягкой перине. Оборотень выгибается, напрягая все мышцы и начиная с коротких рваных толчков. Лагутэнко прогибается в спине, когда Борис быстрым рывком входит во всю длину и от удовольствия протяжно воет, чуть порыкивая. У оборотня от ощущений сносит крышу, он будто забывает, кто перед - а точнее под - ним, и срывается на быстрый темп. Толчки резкие, лишённые намёка на нежность. Гребенщиков не думает - отдаётся инстинктам, они руководят телом и процессом. 　　Илья - великий затейник и за свой долгий век испробовал много всего, но, как, впрочем, и ожидал, подобное было ни с чем не сравнимо. Если абстрагироваться от того, что на спину налегает огромная пушистая туша, можно пожалеть о том, что человекоподобное тело имеет огромное количество нервных окончаний. Член входил настолько глубоко, что выпирал не просто «бугорок» внизу живота, а живот целиком. Кажется, что уже некуда, но внутри оказывался узел - шире ствола почти вдвое - и почти сразу снова выскальзывал со звонким причмокиванием. Тело ходило послушным ходуном, утягиваемое следом за толчками. 　　Однако останавливать процесс Лагутэнко и не думает - он готов пойти на жертвы ради эксперимента, каким бы извращённым и аморальным он не был бы. Вот и сейчас Илья не пытается отстраниться от агрессивных толчков, наоборот, поддаётся им навстречу и почти не морщится, когда когтистые лапы обнимают его под грудь, царапая. Ничего, раны быстро заживут, а данные опыта ещё смогут пригодиться. Ему даже нравится, когда пыхтящая огромная пасть упирается в его затылок и ерошит волосы широким языком. Да эта пасть могла бы спокойно и целиком голову вампира вместить, но что-то не давало ей это сделать. Вряд ли это разум или беспокойство - обыкновенная практичность - трахать труп, активно истекающий кровью, тем более без головы, не так приятно… Впрочем, с фактической точки зрения - сам Лагутэнко является живым трупом. Сердце бьётся настолько медленно, что у людей это принято принимать за констатацию смерти, а температура тела, как снаружи, так и внутри - соответствует трупной. Отличие лишь в том, что, вопреки всему, Илья живой, самый живой из тех, кто мог бы оказаться без головы. Его, впрочем, такой исход не печалил, а, напротив, даже возбуждал. 　　Толчки становятся более рваными и быстрыми. Борис коротко рычит, протяжно скулит и дёргается в последний раз, вгоняя член вместе с узлом. Он кончает и вонзает в плечо Лагутэнко острые зубы. Узел начинает разбухать, увеличиваясь в размере. Илья не успевает издать и звука - из лёгких будто весь воздух выколотили. Он лишь хватает воздух ртом и старается зафиксировать ощущения каждой клетки тела, то сжимая кулаки, то наоборот широко растопыривая тонкие пальцы. Внутри невероятно горячо и тело бьёт в мелких судорогах от того, что член продолжает пульсировать. 　　— Хороший мальчик, — тяжело выдавливает из себя Лагутэнко, почёсывая за ухом громадной пёсьей головы на своём плече. 　　Илья старается принять наиболее удобную позу, понимая, что таким образом придётся полежать некоторое время, чтобы не сгубить романтику под окончание вечера. Пусть всё тело и саднит от боли, пару костей в плече повреждены, если не сломаны, от любовного укуса, а белоснежная постель измазана бурой кровью - Лагутэнко доволен. 　　Гребенщиков наваливается на Илью всем телом, вдавливая в кровать, и игриво виляет хвостом, прижимая крупные уши к голове. Сейчас громадная туша, пока узел постепенно спадает, набирается сил на второй раунд, за которым наверняка последует и третий… Лагутэнко готов помочь справиться «дорогому другу», чего в конце концов не сделаешь ради эксперимента и поддержания товарищеских отношений. 　　— Нет… Человеческое тело такого не выдержало бы, — пыхтит с усмешкой Илья, оглаживая жёсткую шерсть у пасти оборотня. — Позволите ли Вы мне на этот раз обернуться? Я хочу видеть Вас в полной красе. 　　И снова Лагутэнко словно лебезит, словно заискивает перед сильным, но лишь интонационно, зная как собаки любят похвалу и подчинение. Илья не против играть, не против подыгрывать, но лишь пока он сам получает желаемое. Плечо продолжает ныть от колкой боли, но кровь уже перестала сочиться. Большой влажный язык Бориса с некой нежностью проходится по ране, а сам оборотень издаёт относительно виноватый скулёж, будто правда сожалеет, что причинил боль. 　　— Как Вы нежны, Борис Борисович, — усмехается Илья, ощущая приятное тепло. 　　Именно тепло в большей мере исходит от Гребенщикова, пока он покорно ожидает, навалившись всем телом, и оно же переполняло во время процесса. Контраст, создаваемый разностью сущностей, сводит с ума как Лагутэнко, так и зверя над ним, продолжающего вылизывать плечи и спину первого. Требуется время, прежде чем узел ослабнет достаточно, чтобы ничего не повредить. 　　Впереди у них ещё долгая ночь, а пока Илья наслаждается звериной нежностью, представляя, как будет записывать результаты своего исследования. 　　Его эксперимент удался. 　　Выносливости у оборотней не занимать - настоящие псины, способны на многое, особенно в гон. Усталость пробивается в Борисе только к рассвету. Очередной «раунд» оканчивается, и звериная туша заваливается на постель раньше, чем узел успевает разбухнуть. Гребенщиков тяжело дышит, пока тело вновь подвергается метаморфозам, и рядом с Лагутэнко сдавлено кряхтит уже человечий облик его «друга». 　　 　　— Вы хорошо потрудились, Борис Борисович. В какой-то мере я даже завидую Вашим постоянным партнёрам. Звери во истину превосходные существа, — Борис удивляется, что Илья вообще имеет возможность разговаривать, но от усталости не подаёт вида, лишь легко улыбается густой бородой. 　　Простыни и одеяла белоснежно идеальной постели не смогли пережить подобного эксперимента и были подраны в клочья. Кровь, в большей мере именно вампирская, покрывала как ткани, так и практически все близрасположенные поверхности. Лагутэнко улыбался широко и невероятно удовлетворённо, невзирая на только затягивающиеся раны и нелицеприятную обстановку. Он не имел склонности к излишней ласке, но столь откровенная и добротно выполненная «услуга» позволила пойти на исключение. Осторожно прижавшись к оборотню со спины, Илья приобнял его, запуская ладонь в шерсть на груди и почёсывая в качестве благодарности. Подобная награда была приятна и псу, сильно утомившемуся и почти сразу уснувшему. 　　Их отношения после никак не поменяются. Для Лагутэнко подобные экспириенсы были далеко не в новинку - настоящий учёный всё испытывает в первую очередь на себе, ведь личный опыт куда важнее и дороже чужих красивых слов. А вот для Гребенщикова это останется «приятным вечером в компании с хорошим другом», ведь у них была договорённость, что «никаких обид и обязательств», а значит - нет причин что-то менять в их взаимоотношениях.

***