Когда вены рвутся
9 августа 2025 г., 23:46
***
Он никогда не любил четырнадцатое февраля. День всех влюблённых. И душевнобольных. День идиотов, что дарят криво вырезанные сердца тем, от кого хотят внимания, мимолётного взгляда, горячих, откровенных касаний, холодной страсти без чувств; с кем хотят повеселиться, убить свободное время и наполнить бездну пустоты внутри. День, полный мнимого счастья и игры в любовь. Неискреннюю и смехотворную. От которой больно так, что в глазах пляшут блеклые искры, сердце сжимается в маленькую точку, а кости превращаются в прах, оставив пустую оболочку снаружи. Он никогда не мог играть в эту игру, странную и идиотскую. Его любовь никогда не была фальшью, обманом. Его любовь была ошибкой, за которую он никогда не расплатиться, будет страдать до конца дней, молча, сгорая изнутри и доставая дна глубокого океана бесконечной боли, ревности, ненависти и трепета… Искоса наблюдая за Сашей издалека в компании других, он не слушал бессвязный треп Алёны, сидящей напротив на стуле задом-наперёд, с которой общение строилось от скуки последний год. Когда до звонка оставалось пять минут, он развернулся и снова заметил в чужих карих глазах проблески голубого. По коже пробежали мурашки. Губы растянулись в глупой улыбке, и одноклассница расценила это по-своему. На большой перемене, когда Саша с компанией ушли в столовую, Алёна, более взвинченная и нервная, подорвала его с места и повела в другую часть здания. Поднялась на последний этаж и завернула в короткий и тёмный коридор, в конце которого находилась одинокая дверь в чей-то класс. сами побежали наперегонки вниз по склону - к воде. Когда голоса поющих ребят совсем стих-ли, я резко остановился, и лена врезалась в меня. Мы схва-тились друг за друга, чтобы не свалиться, и так же резко отпрянули. Я тогда заметил, что она вроде улыбается, но вымученно как-то, через силу. — Ты почему такая? - испугался я. — Какая же? — Почти в слезах… Она вдруг расплакалась совсем открыто. Он внутренне вздрогнул и растерялся. На секунду показалось, что должен обнять её и успокоить, но... Но Алёна — девушка, а он — парень. И не осмелился. — А ты почему такой, Рома? — Спросила она сквозь слёзы, задыхаясь и закрыв лицо дрожащими руками. Впилась ногтями в лоб и, казалось, хотела содрать с лица кожу. — Какой?.. Она не отвечала, только всхлипывала и судорожно вздыхала. Прикусив нижнюю губу, на мгновение он подумал, что Алёна, даже когда плачет, очень красивая. И улыбнулся глупым мыслям. Она заметила мою улыбку и вдруг зло спросила: — Что? Радуешься тому, что ты такой хороший? — В смысле? — Ты — хороший! — С открытой претензией выкрикнула она, будто бы это плохо — быть хорошим. — Вежливый, красиво ухаживаешь, стихи читаешь! Ты не поцеловал меня ни разу, хотя мы год общаемся! И сейчас тоже... Что, даже не притронешься ко мне?! — Алён, я… я н-не знаю... — нерешительно ответил он, стушевался и не верил ни единому слову. Добавил очень тихо, искоса поглядывая назад и надеясь, чтобы Саша или кто-то другой не услышали и не заметили их: — Может, ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе... — А ты прикоснись! — Алёна схватила его за руку и положила её к себе на грудь. На секунду щёки обожгло, тело бросило в жар, но потом она тут же откинула его ладонь и продолжила кричать: — Заматерись! Развей окно в классе! Плюнь на асфальт! А то один раз какую-то сволочь ударил — и то сожрать самого себя умудрился! Может, прекратишь? Что ты всех жалеешь, даже всякую шваль? Ты ждёшь чего-то взамен? Или что, Рома?! Лампочка вдруг несколько раз слабо и отрывисто мигнула; лицо у Алёны сделалось каким-то серебряным, до ужаса прекрасным, несмотря на серость, круги под глазами и слёзы. И от одного взгляда на неё к горлу подступило сладкое удушье. А Клёна вдруг выпалила на одном дыхании и отвернулась, сжав ладони в кулаки: — «Я другому отдана, я буду век ему верна»… Дышать стало труднее. Сердце забилось быстрее, ломая рёбра. — Ты что, — тихо прошептал он и глянул на неё искоса, — встретила... «своего генерала»?.. — Может, это не генерал, а настоящий Онегин. Не ты… А может, это вообще не «он». — То есть? — Это девочка. Он опешил и — Ты смеешься надо мной? Она посмотрела на меня с вызовом. Глаза в глаза. И ска-зала: — Не смеюсь. — Лена, — с трудом выговорил я. — Если ты просто хочешь меня задеть, то... — Да не хочу я тебя задеть! — перебила она меня. — Я тебе правду говорю! — Какую правду? Ты два года назад говорила, что это противно! И где здесь правда? — А мне в самом деле было противно! От себя! Я хотела переделать себя, понятно? Думала, что смогу! Он выдохнул: — Я тебе не верю. — Ну и придурок! — Почему ты тогда плачешь? Почему кричишь из-за того, что я не прикасаюсь к тебе? — Да потому что ты правда невозможен! — В голосе слышалось отвращение, смешанное со знакомой горечью. Он сглотнул, чувствуя, как немеет язык. — Ты правильный до тошноты! Тебя такого ни одна девушка не вынесет! Я была уверена, что ты гей и что мы взаимно друг друга используем! А оказалось, что… что ты просто придурок! Осознание простой истины пришло слишком поздно: она никогда его не любила и была из тех людей, кого называют «терпилами». Они никогда не скажут, как им трудно, не будут ныть и жаловаться на судьбу. Они будут идти по жизни, как всем кажется, легко, играючи и пританцовывая, с улыбкой на лице, перешагивая через очередное разочарование и боль. Они ни за что не покажут своих кровоточащих ран на сердце и уродливых шрамов, которых, если не видно, не значит, что их нет… — Не сердись, — тихо, почти с надрывом выдавил он и отвернулся, чтобы снова искоса посмотреть назад, в светлый коридор. — Я правда… придурок. — Ненавижу придурков, — прошептала Алёна, всхлипнув и зло вытирая глаза рукавом рубашки. — Ненавижу… — Можешь ударить. Если хочешь… Но она только бросила на него взгляд, будто прощальный, вытерла рукавом покрасневшие и чуть воспалённые глаза и, толкнув, ушла прочь. Он стоял на широком школьном крыльце и смотрел на жилые многоэтажки. Представлял, что, если бы сейчас у него в руках был автомат, выстрелил бы в каждое окно. Чтобы все люди проснулись в панике, решив, что это война, и кинулись спасать документы, деньги, детей, любовников, собак, драгоценности… И чтобы кто-то наконец понял, что им спасать нечего. Некуда кидаться. И когда они поймут, что это не война, им придется всю жизнь прожить, понимая, что спасать им нечего.. И так стало зло и радостно на душе, отчего закружилась голова. Прижав рюкзак ближе к груди и впившись искусанными в кровь пальцами в него, он вдруг зарыдал. Совсем как в детстве, когда ничего от слёз не видно и не слышно. Понял, что жил в придуманной сказке, иллюзии, где всё видел так, как хотелось только ему. Выдумал любовь к девчонке, когда сердце трепетало и рисовало в других людях другого. И никто его не любил. Даже… Родители приехали за ним на машине, а Саша прошёл мимо в компании других, кинув виноватый взгляд через плечо, махнув рукой и губами прошептав простое «прости». Он лишь покачал головой в ответ, заметил, что тот ничего не заметил, и сел в машину. Спустя половину пути родители ненавязчиво устроили допрос: «Что случилось?», «Почему ты не с Сашей?», «Скажи что-нибудь, Рома»… Когда за окном показалась знакомая лавка с мороженым, он не выдержал, опустил голову и, вжавшись в кресло, ответил: — Отвалите вы от меня… — Повтори, — спокойно попросил отец. — Отвалите, п-пожалуйста… Вы всё равно ничего не поймёте… — Что не поймём? — Ничего! — выкрикнул он и зло добавил, не узнавая собственный голос: — Надоело уже! Все вокруг просто конченные ублюдки, особенно Саша! А вы… нет, чтоб молча доехать до дома, устроили этот допрос с нихера! Машина вдруг так резко остановилась, отчего он больно стукнулся лбом о переднее кресло, в котором мать съёжилась и ухватилась крепко за ремень безопасности. Отец сказал металлическим тоном: — Выходи. — Чего?.. Лёгкие сдавило раскалёнными тисками. Дышать стало труднее. — Выходи. Дальше пешком дойдёшь. — Здесь часа два идти… — Прогуляешься, — пожал плечами отец, развернулся и до побелевших костяшек сжал обивку руля. — Проветришь как раз голову. — Дай тогда денег на проезд. — Не дам. — Слав, не надо... — на выдохе тихо попросила мама. Но отец почти закричал, игнорируя её жалостливый взгляд и тонкий голос: — Вышел из машины! Быстро! Он знал, что если извиниться, то отец отменит своё импульсивное решение. Но извиняться не собирался. Посмотрев в чужие глаза — такие карие и холодные — через зеркало заднего вида, он усмехнулся и вышел, хлопнув дверью. Пока машина удалялась от него и рёв мотора терялся на пустых улицах, он шёл в противоположную сторону, убрал подрагивающие руки в карманы, вжал голову в плечи и думал: «Во что бы вляпаться? Чтобы они на всю жизнь пожалели, что так со мной поступили. Может, что-нибудь с собой сделать? Прыгнуть под машину или, ещё лучше, — под трамвай. Чтобы они сидели и думали: не выгони мы его, он бы не умер. Чтобы жили с этим чувством вины, чтобы обвиняли друг друга и поругались из-за этого, чтобы…» Он оборвал себя, когда мысли дошли до Саши, свернул во дворы, к гаражам, где всегда ошиваются сомнительные личности и ускорил шаг. Быстрее и безопаснее было идти по основной дороге, но ему не хотелось ничего из этого. «Чем хуже — тем лучше!» Будто откликаясь на эти мысли, его позвали, отчего по телу прошлись холодные мурашки: — Эй, пацан... — не нагло, без наезда, а как-то даже по-дружески. Он оглянулся: сзади стояли двое парней примерно одного с ним возраста. В старых, выцветших спортивных костюмах и рваных кедах, совсем как беспризорники. Однако чистые умытые лица и какая-то наивность в глазах выдавали в них домашних детей. Неблагополучных, но домашних. Тот, что повыше, совсем беззлобно спросил: — Можешь нам алкашку купить вон там? — Он указал на какой-то обшарпанный маленький ларек во дворе и облизнул пересохшие губы. — Денег мы дадим… — Да мне не продадут, — ответил он, с трудом проглатывая ком в горле. — Не, там продадут... — Тогда сами и купите, — пожал он плечами. — Там тётка одна нас запомнила, — пояснил парень пониже ростом, недовольно цокнул и плюнул на асфальт. — Она говорит, что больше нам продавать не будет... Но тебе продаст. Он подумал, что здесь определённо есть подвох, подстава. И обрадовался: «Пускай. Я же хотел во что-то вляпаться…» Кивнул им: — Давайте деньги. Что купить? Спустя несколько минут и косых взглядов в его сторону, но купил дешёвое вино с приторно-отталкивающим запахом в стекле. Никакой подставы не случилось. Раздосадованный и понурый, он отдал бутылку и уже хотел уйти, а они сказали: — Если хочешь, можешь с нами выпить. В один момент шансы добраться домой без проблем улетучились. Он согласился. Они ушли за гаражи, воровато оглядываясь по сторонам, и стояли там, по очереди передавали друг другу бутылку, отпивали из неё и иногда комментировали заплетающемся языком. Он морщился, но всё равно пил и не слушал бессвязный треп. Минут через пятнадцать вдруг ощутил себя невероятным, всемогущим и более расслабленным. Голова опустела, тело превратилось в мягкое желе. Или податливую сахарную вату. Они разговорились, и он невзначай обмолвился, как избил одноклассника. Не назвал причину, но страшно гордился тем, что говорил под улюлюканья и протяжные одобрительные свисты. А тот, что повыше, тоже начал хвастаться, только девчонками. Рассказывал, каких у него только не было и что он с ними делал, во всех красках. Врал больше половины, но слушать всё равно было интересно. По окончании своих иллюзий парень сплюнул, присел на корточки и сказал: — Да все бабы шлюхи. А он добавил: — Все они одинаковые… Как он дошёл до дома — не помнил. Помнил только, как упал в подъезде, когда поднимался по лестнице, потом еле-еле встал, поднялся на свой этаж и шумно врезался в дверь. Хотел просто облокотиться, но получилось так, что врезался. А когда дверь неожиданно открылась, упал прямо в руки отцу. Тогда он уже не был таким пьяным, чтоб вообще ничего не соображать. Мысли худо бедно, но связывались в предложения, а перед глазами несильно плыло. Только тело до сих пор напоминало желе. Но отчаянное желание высказать отцу всё, что кипели внутри, не испарилось, осталось внутри и ждало своего часа. И потому он начал кричать, совсем по-другому, на полном серьёзе, с бешеным надрывом. Добавил, что лучше бы после смерти родной мамы его сдали в детский дом, чем отдали им. А отец молча слушал. И сначала в груди разливалась злорадная радость: ему нравилось, что отец молчит, сразу подумал, что прав. А потом чересчур резко, так, что голова снова закружилась, а пульс в висках участился, осознал: почему молчит? Его что, не задевают его слова? А он хотел задеть. И начинал выкрикивать слова всё жестче и жестче. Хотел вывести отца на крик, а лучше — разолить его так, чтобы снова ударил, только в разы сильнее. И отец ударил. Когда он назвал его пиздолизом. Лишь за секунду до этого в его пьяную голову закралась здравая мысль, что не надо, что это — чересчур, слишком. Но он сказал, потому что было уже всё равно, наплевать на весь мир, последствия и свою жизнь, потому что больше всего на свете хотел извести его. Именно отца. Если бы дверь открыла мама, он бы не стал тек орать и сразу бы успокоился… Но отец действовал на него как красная тряпка на быка, а потому, завидев его, начал орать, орать, орать… И он ударил его. Гораздо сильнее, чем в прошлый раз, отчего перед глазами пронеслось, отчётливо выделяя каждую букву: «Вот как, выходит, несколько лет назад он рассчитал силу…» Теперь удар был мощнее, злее, сильнее, и он отлетел к двери. Тут же схватившись за неё, открыл и выскочил в подъезд. По лицу текла алыми струйками кровь, перед глазами плясали то разноцветные, то тёмные пятна, а тело дрожало, как в судорогах. Вскоре он сел на ступеньки между первым и вторым этажами и, едва контролируя дрожь, достал телефон из кармана и думал: «Сброшусь. Сейчас найду подходящую многоэтажку с незапертой крышей — и сброшусь. Надоело. Уже даже не назло, а потому что тошно и ничего не хочется. К чёрту всех…» Хотел уже найти на карте подходящие дома, но вовремя заметил сообщение от Саши: «Если буду нужен — приду». И тогда он ответил: «Приходи». А потом повторил ещё раз: «ПРИХОДИ», но уже большими буквами. Будто в прострации, вышел из подъезда, сел на скамейке во дворе и начал ждать. Потом понял, что нельзя ждать здесь, что мама может вернуться, и станет в разы хуже, чем было, поэтому на ватных ногах дошёл до ближайшего парка и написал Саше, чтобы шёл туда. Снова сел ждать. Когда бешено бьющееся в груди сердце успокоилось, он забыл, что хотел искать многоэтажку и сбрасываться... Проходящие мимо люди таращились на него, как в цирке уродов. Представив, как выглядит со стороны, он глухо рассмеялся, так, что лёгкие придавило булыжником. «Как я вообще опустился до такого за один день?..» Благополучный, положительный, вежливый, прочитавший много книг, всегда презирал вредные привычки и сквернословие, никого никогда не обижал, только одноклассника, да и то было за благую идею… А что теперь? Напился, обматерил родителей, сделал больно Алёне — и теперь сидит в парке с кровью на лице, грязный от нескольких пьяных падений и ничтожный... хуже, чем Геркулес в первый свой проигрыш, если таковой был… Со временем смех перешёл в горькие слезы, и в конце концов он лёг на скамейку и тихо зарыдал. А спустя вечность кто-то потрепал его по спутанным и непослушным волосам. Он вздрогнул, резко поднялся и наконец разглядел через пелену слёз Сашу. Уступив место рядом и стряхнув дрожащими руками пыль и впитавшуюся в дерево воду, вдруг почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Его никогда раньше не рвало — только иногда от страха, но это ощущение ни с чем не перепутаешь. Он быстро наклонился к мусорному ведру, стоящему возле скамейки, куда его и вывернуло. На языке осталась противная горечь, на глаза снова навернулись слёзы. Саша вытащил из рюкзака воду с жвачкой и молча протянул в знак помощи. Пока он сидел и полоскал рот водой, пытаясь избавиться от отвратительного привкуса, Саша с неподдельным сочувствием наблюдал и не говорил ничего. Иногда он ловил взгляд голубых глаз и думал: «Хуже, чем сейчас, я, наверное, уже не смогу выглядеть. Он только что смотрел, как я, грязный, пьяный, бледный и с разбитым носом, блюю в мусорку, а этот взгляд готовности всегда быть рядом никуда не делся. Почему?» Если бы можно было отказаться тогда общаться самим с собой, он бы именно так и поступил… — Чего ты со мной возишься? — Прямо спросил он и выкинул пустую бутылку в урну. Саша нахмурился, сглотнул и ответил: — Хочу и вожусь. Когда его вырвало наизнанку, сразу стало как-то легче, яснее. На смену слепой злости пришла переоценка поступков. — Ты, наверное, когда флаг в моей комнате увидел, решил, что я гей или типа того, да? Саша выдохнул: — Тогда — да. Теперь уже не знаю. Он снова поймал себя о том, что хочет высказаться ему, рассказать всё без утайки, как есть… «Наверное, если бы я сказал, что хочу совершить теракт, он бы тут же нашел для меня оружие…» Судорожно выдохнув и поёжившись от подступившегося холода, он выдавил из себя без сил и энтузиазма: — Это не я гей, просто… не знаю сам, кто я. Саша не изменился в лице, — будто подобное можно было услышать каждый день, — только продолжал смотреть, в немом ожидании проложения без сценария. Сглотнув, он тогда добавил: — Видишь кровь? Это отец мне врезал. — За что? — Я ему наговорил всякое, — честно признался он и подумал, что сидит как на исповеди. — Что они мне с мамой жизнь сломали, что лучше бы я жил в детдоме или вообще умер вместе с родной мамой где-то в канаве... — После паузы, тяжело вздохнув, добавил: — И пиздолизом. Саша негромко цыкнул, как-то невесело усмехнулся и покачал головой. Кажется, это был первый жест неодобрения, который он увидел от него в свой адрес. — Люди обычно напиваются, когда хотят рассказать что-то очень личное, в чем-то признаться, но боятся, — сказал Саша. — А ты напился, чтобы наговорить гадостей... Герой прям… Он был прав. И разочарован... Но спустя пару минут вдруг изменился в лице спросил прежним заботливым тоном: — Тошнит? — Немного… — Пойдем ко мне. Я чай заварю. Крепкий помогает. — Откуда ты знаешь? Ты алкоголик? — Предпринял он вялую попытку пошутить и разрядить обстановку. Саша в ответ слабо улыбнулся, протянул руку и повёл в сторону собственного дома. Никому смеяться не хотелось…***
Можно ли любить и ненавидеть одновременно? Возносить до капризных богов и опускать ниже игривых бесов? Он не знал. Потерял нить логики в чаще бесконечного леса и потерялся сам. Он запутался. После несостоявшейся попытки суицида Рома стал спокойнее, но всё остальное в жизни покатилось куда-то к чёрту, очень стремительно и неожиданно. Пребывание в университете стало невыносимым испытанием, что угодно могло выбить его из равновесия: шум в коридорах и аудиториях, крик преподавателей, трещание звонка. Сначала он чувствовал прилив ярости, но из-за невозможности выразить её прямо в универе начинал глубоко дышать и стараться думать о хорошем — тогда весь негатив отступал. Сначала Рома радовался, казалось, что он нашел способ совладать с собой, но очень скоро на смену невыраженной злости пришли приступы паники с нехваткой воздуха, сердцем, бьющимся где-то на уровне горла и разрывающим его миллионом игл, и неспособностью ни на чём сконцентрироваться. В предпаническом состоянии он проводил в школе все пары: постоянно дрожали руки и колотилось сердце, постоянно казалось, что с минуты на минуту его захлестнёт приступом и все поймут, что у него на самом деле едет крыша. Оценки стали ухудшаться. Роме было крайне тяжело понять, что от него хотят преподаватели, потому что всю информацию он воспринимал притупленно. И звуки, и картинки окружающего мира сделались приглушенными, как на старых киноплёнках. Была только вторая неделя января, когда, проснувшись однажды утром, Рома понял, что ни никуда сегодня не пойдёт. Он скорее умрёт, изрежет себе вены в мясо и вскроет все внутренности, вырвав кости наружу, чем заставит себя снова сесть за парту и переживать из урока в урок эти удушающие, сводящие с ума приступы. Раньше с родителями они выходили из дома примерно в одно время, так что Рома делал вид, что идёт в универ, но сам садился в какой-нибудь незнакомый автобус и ехал в неизведанные части города, а затем пересаживался и ехал обратно. Сначала в общественном транспорте было спокойнее, чем в университете, среди одногруппников и незнакомых людей, без знакомых голубых глаз, но вскоре стало понятно, что поездки не бывают тихими и спокойными: обязательно кто-нибудь начнет скандалить, шуметь, конфликтовать, и все это на фоне плачущих детей, отчего приступы стали преследовать везде, где бы он ни был… Съехав от родителей в начале этого года, Рома лишь закрепил своё состояние простой истиной: жизнь за пределами квартиры приобрела вид военных действий… До сегодняшнего дня он не появлялся на парах ровно месяц. Сейчас, стоя перед разбитым кулаком зеркалом в тусклой ванной, где лампочка мигала и мозолила заспанные глаза, Рома отложил нож, который был покрыт мелкими пятнами тёмной крови, взял телефон и включил его. Зашёл в их чат, включив уведомления, и хотел написать Саше хоть что-нибудь, ответить на один из миллиона вопросов, да только в голове — тишина, до устали безмолвная, тихая, словно море, почти мёртвая. И короткое «приходи» такое же. Хотя в сердце миллион жалких ответов сумасшедшего невротика — каким Рома прослыл в универе — и детских желаний. «Приходи. У меня есть чай. И немного чудного бреда. Есть раскрашенный календарь, пара сказок про снег и небо, есть унылый дверной проем, если это хоть что-то значит. Вéлик, вымокший под дождем. Старый сдутый футбольный мяч, с которым мы играли в детстве… Приходи, у меня есть чай. А еще у меня есть книги. Я тебе расскажу про май, про победы и про интриги. Если хочешь, можем помолчать… ну? Я найду тебе чистую чашку. Нарисую на запотевшем стекле волну. Подожгу от плиты бумажку… Приходи, у меня есть чай. Грустно, что другие часы нас больше не сводят. Если хочешь сказать прощай, то, пожалуйста, не сегодня… а лучше никогда. Приходи, у меня есть чай. Есть табак, и сигары в банке, и земная печаль в мокрых глазах, много соли в заживших благодаря тебе ранах, и вагон историй, дохлые пауки на балконной ложе... карканье над крышей ворон, и улыбка на глупой роже. Приходи. У меня есть чай. Чай не пьют с кем попало, верно? Чай с тобой развеет мою печаль. Приходи, пожалуйста, приходи ко мне. Я скучаю. Очень…
Примечания:
Очень жду тебя в своём телеграмм канале со спойлерами, опросами и другими плюшками(там правда очень интересно и комфортно:DD)🙏🙏 https://t.me/lazy_writer2
