Oh shit here we go again

      Если бы Эрасту Петровичу хоть раз в жизни доводилось прокалывать ухо или какую-либо другую часть тела, он бы знал, с чем сравнить испытанное в последние минуты угасающей жизни ощущение: резкий толчок, а потом накатывающая за ним боль. Тупая, в которой ты практически не ощущаешь именно тот участок кожи, который тебе прокололи.       К несчастью в возвышенному девятнадцатом столетии культура пирсинга не покидала зоны отчуждения, то есть тюрьмы, каторги и психбольницы, а у фартовых и мазов* пирсинг был не столько элементом декора, сколь табелью о рангах.       Фандорин, отставной статский советник, заключенных и преступников в своей жизни повидавший немало, сам бывший ими неоднократно, до пирсинга, однако, никогда не опускался. Или правильнее не поднимался, если рассматривать вопрос в соответствии с путем самурая, который берет все новые и новые высоты. А что, собственно, остается делать, когда кроме пути ничего нет?       В общем, Эраст Петрович о пирсинга не поднимался, не опускался, от курса не отклонялся, а потому пулю, пущенную ему в затылок, так низкородно, пока он был привязан к стулу, принял как данность. Путь любого самурая когда-нибудь, да заканчивается. А когда заканчивается то единственное, что у тебя есть, ничего больше и не остается. И хорошо.       Масы нет. Он утонул с подбитым ракетой «Лимоном 2», Питера Буля, механика их подлодки убили. И это только самые ближайшие люди, которые прошли с ним только самую свежую в воспоминаниях часть пути. А сколько их оставлено позади? Отставной статский советник по инерции отклонился вперед и обмяк на стуле. Хотелось бы порядком запачкать этому Наполеону Бонапарту Четвертому его идеально белые стены его идеальной подводной державы, которая, видимо, будет-таки править миром. В этот раз Фандорин его все-таки не спас.       Перед глазами, так клишированно, замелькали проблески жизни. Видимо, правду говорили: перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Только Эраст Петрович воспринимал это выражение буквально: перед тем как умереть вся жизнь действительно проносится, а иногда, в более спокойные моменты, все-таки проходит перед глазами. Интересно, если исчислять жизнь в прожитых годах и во встреченных и потерянных людях, богат он или беден? Он терял. Столько же раз, сколько обретал. «Нет, терял все-таки больше», малодушно подумалось Фандорину. Он так редко позволял себе жаловаться на жизнь с её жестокостью и несправедливостью, жалеть себя, что устоять перед искушением сделать это, когда колесница наконец остановилась, не смог. Теперь, по логике вещей, к нему гремя костями и косой, должна была подойти дама с пустыми глазницами и в чёрном балахоне. Что ж, дама есть дама, даже если это ходячий скелет и черепом, напрочь лишенным, кожи, ресниц, волос. Зато ни грамма косметики. Все честно.       Фандорин решил, что будет с ней галантен. Не за чем досаждать ей длинными речами или глупой полемикой с риторическими восклицаниями вроде «Ах, за что? Я же такой хороший!». Наконец-то все закончилось. Закончилось. — ТЫ УВЕРЕН, ЧТО ВСЁ ЗАКОНЧИЛОСЬ?       Фандорин вздрогнул. Голос, несравнимый ни с одним человеческим тембром, прозвучал из полной темноты. Опять же, родись Эраст Петрович на пару веков попозже, ну или хотя бы на полтора, году эдак, если не в 1956-м, то в 2000-м, например. Он бы сравнил эту спокойную черноту с выключенным электроприбором. Телевизором например, это если 1956-м, или разрядившимся смартфоном, это если все-таки в 2000-м. Однако, статский советник в отставке был вынужден оперировать клишированным «и наступила полная темнота». — Смею надеяться, — однако, все же, нашел в себе силы ответить он. — Вы должно быть Смерть? Та, настоящая. — хотя невольно ему и вспомнилась девица, носившая подобный титул за то, что те, кто любил её умирали. Фандорин все еще считал, что у них могло бы получиться. Минус на минус дает плюс, верно? У него все невесты умирают. У нее все женихи. Они бы уравновесили друг друга. Зачем, ну зачем, она полезла вместе с ним в этот чёртов подвал? Он бы справился! Справился… — ВСЕ ВЕРНО, — подтвердил голос. — Я СМЕРТЬ. НО ДЛЯ ТЕБЯ ЭТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТ. — То есть как это «ничего не значит»? — встревожился Фандорин. Что опять за сегрегация, причем лично его, Эраста? — ТЫ ЗАБЫЛ ПРО СВОЮ УДАЧУ? — вопросил голос, и Фандорин готов был поклясться, что в нем звучит ухмылка. Если только череп с пустыми глазницами способен ухмыляться. — Чёрт бы её побрал, — в сердцах прошептал Эраст Петрович. — Вы хотите сказать, она будет преследовать меня и в загробном мире? — ЗНАЧИТЕЛЬНО ЛУЧШЕ, ВАШЕ ВЫСОКОРОДИЕ. ТЫ ПРОСТО НЕ УМРЕШЬ. — То есть как не умру? — перешел от волнения едва не на вскрик Фандорин. — Что за чушь? Я уже умер! — ТЫ УМРЕШЬ, КОГДА Я РЕШУ ТЕБЯ ЗАБРАТЬ. И ЭТО НЕ СЕГОДНЯ. — В смысле не сегодня? Да мне пулей всю черепушку разнесло! Я просто не могу НЕ УМЕРЕТЬ после этого! — преисполнился праведного возмущения Фандорин. То же еще выдумают. Простреливают голову, а на том свете, видите ли, объявляют, что все места заняты. Что за организация! Эраст Петрович уж совсем было собирался сказать, что на эту небесную контору не хватает своего Наполеона Четвертого, как вдруг в темноте резко просто отвратительно резко что-то зазвенело, заставляя отставного чиновника подскочить.       Тьма исчезла. Сверху на него смотрел потолок. Белый обыкновенный потолок, с которого на него смотрела такая же обыкновенная люстра. Причем, судя по отсутствию в ней свечей, электрическая.       «Я что, действительно выжил?», не без раздражения на абсурд происходящего и вероломство лысой дамы подумал Фандорин. «Это просто возмутительно! Возмутительно!» Мерзкий звук, вырвавший его из тьмы, меж тем не прекращался. Что-то или, наверное, правильно будет кто-то, играл просто ужасающую какофонию на чем-то ударном. Вроде перевернутых кастрюль и ругался таким отборным немецким матом, что у Фандорина, к несчастью, выучившего этот язык, уши вяли. — Немедленно прекратите! — воскликнул он на немецком. Прекращать никто не собирался, не помог и стук в стенку. Более того, мелодия стала еще невыносимей, да и ощущение было такое, что играют совсем рядом, в комнате, где он проснулся. А, собственно, где он проснулся, чёрт возьми?       Фандорин встал, огляделся. Комната, в которой он пришел в себя, решительно ни о чем ему не говорила. Голова, кстати, тоже не болела и даже не была перевязана. Он, что, реинкорнировал?       «Но почему снова в человека-то?», возмутился Эраст Петрович под непрекращающуюся агрессивную музыку. Создавалось впечатление, что кто-то разносил его голову на куски кузнецким молотом. В следующее мгновение дверь настежь распахнулась, и на пороге появилась разгоряченная женщина. Её полы халата угрожающе топорщились, являя взору небритые ноги, обутые в шерстяные носки, поверх которых были обуты стоптанные тапочки. На голове творилось и вовсе что-то невообразимое. Кажется, эти жуткие трубочки, на которые были накручены волосы, назывались бигуди, другое дело, что Фандорин считал, что женщина в таком виде мужчине не покажется никогда, даже под страхом смерти. Впрочем, последняя оказалась личностью в высшей степени ненадежной, так что Эраст Петрович даже почти не удивился, только резко повернулся на звук. — Фандорин! — обратилась к нему женщина. — Выселю к чертям собачьим! Совсем офонарел? Выключи свой чёртов будильник! Весь дом перебудишь! Сколько раз говорить, уходишь на смену, так уходи тихо! То же мне, росгвардеец нашелся на мою голову! Да выключишь ты свой телефон или нет? — при этом женщина рефлекторно вытянула руки по направлению звука, и Фандорин наконец смог найти его источник. Им был светящийся и вибрирующий прямоугольник, по виду из металла. — Как вы его назвали? — невольно удивился он. На телефон, тот, что висел на стене в далекой конторе первого шефа, да и на тот, по которому Эраст Петрович общался потом, данная конструкция походила очень мало. — Ты чокнулся совсем? — хозяйка невольно сделала пару шагов вперед, всматриваясь в лицо постояльца. — Я тебя в дурку быстро сдам. Или платить просто не хочешь? Может завел кого? Ну-ка, показывай. Знаю я таких. Девчонку где спрятал? — к еще большему изумлению Фандорина, хозяйка окончательно прошла в комнату, взяла в руки издающий жуткие звуки прямоугольник, что-то там на нем ткнула, хотя Эраст Петрович был готов поклясться, никаких кнопок на прямоугольнике не было. Он был идеально гладким. После чего ничтоже сумнявшись, прошла в комнату и принялась в самом прямом смысле шариться. Перевернула матрас, удостоверившись, что ни в нем, ни под ним ничего нет, заглянула в шкаф, под кровать, за шторы, наконец за еще одну дверь, за которой обнаружилась ванная. — Уйти успела. — заключила она. — Умная девка. Или профессионал? Знаю я таких как ты баловней судьбы. Вам же на блюдечке все подавай. — хозяйка цокнула языком на Фандорина, стоявшего с лицом человека, с которым только про поговорили на марсианском, и направилась было вон. — Стойте! — обрел голос Фандорин, когда хозяйка почти было достигла порога. — Вы случайно не Прасковья Лукинична? — Чокнулся. — пришла к выводу женщина, остановившись на пороге. Медленно, она развернулась, взглянула снова на постояльца. — Или обдолбался? Точно. Ты же обдолбан совсем! Зрачки-то размером с палец. Тьфу на тебя! Узнал, стервец. Свезло, что дома, а не в ментовке очнулся. А я всегда знала, не выйдет из тебя толка никакого. Папенька денежки в казино спустил, помер, а жить тебя не научил. Тьфу! — хлопнув дверью, женщина вышла. А Фандорин резко даже не сел, а скорее упал на кровать.       Реальность дала отставному статскому советнику под дых так, что бедный Эраст Петрович едва мог дышать. В происходящее верить не хотелось, но чёрт возьми, еще живы были воспоминания о фанатике, что поймал его под видом Питера Буля, привязал к стулу и разнес ему черепную коробку без всяких лишних разговоров. Надо же. Первый злодей, который не попытался объяснить от чего стал таким, а просто напросто убил героя. Затем была Смерть, настоящая, а не та, что так глупо погибла в схватке с Князем и Упырем. И вот он снова сидит в своей самой первой съемной комнате у Прасковьи Лукиничны, даже если она теперь и выглядит еще более непрезентабельно и знает, как ладить со всякими новомодными техническими приборами лучше самого Эраста Петровича.       «Я умер, чтобы возродиться заново в собственном теле, но… в другом столетии, надо полагать», как возможно спокойнее пришел к выводу еще даже не чиновник особых поручений. «Я снова живу у Прасковьи Лукиничны, причем обеднел недавно, как можно судить с её слов, это раз. Прасковья Лукинична назвала эту странную штуку телефоном, а значит помимо этих жутких звуков, она может звонить, это два. Мне… снова девятнадцать, и я снова должен прожить свою жизнь, это три».       Первым порывом было вскочить и рвануть в ванную, чтобы взглянуть на себя. Признаться, Эраст Петрович уже забыл, как выглядел, когда ему было девятнадцать. У него, должно быть, еще даже виски не седые. Но пока не статский советник совладал с собой и осторожно взял в руки прямоугольное изделие из металла, названное Прасковьей Лукиничной телефоном. Повертев конструкцию в руках, Эраст Петрович понял, что первое впечатление было обманчиво. Кое-какие кнопочки на изделии все-таки имелись, правда немного и только по бокам. Во-вторых, устройство реагировало на его пальцы. Стоило ему не столько ткнуть, сколько мазнуть по экрану, как гладкий камушек засветился, да так ярко, что Фандорин аж зажмурился.       «14 мая», горело посередине, а под ним более крупно: 11-30. Эраст Петрович похолодел. Да, он не знал, в каком году очнулся, но ни что на свете не заставило бы его забыть, что произошло 14 мая 1887 года в час по полудни в Александровском саду.       «14 мая. Дело «Азазель», со смесью раздражения, тоски и ужаса Эраст Петрович ощутил, как по спине разбегаются целые колонны мурашей. Дело Азазель. В час по полудни в Александровском саду застрелится студент Московского университета Пётр Кокорин, одетый, по словам его бывшей… точнее, здесь, еще будущей покойной невесты Лизоньки, в сюртук и шляпу. Пётр Кокорин застрелится, и это будет первое настоящее дело Эраста Петровича Фандорина, открывающее ему дорогу в большой мир по крутой карьерной лестнице.       Очень медленно, Фандорин отложил телефон и сдавил себе виски, в которых начало бешено стучать. Или это в ушах? В висках стучать может? Из всех раскрытых им дел меньше всего он хотел возвращаться именно к «Азазель». Снова взрыв на собственной свадьбе, оторванная рука Лизоньки с еще шевелящимися пальчиками. Она до сих пор ему снится, и он заикается! Опять Иван Францевич с хитрыми глазами, щегольски одетый и ходячий вокруг него как кот на мягких лапах. Опять это будоражащее кровь «mon cher». Зуров, которому суждено погибнуть на в разведке от руки турецкого шпиона, чью личность Фандорин, конечно, раскроет, но слишком поздно, чтобы спасти своего первого и лучшего, после Масы, друга.       Нет, Эраст Петрович не хотел проживать Азазель снова. Только не Азазель, из всех его дел, чёрт возьми!       Вдохнув, на четвертой секунде еще не статский советник задержал дыхание, досчитал до семи, принялся выдыхать воздух плоским потоком, как раньше тренировался на пламени свечи. Чтобы положить плашмя, но не задуть. Так в течение восьми секунд. Повторив дыхательную гимнастику в течение пяти раз, Эраст Петрович встал, прошел в ванную. Из зеркала на него взглянул на удивление невысокий и не голубоглазый молодой человек.       «А я подурнел», заключил Фандорин, оценивая отражение. «Может с возрастом я стану презентабельнее и ухоженнее. Что, простите, на мне вообще надето?» Возродившийся, как птица-феникс, и подурневший как гадкий утенок, бывший статский советник оттянул когда-то белую, но стиранную вместе с цветным, а потому заметно посеревшую белую футболку с дурацким принтом в виде главного героя студии «Дисней». Её вид вызывал у заново молодого человека гадливость. Стянув вещь через голову, Фандорин огляделся, гадая, куда бы её деть, и бросил в корзину, должно быть, грязного белья, которое, по дальнейшему изучение, оказалось все такое.       «У меня что совсем вкуса нет?», снова возмутился Фандорин, перебирая вещи в корзине. В сравнении с её содержимым папенькины фраки оказывались просто писком элегантности. Точнее, конечно, натужным хрипом, но элегантности же! А это? «Не отвлекаться», одернул себя еще не статский советник. «Дело Азазель началось с самоубийства Кокорина, а значит, если я не хочу проживать жизнь сурка заново, я должен не дать этому идиоту застрелиться!» Но одеться при этом все равно хотелось презентабельно. Правда, оказалось, что самые презентабельные в гардеробе это широкие штаны с множеством карманов, визуально укоротившие Эрасту Петровичу ноги и заставившие скривиться, и точно такая же серая, только без глупой картинки на всю площадь материи рубашка без пуговиц и воротника, именующаяся футболкой. «Что ж, у меня еще будет время одеться нормально, а времени отыскать Кокорина и спасти его и себя и еще массу ни в чем не повинных людей, нет».       Накинув сверху такую же как штаны широкую и тяжелую куртку, совершенно на взгляд Эраста Петровича, ему не идущую, молодой человек выскочил на улицу. Телефон, хоть и совершенно не разумея, как по нему звонить, а главное кому, в последний момент сунул в один из карманов куртки. На улице Фандорина ждали новые сюрпризы. А именно автомобили и куда более громоздкие их собратья: автобусы. На одном из них большими оранжевыми буквами светилось «Александровский сад». Не придумав ничего лучше, Эраст Петрович рванул через всю улицу, вызывая ожесточенные гудки, прямо наперерез мирно ехавшему автобусу. Тот оглушительно загудел, но молодой человек, вытянувший обе руки вверх и отчаянно жестикулировавший вознице остановиться: своего добился, автобус встал. Возница открыл двери только чтобы обложить сумасшедшего матом, а Эраст Петрович не стал терять времени на возмущение и восхищение, юркнул внутрь. — Сдурел? Здесь посадки! Иди на остановку и жди другой автобус, дубина! — воскликнул водитель. Фандорин же помотал головой и вдруг похолодел. — Простите, а как тут принято платить? Мне до Александровского сада нужно. Как можно быстрее. — Для этого есть такси, а это автобус, выходи кому сказал. Молодой человек, в душе уже далекий от молодости, однако с места не двигался. — Я полицию вызову. — пригрозил водитель. — Я сам из полиции! — сдвинул брови к переносице Фандорин. Правда где искать деньги за проезд и удостоверение, что он из полиции, бывший статский советник почему-то не продумал. — Вас к награде приставят. Это срочное, очень срочное дело. Пожалуйста, едем! — рука сама потянулась в карман, достать излюбленный «брегет», но вместо него нащупался лишь квадратик телефона. Пока он собирался время перевалило за полдень. Его возможность не прожить дело «Азазель» тлела на глазах, а если его сейчас еще и задержат за безбилетный проезд… Приняв решение, Фандорин выскочил вон, едва не попал под колеса такси, на красный добежал до противоположной стороны улицы и исчез в переулке.       А Москва знатно разрослась в этом столетии. Он с трудом узнавал улицы. «Если я по-прежнему живу на Никитской», начал рассуждать, чтобы успокоиться, Фандорин. «То до Александровского сада здесь не должно быть далеко». «Маршрут построен. Через двести метров поверните на право на мост», — доложили из кармана, да так неожиданно, что Фандорин едва не вскрикнул. Доставая из кармана телефон, он зажал ему одну из кнопок, активизировав встроенный ИИ, о существовании которого, конечно, не имел понятия. Умница-Сири уже демонстрировала ему экран с проложенным маршрутом.       «Моя удача снова в деле», выбрал подумать Фандорин вместо деструктивного «Что это за бесовщина творится».       Он старался не слишком переживать по поводу того, как собирается искать и останавливать Петра. Уж если квартирная хозяйка и он сам так изменились, то что и говорить о застрелившимся в самом начале Фандоринской истории студенте?       «Буду надеяться, что даже в этом столетии мало кому придет в голову гулять в саду размахивая пистолетом, а потом устроить пантомиму с трагическим концом перед первой встречной дамой», решил Фандорин благоразумно.       Александровский сад почти не изменился. Почти. Пока шел, Эраст Петрович был слишком сосредоточен, чтобы обращать внимания на просвистевший мимо по мосту светящийся поезд, длинный как змей, весь застекленный, с горящей, как и на автобусе надписью «Александровский сад». Не обратил он и внимания на шуршащих мимо роботов-доставщиков еды и почты со встроенными камерами и навигацией, так как, как истинный представитель молодежи, шел пялясь в свой экранчик.       А вот в саду его ждало разочарование пополам с культурным шоком. Он весь был переполнен полуголыми людьми. Девицы в чересчур откровенных платьях, хотя для представителей их профессии, час был явно ранний, держались почти развязно с такими же едва прикрытыми молодыми людьми. Даже люди постарше, и те не считали должным прикрывать руки по плечи, носили рубашки с совсем коротким рукавом, а то и без оного, и леди в льняных платьях совершенно точно пренебрегали даже самыми тонкими чулками.       Ошалелый от нравов, Фандорин двинулся центральной аллей, так как помнил из газеты, что Кокорин выбрал место наиболее людное, чтобы расшибить себе голову. Он прошел весь путь до фонтана, то и дело сверял время по телефону, начал отчаиваться, несколько раз натыкался голодным взглядом на мороженщика, раздающего весьма аппетитные вафельные рожки, когда наконец, на горизонте появился юноша, ведущий себя на наметанный взгляд Эраста, странно. Он шел медленно, слегка скованно, хотя всем языком тела силился показать обратно. И будто высматривал кого-то. Наконец его выбор остановился на жутко размалеванной девице с копной очевидно крашенных рыжих кудрей, сидящей на скамье с книгой.       «Не может быть. Это — Лиза?», в шоке подумал Эраст, глядя на лохматую девушку в сетчатых чулках, уходящих под кожаные черные шорты. Сверху на ней был корсет и больше ничего. Вдруг Фандорин понял. Это не ночные жрицы. Это просто мода. Это обыкновенные светские дамы. А уж если здешние баронессы позволяют себе выйти из дома в таком виде, то с него-то что взять?       Кокорин, если это, конечно, был он, тоже был одет странновато. Короткие штаны, пошитые из какой-то грубой темно-синей ткани, поверх них такая же странная однотонная рубашка, что и на Фандорине, только, кажется, поновее. Сверху на юноше болтался еще и жилет, кстати, на удивление приличный, явно от сюртука, а на голове и впрямь была шляпа. Если конечно ей можно назвать соломенную. В начале лихо сдвинув её на глаза, а потом гротескно галантно приподняв её, Кокорин привлек внимание читавшей. — Какие у вас губы, мадам! — сказал юноша, и в его голосе Фандорин услышал какое-то противоестественное веселье. — Разрешите запечатлеть на них невинный и совершенно братский поцелуй?       По мнению Фандорина девица, одевшаяся таким вот образом, точно не стала бы возражать, просто не бесплатно. Однако, здесь это была дань моде, а не профессии. Фандорин вытащил телефон, глянул время. Без четверти час. Значит веселился Кокорин четверть часа. Кстати, по словам фройлян Пфуть, няни Лизоньки, она заметила «зутулого зтудента», прислонившегося к дереву. То бишь, Ахтырцева. Если фройляйн Пфуть это женщина в белом льняном костюме и в седых кудряшках, отливающих снегом, то и Ахтырцев должен быть где-то поблизости. Фандорин тщательно восстановил в памяти портрет «зутулого зтудента», погибшего от руки Ахимаса, в то время как самого Фандорина спас «лорд Байрон», и поискал требуемый субъект глазами. Самым подходящим казался полноватый и действительно сутулый рыжий юноша, одетый, пожалуй, куда менее вычурно остальных. Блюки, рубашка, даже галстук. Видимо здешний аналог студенческого мундира.       «Проверю свою дедукцию потом», решил Фандорин и вновь сосредоточил внимание на сцене перед ним.       Лиза взглянула на Кокорина поверх книги. Она ничего не говорила вслух, зато её взгляд был красноречивее слов. — Подите вон, зумазшедший! — сказала свою фразу, как в пьесе, фройляйн Пфуть. И сделала жест рукой, будто отгоняла муху.       Кокорин отклонился назад. — О нет! Меня отвергают! Ну тогда мне незачем тут жить. — патетически пропел Кокорин.       Фандорин наткнулся на мысль, что вообще-то играет парень неплохо, хотя из чистого здравого смысла это выглядело безобразно. Кокорин, меж тем, похоже выбрал самое видное место. Он встал на бортик фонтана и рванул пистолет, который, оказывается, был просто заткнут за пояс и прикрыт жилеткой.       Рядом что-то запикало едва ли не так же тревожно, как утром телефон Фандорина. Глянув под ноги, Эраст Петрович обнаружил жутко интересный для инженера-механика механизм, с которым тоже придется разбираться позже, потому что время было без двух минут час. Дальше все должно было произойти быстро, поэтому Эраст Петрович опрометью развернулся, рванул к фонтану. Как и в автобусе, как именно он будет останавливать Кокорина, он не продумал. Главное, чтобы результат был другой. — Стой! — хотел крикнул Фандорин, бросаясь к фонтану. — Не стреляй! Но с губ сорвалось совершенное другое: — Я готов на братский поцелуй! Я тебя поцелую, слышишь!       На последнем шаге, бывший статский советник оторвался от земли в прыжке, выбил из руки Кокорина пистолет, только инерцию не рассчитал, свалив в фонтан не только студента, но и себя. Вода оказалась холодная, но совсем не такая как в Темзе. И не такая, как на «Левиафане».       По статистике каждый второй после окрика полиции «Стой! Не стреляй!» стреляет. Фандорин достаточно проработал в сыске, чтобы не совершать такой ошибки. Из воды вынырнули, отпыхиваясь. С такого расстояния Эраст Петрович смог разглядеть проколотую бровь Кокорина. Из неё сверкала серьга. Серьга в брови. Но даже такой, нелепо одетый с проколотой бровью, Пётр Александрович был чертовски хорош собой, как и было описано свидетелями. — Ты, чего, больной? — спросил, меж тем, хороший собой Кокорин с серьгой в брови. Неосознанно, падая он ухватился за бросившегося на него юношу, а поднимаясь почему-то не отпихнул Эраста от себя, а наоборот поддерживал его за талию и за плечо. Фандорин же обнаружил, что падая ухватил Петра за шею и так и не расцепил рук. Согласно, он кивнул. — На всю голову. — признался он. — И очень-очень много лет. — Понятно, — ухмыльнулся Кокорин. — Ну мужик сказал, мужик сделал. Целуй давай. И Эраст, зажмурившись, стараясь представить на месте спасенного Лизу или хотя бы дерзкую Эсфирь, коснулся чужих губ. Они были приятные. От них пахло чем-то свежим и фруктовым. Если бы у Фандорина были представления о жвачке, он бы разгадал магию момента. Но никто из упомянутых девиц не представлялся, пришлось открывать глаза. Как оказалось, не зря. То ли состояние аффекта так работало, то ли больных тут было больше одного, да только Пётр вдруг повалил своего спасителя обратно в фонтан, благо тот не был глубоким, навис сверху и вернул поцелуй. Сомнительно, что по-братски, но Эрасту понравилось.       «Я просто чувствую облегчение от того, что мне не придется проживать это чёртово дело заново», попробовал успокоить себя Фандорин. А еще ему совсем чуть-чуть нравились эти солнечные блики в глазах напротив. И то, что робот перестал пикать и уехал по своим делам. И что на Лизе не придется жениться, а значит она останется жить. И Иван Францевич не поедет в Москву, а значит им не суждено познакомиться. «Как хорошо», подумалось Фандорину, лежащему плашмя в фонтане и крепко обнимающему Кокорина за шею.       В опасной близи послышался свисток. Этот уже ни с чем не спутаешь, это городовой. Мысль бежать Фандорин откинул тотчас. Судя по звуку, городовой свистел прямо над ними. Кокорин же, не отвлекаясь от его губ и практически не меняя положения, сунул по направлению звука пачку купюр. — Держите, — сказал он с усмешкой. — Там сразу и за нарушение порядка и за вандализм и за осквернение городской собственности. С депозитом. Дай нам еще минут пять и мы пойдем. Верно, говорю, котёнок? — Ничего не верно. Нельзя так говорить с представителями закона, Пётр. Простите, мы уже уходим. Пётр, — добавил железа в голос Эраст. — Мы уходим. — Ну уходим так уходим, — легко согласился Кокорин. — Тем более, что мне не терпится узнать, как вышло что ты мое имя знаешь, а я твое нет. — Да я просто угадал. — усмехнулся Эраст. — У меня отца так звали. Ты на него очень похож. — Внешне? — Внутренне. — Такой же решительный? — Такой же идиот. — Это лучший подкат, котёнок. Так, что? Можно считать, что мы встречаемся?       Эраст кивнул. Считать можно все, что угодно. Главное, чтобы все при этом расчете остались живы и относительно целы. Ну и чужая рука на собственной талии, в принципе, не такое уж и неприятное дополнение к раскладу.