За солью волн

Снедаемый приятной взволнованностью на пару с нещадным нетерпением Лайт сверяет номер рейса, время вылета и терминал на билете с электронным табло над турникетами перед входом в телетрап. — Похоже, у нас ещё двадцать минут до того, как объявят посадку, — вздыхает он скучающе, сидя нога на ногу на одном из множества занятых в зале ожидания кресел, поскольку не знает, чем себя занять. Недвижимо сидящий рядом с кислой, почти болезненной миной Рюдзаки, чей подбородок угрюмо вдавлен в скрещенные на коленях руки, а пальцы разутых ненадолго ступней необычайно крепко стискивают покатый край сиденья, чтобы не позволить себе сбежать отсюда, бессмысленно смотрит в случайную точку на стене без малейшего воодушевления ситуацией, в какой оказался пусть даже по своей воле. — Я жалею, что согласился на это, — буркает он уныло. Задвинув ручку небольшого чемодана для ручной клади внутрь, Лайт легко посмеивается с закрытыми глазами и расслабленно откидывается на относительно мягкую спинку, куда затем кладёт локоть. — Какой же ты избалованный, — беззлобно вздыхает он, после чего шутливо почëсывает закрученное вперëд сильнее прежнего плечо Рюдзаки. — Прекрати дуться, никакой трагедии не случилось. Тот сердито хмурится, недовольно уклоняясь от прикосновений. — Я не избалованный. Просто мне до сих пор не ясно, какой прок в настолько глобальном усложнении ситуации в виде использования чартерного рейса, если я могу вызвать нам частный самолёт. — Не сомневаюсь, — кивает знающе Лайт. — Но, в отличие от тебя, мне не доводилось летать куда-либо в принципе. — Так давай начнëм сразу с хорошего, — почти стонет Рюдзаки со страдальчески зажмуренными глазами. — Здесь шумно, много людей, постоянная суета, я не могу ни на чëм сконцентрироваться. На борту будет ещё хуже. — Боже... — Лайт умилëнно качает головой. — На чëм тебе здесь концентрироваться? Мы летим на отдых. Никаких расследований в течение двух недель, никакого ночного бодрствования, сидения взаперти и прочего. — Слева начинают несогласно мычать, но это обрубается настойчивым: — Да, мы это обговаривали, так что прекрати. Билеты в любом случае уже куплены, а посадка начнётся через четырнадцать минут. Потерпи. Рюдзаки угрюмо втягивает шею в плечи, будто хохлится, но спор не продолжает — показательно отворачивается в сторону одного из множества торговых островков внутри здания. Аппетита нет, да и на витрине представлены только сэндвичи, салаты и разные вариации комплексных обедов, при мысли о которых желудок сворачивается. Но сидеть без дела на одном месте в течение более пяти минут в окружении без устали разговаривающих между собой людей — сродни пытки. Есть возможность пройтись туда-обратно, принудить себя влиться в изучение ассортимента магазина беспошлинной торговли или хотя бы на некоторое время запереться в кабинке уборной для переведения духа, однако разум предупреждает: стоит покинуть неудобное кресло, шанс, что ноги сами понесут тело к выходу, начнëт возрастать в геометрической прогрессии. Можно, конечно, взять с собой Лайта, однако, вся затея моментально кажется такой по-детски бессмысленной и глупой, что Рюдзаки подташнивает от раздражения и беспомощности. Огромные, шумные, наводнëнные людьми места, как хлеб — молоком, пропитаны ощущением духоты, тревожности и дискомфорта, от которого хочется не то навострить все органы чувств, не то сбежать, не то замереть в надежде стать незримым для опасности, какая всегда присутствует среди толпы, особенно в аэропортах. Чудовищное обилие запахов, гудение встроенных в потолочные плиты кондиционеров, беседы окружающих по телефону на ходу, едва ли не поминутно оглашаемые отовсюду на нескольких языках рейсы с просьбами поторопиться зайти на посадку последних нерасторопных зевак, бесконечный стук колëс чемоданов по чистому кафелю, на котором у некоторых металлических оград вокруг столбов либо лежат на своих вещах или устраиваются на дорожной подушке, либо сидят кто по одному, кто — семьëй с неугомонно играющими детьми... Здесь негде уединиться, не удастся ни продохнуть, ни пошевелиться, чтобы тебя не заметил хоть один человек, чьи намерения известны лишь ему одному. Именно поэтому вариант с частным самолётом является наиболее комфортным, а потому — единственно используемым Рюдзаки до этого дня способом перемещения между странами. Очевидные преимущества такого транспорта не поддаются ни единому сомнению, кого ни спроси, отчего осмыслить причину выбора партнёром коммерческого рейса величайшему детективу столетия попросту не под силу до сих пор. Да, он сам согласился на условие «полететь, как обычные люди, разнообразия ради», как выразился Лайт, однако произошло это со скрипом, спустя долгие, тщетные уговоры подумать ещё и приведение в пример уймы недостатков перелёта общественным самолётом и преимуществ — на частном. Тогда, чтобы не поссориться, тему пришлось нехотя замять, и по итогу они здесь, ожидают посадки в аэропорту Токио, на часах 2:25, а чуть больше, чем через шесть часов они будут... «Чëрт, а куда мы, собственно, летим?» — при вспышке жара промеж лопаток Рюдзаки вдруг изумлённо моргает от осознания собственной неосведомлённости. Столь важное упущение возмутительно не только с точки зрения непрофессионализма, но и по отношению к родному человеку, который будет в полном праве оскорбиться на подобное пренебрежение их общим, к тому же первым путешествием. Так поступать абсолютно точно нельзя, ни при каких обстоятельствах, даже если сама по себе идея отпуска не отзывается трепетом в стиснутом обязательствами и многолетней привычкой к затворничеству разуме. Вытянув шею, Рюдзаки старается украдкой подглядеть направление на билетах, чтобы избавиться хоть от одной из тревог, но теми скучающе бьют о ладонь в качестве хоть какого-то отвлечения. Небольшой бриллиант помолвочного кольца отблëскивает прямо в глаза, что делает задачу невыполнимой. Лайт недоумëнно хмурится, когда замечает неясные попытки высмотреть что-то близ его рук. — Что такое? — Он машинально принимается рассматривать предмет чужого интереса со всех сторон, но по итогу снова смотрит на второго в ожидании объяснений. Готовый к грядущим возмущениям, тот поджимает губы и, неопределëнно поскребя ногтем по джинсам, тихо сглатывает, прежде чем поинтересоваться: — Прости, но... Куда ты заказал рейс? Когда в ответ сначала подозрительно скачут взглядом по каждому уголку лица, а затем, понуря голову, протяжно вздыхают, но больше досадливо, чем сколько-нибудь раздражëнно, стыд кусает за почти прижатые друг к другу лодыжки, вынуждая неуютно переминуться на месте. — На Гавайи, — ровно напоминает Лайт, якобы флегматично приподняв брови одновременно с плечами. — А, — якобы вспоминает Рюдзаки, который для достоверного отыгрыша даже задирает нос к высокому потолку. — Точно. Его тут же смеряют уже недобрым прищуром — на дешëвый трюк явно не купились. — Ты не знал или забыл? — принимается допытываться с нажимом Лайт, теперь сидящий с устроенными на ногах локтями, как происходит всегда, когда ситуация начинает вызывать зуд злости в нервах. — Просто удостоверился, — второй неопределённо поводит плечами и многозначительно опускает взгляд на собственные босые ступни, какими зябко потирают друг о друга от прохлады, неуютности и лёгкого раскаяния. Как можно забыть о таком? Вернее, — наотмашь согласиться, когда Лайт дважды уточнял, точно ли туда они полетят или стоит поискать другие варианты? Через колонки оповещают о прибытии другого, близкого к их, рейса, и некоторые сразу принимаются суетиться на своих местах: проверяют информацию на билетах, вдруг пришли не к тому терминалу или ошиблись временем. От гнетущей, копошащейся червями беспокойства атмосферы Рюдзаки с отрывистым выдохом съëживается ещё больше. Старается дышать глубоко, но часто, чтобы унять биение сердца в ушах, пока с каждой волной мурашек волосы на затылке всë острее встают дыбом. Уже здесь невозможно хоть на минуту уйти в прострацию, что же будет на борту? Готовый было начать красноречиво отчитывать другого за вопиющую невнимательность Лайт перекусывает первое же слово зубами, когда замечает явные признаки чужого беспокойства. Он постепенно догадывается, что конкретно не даëт Рюдзаки покоя. Въевшиеся в нижние веки теперь почти чёрные синяки, полупрозрачная, ситцевая кожа, потухший почти окончательно взгляд под подрагивающими из-за метания оного по бокам в поисках потенциальной опасности ресницами и крепко сжимающие предплечья тонкие пальцы — всё в состоянии детектива вынуждает грудную клетку свербеть от сочувствия и желания поддержать. А ведь это лишь внешняя оболочка, то, что видно сразу; внутри же надтреснутой скорлупы — шторм из вновь и вновь разбивающихся о раскалённый паранойей до бела разум сценариев грядущего перелёта. — Эй, не страшно, если ты забыл, — примирительно уверяет Лайт. Он приобнимает Рюдзаки за плечи, чувствуя, как к нему безропотно льнут в ответ. — Ты заработался. Поэтому мы и взяли отпуск на две недели: чтобы тебе удалось отвлечься от изнурительной рутины и постоянного ощущения, что вот-вот произойдёт либо убийство, либо террористическая атака. При упоминании последнего Рюдзаки как можно тихо выдавливает из замерших лёгких хрип, жмурясь от замелькавших на сетчатке кадров всевозможных плачевных событий, от каких моментально отряхиваются. — Я не умею отдыхать, — бурчит он почти виновато, не поднимая глаз, после чего шевелит уголками губ от распробывания горечи неизбежного развенчивания надежд партнёра. Однако тот уступать не намерен: только обнимает покрепче с целью притянуть ближе. — Значит, научу, — Лайт начинает ободряюще гладить напряжëнную под безразмерной кофтой руку вверх-вниз с целью хотя бы слегка убаюкать рой чужих, наверняка пессимистичных мыслей. — Это несложно. — Тебе стоило лететь одному, — продолжаются неполноценные упорствования. — Я ещё не настолько устал от тебя, чтобы сбегать аж на Гавайи, Лоулайт, — посмеиваются в ответ легко, а затем привычно прижимаются виском к взъерошенной макушке, ставя точку в разговоре. Без возможности выиграть данное противостояние Рюдзаки по-прежнему неубеждëнно таращится на плитки пола и силится унять вибрации нехорошего предчувствия за рёбрами. Возможно, Лайт действительно прав: не стоит делать из тривиальной, даже долгожданной для подавляющего большинства людей ситуации с отпуском нечто сродни катастрофы или отдельного витка детективной деятельности, в коей необходимо подмечать всё и вся каждую секунду? В конце концов Рюдзаки испускает долгий, смиренный вздох, чувствуя, как вместе с воздухом диафрагма также выдавливает наружу часть стресса. Как кот, он с закрытыми глазами слегка бодается головой вверх, доверчиво потираясь лбом о висок Лайта и утыкаясь холодным носом в его скулу. Осуждающие, молчаливые взгляды людей вокруг занозами вонзаются в тело отовсюду ещё с момента усаживания в привычную позу, но, тогда как одному перестаёт быть важным общественное мнение, когда речь заходит о близких, другого в принципе никогда не заботило мнение незнакомцев, да впрочем и знакомых в том числе. Главное — теперь, размеренно вдыхая аромат сладковатого, но по-свежему ненавязчивого парфюма, Рюдзаки становится несколько спокойнее, в том числе благодаря неустанным поглаживаниям всегда заботливой ладони по уже менее одеревеневшему предплечью. Прикосновение уверенное и приятное, а сейчас к тому же служит тем, на чëм можно сфокусироваться, чтобы отвлечься от изученных позавчера данных об участившихся случаях террористических актов в международных аэропортах, в том числе — на бортах самолётов. Не то чтобы Рюдзаки целенаправленно подпитывал собственную паранойю — именно благодаря мнительности, недоверчивости и щепетильной осторожности вкупе с дотошностью, он стал величайшим детективом столетия, чей долг заключается в поиске максимально детализированных сведений о каждом уготовленном или же нет событии. За его практику, — да и если опираться на исторические факты вкупе с логикой, — главными целями террористов являются наиболее многолюдные или посещаемые ежедневно места: метро, центр города, торговые центры, больницы и, разумеется, аэропорты. Конечно, шанс, что нечто подобное случится прямо сейчас, ничтожно мал, но L не из тех, кто игнорирует процентовку, если та хоть на единицу выше нуля. Избавиться от старых привычек трудно, но от этой — даже не собираются. Чувствуя, как настороженность партнëра постепенно утихомиривается, Лайт с протяжным выдохом через нос поворачивает голову и привычно прижимается губами к тёплому виску, так и замирая, пока продолжает машинально гладить чужое предплечье. Он удивлённо приподнимает брови, когда различает впереди уголок вывески популярного кафе, каким-то образом упущенное из поля зрения ранее, вопреки постоянно снующим по залу внутри людям. Вариант пойти туда приравнивается к выталкиванию только-только обретающего некое подобие ментальной устойчивости детектива из вакуума покоя в обжигающую трясину суматохи, чего избегать необходимо максимально долго. В идеале — до объявления начала посадки. — Кофе хочешь? — предлагает Лайт и внимательно заглядывает в слегка удивлённое неожиданным предложением лицо. Не без заминки Рюдзаки рассеянно поворачивается в сторону заведения. — Пожалуй, да, — бесцветно отзывается он. — Отлично. Прежде чем встать, Лайт нерасторопно достаёт кошелёк из внутреннего кармана пиджака. Стоит объятиям вынужденно исчезнуть, как сжатое, точно пружина, тело детектива неестественно медленно отклоняется обратно, в прямое положение. Крепкий пластик слегка колеблется от исчезновения с него веса, посылая неприятные вибрации сквозь чувствительную кожу босых ступней — будто опора вот-вот рухнет. — Скоро вернусь, — Лайт на всякий случай подкатывает небольшой чемодан ближе к Рюдзаки за выдвижную ручку и уже делает было шаг, как его ловят пальцами за рукав. — Что такое? — Возьми чего-нибудь сладкого, пожалуйста, — просьба звучит тихо, но больше потерянно. Удручëнное состояние висит душной аурой вокруг взъерошенных волос, которые словно бы поникли так же, как их владелец, чья неловкость пребывания здесь соизмерима с тем самым боингом, на который скоро должны объявить посадку. Лишь на секунду Лайт начинает жалеть, что задумал всю эту авантюру с аэропортом, но быстро отряхивается от таких мыслей — уже поздно идти на попятную. — Принесу, конечно, — обещает он, а потом подшучивает: — Иначе ты мне нервы до конца пообрываешь. Оценив чужое остроумие пренебрежительным хмыканьем, Рюдзаки насупленно обнимает колени покрепче. — Как смешно, Ягами.

━━━━━━━━━━━

— Ну что, — Лайт кладёт ручную кладь на полку сверху, после чего с полуулыбкой садится рядом с отчаянно пытающимся устроиться в кресле Рюдзаки, — комфортно? — После взлёта будет более удобно, — скривив нос, тот неловко ëрзает на месте после пристёгивания в попытке хоть куда-нибудь пристроить ноги, которые пришлось опустить на пол. — Разумеется, не так, как на частном самолëте, к тому же лететь долго... — Не жалуйся, — его беззлобно одëргивают, пока с треском упаковки что-то засовывают в нижний карман кресла напротив. — Я специально выкупил все три места, чтобы ты мог при желании лечь. Столь милосердный акт заботы выбивает из второго скептичное хмыканье. — Благодарю за заботу, Ягами, ты очень учтив. Кое-как скрестив лодыжки под сиденьем, Рюдзаки не без раздражённо поджатых уголков губ отворачивается к иллюминатору и на резком выдохе подпирает щëку ладонью. Благодаря мраку снаружи, он, всеми способами желающий отвлечься от беспрерывных переговоров и смешков других пассажиров на борту, во всех подробностях может рассмотреть отражение собственного двоящегося лица с густыми мазками разочарования на нём и въевшиеся в лампочку на крыле глаза оного со следами недосыпа под ними. Позади торчащих перьями волос проглядывается более светлая макушка, какую абсолютно беспечно откидывают на жестковатое изголовье, пока безмятежно усаживаются поудобнее. На миг Рюдзаки слышит треск стекла иллюминатора — настолько интенсивен его немного завистливый чужому спокойствию взгляд, — но стоит моргнуть, и всë по-прежнему. Инструктаж по технике безопасности проведён быстро, однако без потери качества, рекомендации по переводу мобильных устройств в режим «самолёта» также оглашены. Как только пилот начинает разворачиваться на взлётной полосе, чтобы постепенно набрать скорость, Рюдзаки почти под нос суют клубничный леденец, какой тот с демонстративно-подозрительно приподнятым подбородком сначала недоверчиво осматривает в чужой ладони, а затем нехотя принимает, быстро закидывая себе в рот и борясь с позывом злобно разгрызть в ту же секунду. Не проходит минуты от взлёта, как в центральном ряду, ближе к середине, начинает урывками, с нарастающей громкостью хныкать ребëнок. Его мать начинает обеспокоенные укачивания, пока прижимает небольшое тельце покрепче к плечу и постукивает по спине под убаюкивающий шёпот, тонущий в монотонном гуле. Красноватое, скукоженное в набирающих обороты рыданиях круглое личико просматривается в проёмах меж синими креслами, куда Рюдзаки, часто сглатывая, чтобы уши не закладывало из-за перепада давления, безотрывно таращится отнюдь без умиления. — Так будет весь полёт? — спрашивает он себе под нос, не уверенный, что хочет слышать ответ. Однако смешок справа потрошит истончённое самообладание ещё пуще. — Навряд ли, — невозмутимо пожимает плечами Лайт, чьë внимание полностью погружено в глянцевый буклет из кармана сиденья с перечислением различных курортов, их красочных фото, количества отелей и прочего. — Обычно дети плачут непрерывно не более часа-полутора, максимум два. Ничуть не утешëнный такой новостью, Рюдзаки с беззвучным стоном трëт глаза рëбрами ладоней, в который раз за день проклиная всю эту задумку с путешествием коммерческим авиарейсом. Мало того, что ноутбук взять не удалось — его моментально выложили из чемодана, а на попытки протеста выразительно приподняли брови и скрестили на груди руки, — так ещё и скоротать время хотя бы за сном теперь навряд ли получится. — Я больше никогда не полечу с тобой куда-либо, — угрожает он полусерьёзно куда-то в панель вызова стюардессы сверху. Долго веселиться Лайт не может — даже искоса наблюдать за искренними, пусть чрезмерно драматичными страданиями второго просто морально тяжело. Рюдзаки в принципе не из тех, кто жалуется по пустякам (если жалуется вообще когда-либо, а не замалчивает собственное недовольство или тяготы), поэтому в такие редчайшие моменты последнее, что стоит делать — продолжать подтрунивание. К тому же, за годы жизни вместе обнаружился, а вернее, подтвердился весьма забавный в какой-то мере факт: вопреки умению вести себя сдержанно, хладнокровно и по-циничному отстранённо большую часть времени, на самом деле Лоулайт довольно ранимый, особенно в моменты сведения его мнения или реакций в постоянные шутки с чужой стороны. Несмотря на его относительную отходчивость (какую с натяжкой можно окрестить прощение после двух-, а то и трёхдневного молчания или почти безвылазного пребывания в оборудованной под компьютерный кабинет комнаты в полном одиночестве), Лайта совершенно не радует перспектива быть выдворенным из будущего номера на сутки-другие без возможности как минимум приготовить Рюдзаки его любимый горячий шоколад, чтобы тот, ещё тщательно подумав, решил, открывать дверь и выслушивать извинения или ещё не время. — Да перестань, — смягчается он и засовывает буклет обратно. — Я пошутил. После того, как наберём нужную высоту, и давление нормализуется, скорее всего, ребёнок перестанет плакать. В ответ слышится неразборчивое «Очень на это надеюсь» сквозь сжатые зубы. Против воли Лайт аккуратно сжимает подлокотник крепче, внутренне подбираясь. Ещë никогда ему не доводилось заставать Рюдзаки настолько взвинченным, что к нему боязно прикоснуться — оголённый нерв, который способен тотчас расплавить кожу до кости или того больше. Хуже всего то, что в этот раз именно он является непосредственной причиной всего этого. Нужно срочно исправлять ситуацию. Очередной треск во время копания в нижнем кармане кресла перебивает неугомонные вскрики ребёнка, от которых нога Рюдзаки теперь бешено подпрыгивает, что ему совершенно не свойственно. С почти уткнутым в иллюминатор носом он отчаянно старается отстраниться от мира вокруг, но с каждым новым визгом нос морщится, а перед зрачками в ритм и цвет лампочке на крыле мигают алые всполохи. «Что угодно отдал бы за минуту тишины...» — Эй, — Лайт мягко, но весомо опускает руку на чужое трясущееся колено, останавливая, и сразу встречается с крутанувшим к нему от неожиданности голову Рюдзаки взглядом. — Расслабься. Это просто ребёнок. Вот, — он протягивает ему пачку кислого мармелада, на какую моментально перескакивают большие, заинтересованные глаза. — Отвлекись немного. У нас есть ещё, так что жевать ты можешь что-то постоянно. — Ягами, твои шутки... — торопливо отобранная пачка резко разрывается по шву, после чего шуршит из-за жадного зачерпывания сразу нескольких мармеладок, — ...не смешные. — С уже набитым ртом Рюдзаки бурчит уже более живым, но по-прежнему сварливым голосом: — Утешает лишь твоё знание моих гастрономических предпочтений. Лайт умилённо фыркает и качает головой. — Конечно, я помню, что ты любишь. Как иначе? Второму хочется сухо припомнить, где и по чьей инициативе они находятся, но едкость слов гасится кислотой яблочного червячка. Ощущение чуть менее поджавшегося желудка намекает ему, что нужная высота почти набрана, как вдруг салон вновь оглашает звонкий плач. Теперь уже не только Рюдзаки хищной птицей выглядывает между сиденьями в сторону источника несмолкаемого шума, но и другие пассажиры оборачиваются с хмурым недовольством на лицах, недоумевая, почему мать никак не может успокоить своё чадо. — Никогда не понимал, какой смысл брать таких маленьких детей в отпуск, — вздыхает изнурëнно Лайт, пощипывая переносицу от уже давящего на виски шума. — Они всё равно ничего не запомнят. Только лишние хлопоты. — Бывают случаи, когда не с кем оставить, — цепляется за возможность поразмышлять хоть о чëм-то жующий с крошками сахара на щеках Рюдзаки. — Существуют няни, — небрежно отмахивается второй, закидывая ногу на ногу с чуть менее безмятежным выражением лица. — Не все они обладают профессиональными навыками. К тому же, процент детоубийц среди нянь довольно высок. Ты бы оставил своего ребёнка незнакомому человеку хотя бы на сутки? На миг Лайт задумчиво глядит вверх, раскладывая перед собой варианты. — Будь у меня ребёнок, — практически без паузы начинает он, — и стоял бы выбор между отпуском с ним, когда ему меньше хотя бы полутора-двух лет, или найм высококлассного специалиста для заботы о нём на время моего отсутствия, выбор бы пал на второе. Дети младшего возраста попросту не понимают, что вообще происходит, а потому утешить их сложнее. Это будет стресс и для ребёнка, и для меня, и для окружающих в наибольшей мере. Конечно, случается и наоборот: те, кто помладше, могут мирно спать на борту, лишь изредка просыпаясь, но лучше перестраховаться. Пару секунд услышанное критически взвешивают, после чего удовлетворённо кивают и лезут за следующим червячком. — Согласен с тобой, хотя я всё равно навряд ли доверил своего ребёнка кому-то другому. К каждому ведь нужен свой подход. Как только самолёт выравнивается, загорается значок, дозволяющий отстегнуть ремни, что Рюдзаки делает молниеносно, тут же подтягивая к себе колени едва ли не с дрожью удовольствия по начавшему источать неосязаемое тепло комфорта телу. Лайт не сдерживает широкой улыбки при виде блаженства на наконец-то расслабленном лице. С того словно сняли липкую паутину, какая добавляла лет пять возраста, делая кожу рыхлой, на грани морщинистой, и иссушëнной. Для полного счастья не хватает всего одного... — Может, дать ему мармелад, чтоб замолчал? — с запрокинутой головой искренне предлагает Рюдзаки. — Что? — прыскает от смеха Лайт, неверяще смотря на него, — Ему меньше года, какой мармелад? Он для тебя-то вреден, не то что для ребёнка. Тот повержено стонет, больше не имея гуманных идей успокоения детского плача. К счастью, иные не требуются: как и предполагалось, после взятия необходимой высоты, ребёнок постепенно хнычет всё тише и более устало, пока наконец на борту не воцаряется долгожданная тишина. Вместе с некоторыми другими пассажирами Рюдзаки облегчëнно выдыхает с закрытыми глазами и изнурённо прислоняется к стене слева. Небольшая прохлада впервые за долгое время не отторгает, а дарит наслаждение изношенному всего за последние пару часов до непотребного состояния сознанию. Недолго проморгавшись из-за утомлëнного недавним, — пусть акустическим, — концертом зрения, Лайт сразу считывает усталость партнёра, быстро понимая, что нужно сделать. Он поднимает подлокотник, чем ожидаемо привлекает уже смазанное внимание, и отводит руку в сторону, жестом приглашая привалиться к нему вместо жёсткой поверхности. Рюдзаки размышляет совсем недолго: со стиснутой в пальцах почти пустой пачкой комфортно прижимается плечом к ровно вздымающейся груди и с умиротворëнно закрытыми глазами соприкасается своей головой с чужой, о какую как обычно слегка трётся вначале. Покой от объятий вперемешку с теплом обволакивает затëкшее в непривычной ранее позе тело, которое волнами пробирают мурашки вовсе не от холода. Мерно бьющееся о лопатку сердце, почти бесшумное дыхание, под каким пряди едва трепыхаются, знакомый до тесноты за рёбрами аромат кожи и плавные, деликатные поглаживания (сейчас — большим пальцем по бедру), что способны растягивать время до предела возможностей, не дозволяя приятному мигу ускользнуть слишком быстро. В обмен на всё это Рюдзаки готов отказаться от недавнего брюзжания и недовольства по отношению к отпуску, даже если раньше такая сдача позиций причислялась бы к небольшой измене себе со своими принципами. Впрочем, сейчас никто не проигрывает, а значит, беспокоиться не о чем. — Тебя разбудить, когда нам принесут еду? — спрашивает приглушённо Лайт, наклонившись поближе, чтобы лёгкими движениями смахнуть сахар с дрогнувших в улыбке уголков рта. — Да, пожалуйста, — тихо выдыхает тот, устраиваясь поудобнее, так, чтобы в случае необходимости уткнуться в тёплую шею. — У нас ещё одно свободное место, — напоминает первый намекающе. — Я могу отсесть правее, чтобы ты устроился на моих коленях или на подушке. Но еë придется достать из ручной клади. Рюдзаки жмурится и протестующие мычит, качая головой. — Не вставай, всё нормально, — он для верности цепляется за рубашку в районе чужой груди, но руку уже привычно сжимают собственной, опуская себе на ноги. — Раньше я спал в кресле, ты же помнишь. Мне привычно такое положение тела. — Да, я помню... — поджав губы, Лайт незаметно отводит взгляд вбок, когда ненароком вспоминает ежедневные на протяжении полутора недель споры о месте для сна их обоих на момент скованностью цепью, и постоянные падения то его с кровати из-за нежелания Рюдзаки придвинуть кресло ближе, то самого детектива с него же, если первый во сне перевернулся на бок. Едва не передëрнувшись, он спешно отгоняет прочь жуткие моменты прошлого, прежде чем спросить: — Уже знаешь, что закажешь? Я скажу за тебя и разбужу через час, когда еду уже выдадут. — Если здесь не предлагают каких-либо десертов или выпечки, я предпочту курицу, — осведомляют вяло, слегка растянуто. — Кофе не заказывай, он вряд ли качественный и вкусный. Предупреждение оказывается встречено короткой усмешкой и закатыванием глаз. — Понял, — уверенно кивает Лайт, после чего под тихое мычание в районе шеи устремляет взор в чёрное небо с прорезающейся рыжей полосой горизонта в иллюминаторе. Он чувствует, будто стоит на цыпочках у порога нирваны, а этот самолёт завис меж пространством. Всë кажется таким ненастоящим, но в то же время знакомым, почти привычным. Нет страха, что вот-вот сон оборвётся; бьющей ключом возбуждëнности от испытываемого новшества как полёта, так и посещения неизвестной страны нет — словно так должно быть. Однако это не разочаровывает — в сознании не полная безэмоциональность или, тем более, скука, а густой, обволакивающий тёплым одеялом покой. Губы Лайта подëргивает безмятежная улыбка, тогда как взгляд слегка замыливается проистекаемой по венам горячей, консистенции топлëного молока негой. Все заботы безжалостно оставлены позади, и теперь впереди четырнадцать долгих, без сомнений насыщенных дней только для них вдвоём, за которые оба успеют попривыкнуть к немного праздному, гедонистическому образу жизни в постоянном тепле белого солнца. Снова поëрзав лопатками по креслу для наибольшего комфорта шестичасового полёта, он продолжает лениво поглаживать бедро Рюдзаки даже после того, как тот начинает едва заметно сопеть.