За солью волн

Паром от Мауи довëз их до пристани в заливе Манел близ обширной территории отеля за двенадцать минут, что немного дольше заявленного времени, однако, благодаря нерасторопности, видимо, пребывающего сегодня в крайне положительном расположении духа капитана, один небольшой кусочек тропической красоты острова Ланай удалось рассмотреть несколько подольше. Девственные дождевые леса, ряды колючих пальм у прибрежной линии, далёкие горы в дымке влажного тумана, скалы благородно-земляного цвета, что кусками большой битой шоколадной плитки возвышаются прямо из лазурного океана, чьи волны лижут белый, отблëскивающий перламутром на знойном солнце песок, безоблачное, нежно-голубое небо и ласковый ветер, скользящий по пене волн — словно ломтик сказки в гнилостно-сером мире. Помимо живописных видов, главным преимуществом курорта является эксклюзивность: на острове расположены лишь два пятизвëздочных отеля, оба экстра-класса со всеми возможными и невозможными удобствами, лучшим квалифицированным персоналом, просторными номерами и ориентированностью на качественный отдых клиентов. На полпути к отелю и рядом с опирающимся о перекладину обзорной площадки парома Лайтом, когда, прибегнув к собственным географическим знаниям, Рюдзаки, наконец, догадался о конечной точке маршрута, то изумлëнно застыл с ещё более широко распахнувшимися назло бликам на воде глазами. «Он специально выбрал место, где будет минимум людей ради моего комфорта. Хочет, чтобы хоть это позволило мне расслабиться. — В горле встал угловатый ком из нежной признательности и горькой, до пересыхания во рту вины при виде довольно подставлявшего лицо под освежающий бриз юноши. — А я ведь еще за ночь до поездки в аэропорт будто бы делал всё, чтобы испортить нам обоим отпуск, к подготовке которого сам не имею никакого отношения, но какой организован специально для меня...» — Прости. — Что? — Лайт глянул на второго с недоумëнной хмуростью, не уверенный, что из-за шума океана верно расслышал. — Я вëл себя некорректно, — Рюдзаки чуть повысил голос, а печальный взгляд опустил на мысы кроссовок. — Ты хотел как лучше, но я... не оценил твои старания по достоинству. Только упрекал и жаловался. Пережëвывая возникшую меж ними тишину, он уже смирился услышать самодовольное хмыканье или подшучивание, а потому вздрогнул от неожиданности, когда его притянули чуть ближе за талию, и у уха раздался отрывистый смешок. — Главное, что ты извинился, — отогнал поводы для беспокойства Лайт, отходчиво пожав плечами, на что по-прежнему неуверенно втянули голову и ладони поглубже. Для верности он внимательно заглянул в сомневающиеся глаза. — Сейчас-то всё не кажется таким ужасным? — Нет, — без заминок твёрдо согласился Рюдзаки. — Конечно, нет. — Вот и прекрасно, — кивнул тот удовлетворëнно и снова блаженно отвернулся в сторону уже виднеющегося на горизонте отеля, чья угловатая архитектура величественно сдержана. — Это главное, — дополняет тихо, пока по привычке гладит большим пальцем худое бедро под уже слегка сырой от климата кофтой, с которой без всяких сомнений ещё возникнут проблемы. Заселение происходит в полдень, что даёт им возможность пока занять себя изучениями окрестностей или, например, походом на частный пляж. В лобби есть вход в спа-центр, где можно посетить уборную и переодеться после долгой дороги. После регистрации с широко-улыбчатым вручением синих браслетов, оба минуют стойку ресепшена, где слаженно вьются носильщики багажа в унифицированной форме голубых с белым оттенков, затем сворачивают за угол и заходят с ручной кладью в пустое помещение раздевалки при спа. — Переодевайся, — Лайт облегчëнно стаскивает с себя прилипшую к телу рубашку с длинными рукавами, вместо которой надевает чистую, с короткими. Ткань лёгкая, белого цвета, специально для жары. Так и не замечая движения на периферии даже после смены брюк на шорты, он в полусогнутом над застëгиваемом чемоданом положении вопросительно поднимает взор на будто ошарашенно застывшего с руками в карманах Рюдзаки. — Переодевайся, — мягко, но настойчиво повторяют с выразительным взглядом, на что получает активное мотание головой. Уже предчувствовавший нечто подобное, Лайт с тяжким вздохом выпрямляется и, готовый к конфронтации, упирает ладони в бока. — Почему? — Я не ношу открытую одежду, — озвучивает свои принципы второй. — Здесь другой климат, — объясняют пока спокойно, размеренно, с закрытыми ради лучшей выдержки глазами. — Ты схватишь солнечный удар в джинсах и своей кофте, повсюду будет песок, а из-за пота всё намокнет и станет тяжелее. Логичные доводы не умаляют инфантильного упрямства, а только вынуждают перейти в более серьёзную оборону — взирать теперь исподлобья, пригнувшись к земле для устойчивости перед весомыми аргументами не в свою пользу. — Ты прекрасно осведомлён о чувствительности и бледности моей кожи, — бурчит недовольно Рюдзаки. — Я моментально обгорю. — Намажу тебя солнцезащитным кремом, чтобы этого не произошло, — Лайт плавно кивает со скучающим выражением. — Это не поможет. — Если бы он был пятьдесят, то да, навряд ли помог бы, но я купил те, что SPF 100. К тому же, здесь высокая влажность, из-за чего вероятность получить ожоги при загаре в принципе значительно ниже. — Мне будет в этом некомфортно. — В чемодане только то, что ты уже надевал и не жаловался. Всевозможные варианты избежать участи позабыть о родном комплекте одежды умело отбиты, а что делать дальше — не ясно. Не без гортанного рыка досады Рюдзаки чуть отворачивается, сварливо бурча сквозь зубы нечто вроде «потому что мне всë равно, что носить в помещении», но полноценного ответа на эту контратаку не даёт — просто не может придумать очередную причину. — Ну что? — Лайт выжидательно поднимает бровь, пока невольно ощущает себя родителем капризного, пусть и невероятно смышлëного ребёнка. В почти душной тишине бледная ладонь неспешно высовывается из кармана и совсем нехарактерно для смотрящего вниз детектива сконфуженно трëт предплечье. Подсознательно второй понимает, что что-то не так больше прежнего, но ничего конкретного на ум не приходит. Приходится терпеливо ждать, чтобы не спугнуть уже подступающие (судя по подёргиванию кадыка) к чужому языку разъяснения. — В открытой одежде я чувствую себя неловко, — плечи Рюдзаки слегка поникают. — Словно нахожусь под прицелом абсолютно без средств защиты или укрытия неподалёку. Здесь мало людей, но так или иначе они меня видят. Лицо Лайта сводит озадаченность, тогда как голова неверяще дёргается назад. — Подожди, — он даже жмурится на миг. — Ты стесняешься, что другие увидят твои открытые участки тела? — Не в этом дело, — тот поджимает губы. — Я не чувствую себя в безопасности среди незнакомцев, которые гарантированно будут таращиться на меня. Не в том плане, в каком — на тебя. — Рюдзаки, — Лайт тянет с тëплой улыбкой в том числе от комплимента его форме, — это просто люди. Мы их видим первый и последний раз в жизни, что взаимно. Неужели думаешь, будто им действительно будет все две недели нашего отпуска интересна твоя походка, сутулость, внешний вид и повадки? Здесь три ресторана высшей категории при отеле, два бара, пляж с видом на океан открыт до восьми вечера, бассейн — до полуночи, спа, тренажёрный зал, теннисные корты, которые мы видели у входа в лобби. Огромные поля для гольфа неподалёку, в конце концов. Каждый будет занят собой. Едва ли до конца убеждённый в этом Рюдзаки по-прежнему мнётся на месте, хотя предплечье больше не потирает — только сжимает. Последнее, чего хочется — вновь доставлять проблемы, которые даже звучат надуманно, но скручивают нервы в тугие канаты вполне реально. Развязать их духу, конечно, хватает, однако придётся отказаться от уже известного в угоду новому. L никогда не любил перемены. — Попробуй, — Лайт уговаривающе протягивает ему сложенный комплект одежды, который по-колкому недоверчиво осматривают. — Я уверен, что прав: никому не будет до нас дела. При виде стопки под приопущенным носом, последний морщат, губы чуть кривят в неохотном поражении, пока наконец не подцепляют брезгливо рубашку того же фасона, что на другом, только пастельно-голубую, двумя пальцами. — Рассматриваешь её так, словно перед тобой гнилая рыба, — звучит смешливое фырканье. Шорты тотчас раздражённо выхватывают, и Лайт невинно поднимает ладони, мол, — «хорошо, молчу». Впрочем, жест остаётся незамеченным: Рюдзаки намеренно поворачивается к нему спиной, чтобы расстегнуть джинсы, кожа под которыми действительно немного вспрела, в чем никогда не признаются, дабы не давать второму очередной повод возгордиться своей правотой. Разговор об отдаче предпочтений чему-то более... длинному, нежели штанина до колена, даже не заводится: всё равно бесполезно.

━━━━━━━━━━━

— Выпьем чего-нибудь? Рюдзаки недоумëнно глядит на идущего рядом по прибрежной линии Лайта, который игриво щурит глаз из-за солнца справа от них. В руках обоих болтаются снятые почти сразу шлёпанцы, какие вязли в рыхлом, размягчëнным пеной прибоя песке, а отяжелевшие от влаги воздуха волосы ерошит солёный ветер, так и норовя толкнуть пряди в глаза или рот. — Мы ещё не ели, — напоминает он. — Не думаю, что стоит. — Да прекрати, — буквально отмахивается другой со смешком. — У нас отпуск. Ничего страшного, если немного переоценим свои возможности. Можем себе позволить. Простоты подхода не разделяют: идея опьянеть до непотребного состояния в первый же день прилёта не слишком прельщает. Данный исход для одного из них, конечно, с девяноста шестью процентами в принципе произойдёт неизбежно, но на голодный желудок интоксикация овладеет организмом значительно быстрее. «Нет, достаточно, — Рюдзаки одëргивает себя возмущённо. — Осторожность никогда не вредит, но эти две недели нужно попытаться не анализировать всё и вся. Ради Лайта. Иначе испорчу нам путешествие». — Впрочем, ладно, — решительно соглашается он, на что ловит не ожидавший такого напора взгляд. — Давай выпьем. Ты ведь уже совершеннолетний даже по здешним меркам. Сухую шутку оценивают саркастичным посмеиванием. — Можно подумать, до моего двадцати одного я не имел дел с алкоголем. — Лайт хитро усмехается, когда вспоминает, как впервые уговорил второго на бокал вина (которое сам никогда доселе не пробовал) после крайне тяжёлого месяца, полностью забитого сложнейшими расследованиями. Проницательность Рюдзаки помогает моментально визуализировать чужие мечтательные воспоминания, и, стоит этому случиться, желчь сворачивается в желудке от приступа тошноты. — Не напоминай о том дне, пожалуйста, — сипло просит он, борясь с эфемерным позывом рукой у рта. — Извини, но факт, что ты опьянел с полутора бокалов, никогда не покинет мою память, — подтрунивает Лайт беззлобно, пока наблюдает, как брызгами разлетается от слабых пинков тёплый песок. Через пару шагов он останавливается и бодро смотрит на второго. — Ну что, идём в бар? — В таком виде? — Рюдзаки смятенно отстраняет руку и осматривает поочерёдно отрываемые от земли ноги с налипшими по щиколотку белëсыми крупицами. — У бассейна есть установки с кранами, — юноша с прищуром указывает вдаль, туда, откуда они начали обход серповидного пляжа. — Там и очистимся. — Мы прошли так много... — тихий голос шелестит изумлением. Ухмыляющийся Лайт самодовольно кивает. — И ни один человек даже в самом начале берега не дырявил тебя и твою одежду глазами. Как если бы только проснулся, Рюдзаки, пропустив колкость мимо ушей, заворожëнно осматривается вокруг с приоткрытыми губами и часто моргает. На протяжении почти всего пути от обустроенной шезлонгами гавани слева произрастают немного редкие кустарники с сочно-зелëными листьями, сияющими на свету; их укрывают зубчатые тени высоко растущих под наклоном пальм, а те в свою очередь кое-где природно ограждены массивными кусками горных пород, вымытых на сушу после очередного извержения вулкана сотни лет назад. Наперебой с шумом волн чирикают и хрипло гогочут незримые в растительности птицы наверняка ярких окрасов — иначе прятаться среди малиновых, белых и жёлтых цветов не удастся. Над рябящей дорожкой солнца на прозрачно-бирюзового цвета водной глади хищно кружат всего три чайки, перекрикиваясь о чëм-то важном, но никак не ныряя за рыбой, какую вполне могли обнаружить первыми дельфины. Черепахи тоже способны распугать косяки — продавленные панцирем и ластами следы на песке ползут прямо к океану, где последний их слизывает солью подчистую. Жизнь здесь кипит в самом размеренном, по-первобытному умиротворëнном значении слова. Остров — царство покоя, какой прибывшие на него люди не в силах нарушить — только впиться в землю зубочистками, тонкими и жалкими, не способными повлиять хоть на что-то, исказить, опошлить. И ощущение собственной незначительности впервые обволакивает, погружает скованное большую часть жизни в одной ссутуленной позе тело в густую, точно карамель, безмятежность. — Здесь действительно красиво, — тянет с приподнятыми уголками губ Рюдзаки так устало, почти печально, ведь даже не знал, насколько многое упускал из виду, заперев разум за рамки монитора ноутбука, а себя самого — в четырëх стенах. Лайт же любуется абсолютно другим, дышит полной грудью, не моргает, хотя приятная резь у солнечного сплетения нагоняет влагу в уголки глаз. Контуры чужого худощавого тела выделяются чётче, так как лёгкая ткань рубашки и шорт облепляют изгибы под дуновениями тёплого ветра, ещё более бледная от солнцезащитного крема кожа слегка блестит из-за пота, а ноги словно бы чуть более выпрямлены не то с непривычки хождения по такой неустойчивой поверхности, не то из-за наконец-то спавшего с уже почти не закрученных вперëд плеч груза ответственности жизни там, за пределами острова. — Да, ты прав, — произносит он едва слышно. Но его слышат. А как только замечают, куда он смотрит, — мягко улыбаются в ответ. Натянутое, пусть нетуго, напряжение меж ними осыпается трухой окончательно, когда на обратном пути Лайт аккуратно срывает нежно-розовый цветок с усеянного такими дерева близ пальм и, чуть покрутив в пальцах, с весёлым смешком вставляет его Рюдзаки за ухо. Тот, на миг ослепив второго вспышкой бриллианта на кольце, осторожно снимает «подарок», чтобы изучить получше: перетирает гладкий лепесток подушечками, а затем подносит с закрытыми глазами к носу. Пахнет сладковато, ненавязчиво слабо, но вынуждает сердце трепетать. Как и каждый раз при получении таких знаков внимания. По возвращении украшения на место, на губах обоих до сих пор лежит счастливая улыбка.

━━━━━━━━━━━

Всего пара слабоалкогольных коктейлей вскружили голову лучше бутылки дорогого вина на двоих — сказывается климат. Дорога до двухэтажной виллы класса люкс занимает несколько дольше времени из-за темпа ходьбы. Ключ-карты вытесаны из светлого дерева, тогда как интерьер просторных апартаментов — благородно-красного: комод близ входа, раздвижные двери из сразу обозреваемой гостиной в спальню и первой ванной комнаты, изящная, но крепкая ножка торшера позади глубокого, обитого плотной кожей кресла у панорамного окна, подлокотники массивного дивана с дизайнерскими подушками, опора журнального столика из начищенного до скрипа стекла и расположенные на разном уровне полки, где на одинаковом расстоянии друг от друга расставлены небольшие растения, склянки с морскими камнями, резные фигурки застывших в танце женщин и маленькими стопками сложены книги. На бежевых стенах минимум картин, а те, что присутствуют — серия абстракций из чëрных завитков, где три полотна составляют нисходящую волну. Плазменный телевизор напротив достаточно крупный, чтобы устраивать вечера кино для двоих, а скрытый за дверцей одного из шкафов холодильник обладает несколько большей вместительностью специально для этих целей. Вернее, это одна из них — намного разумнее будет хранить в нём заказанные из ресторана при отеле блюда с качественным алкоголем, чтобы насладиться совсем иным вкусом уже известной еды и напитков на одном из плетёных кресел просторной, отделанной кремовым мрамором зоне возле открытого бассейна, прямо позади которого до горизонта простирается океан. Оценить спальню у Рюдзаки не хватает сил — уже то, что двухместная кровать king size располагается в двадцати торопливых шагах по тëплому ламинату от гостиной, радует ноющие от приятной усталости конечности. При падении на пышное одеяло боку нисколько не жёстко и расслабленный вздох сам слетает со слегка пересохших после алкоголя губ. Рассеянный взгляд устремляется вдаль, сквозь окружающие комнату панорамные окна, позволяющие созерцать живописные виды со всех ракурсов. В отличие от здешней, приятно тёплой, благодаря кондиционеру температуры, снаружи воздух всё ещё коптится и навряд ли перестанет до наступления ночи. — Вижу, помогать разбирать чемодан ты не собираешься, — едва ли с настоящим укором хмыкает Лайт, который уже складывает извлекаемые из главного отделения вещи в массивные ящики шкафа-купе. Несмотря на то, что выпивали оба, причëм с одинаковой скоростью и напитки единой крепости, ему лёгкое опьянение приносит только больше энергии, толкая на любые активности, чего не сказать про второго. — Я не силён в этом, — бубнят с кровати разнузданно. — Ты будешь потом злиться за бардак. Тот посмеивается умилëнно, складывая очередную футболку на груди. — Может, просто дело не в моей любви к порядку? Чуть затуманенные глаза задумчиво переползают на освещённый скрытыми под выступами диодами потолок, подушечка пальца слабо прикусывается. Возможно и так, но смысла тратить столько времени на игру в конструктор с одеждой попросту никак не удаётся найти, если только не проскакать по цепочке «выглаженная одежда — хорошо выглядишь в глазах других — можешь более просто вызвать симпатию». Разумеется, никакого интереса в том никогда не было. После заполнения вешалок с ящиками, Лайт уверенно направляется к левой тумбочке, в какой, присев на корточки, начинает невозмутимо расставлять смазки с различными вкусами. Из любопытства Рюдзаки задирает голову, чтобы увидеть источник лёгкого стука пластика о дерево. — Ты действительно взял их? — Он оторопело приподнимается сперва на локтях, затем на прямых руках, отчего за ухом цветок чуть кренится вниз. — Конечно, — беспечно кивает тот, когда ставит ещё одну внутрь. — Такие мы ещё не пробовали, а эти две недели — идеальный шанс. Даже можем их по второму кругу использовать. С постели раздаётся оценивающее мычание вкупе со шкрябаньем затылка. Идея хорошая, однако кое-что стоит уточнить. — Сколько всего тюбиков? — Десять. — Десять? — переспрашивает поражëнно распахнувший прежде сонливые глаза Рюдзаки. — Лайт, я бы хотел, чтобы мы оба могли ходить хотя бы шесть дней отпуска. От почти беспокойного тона желание второго подшутить разгорается, будто по чирканью спички. — Значит, остальные восемь полностью забиты. Я понял. На него воззираются сначала скептично, затем, лишь на мгновение, — возмущённо. Однако заместо ожидаемых изворачиваний или отказов, с растягиваемых в кривую, азартную ухмылку губ падает: — Не обольщайся. Лайт поворачивается к кровати с изогнутой в недоумении бровью, при виде чего Рюдзаки бархатным, низким голосом предостерегает: — Не я один буду занимать ведомую роль. — О, поверь, — тот с хитрой ухмылкой и прищуром выпрямляется, — я рассчитываю именно на это. Незаметно для разума, но слишком явно для чужого пристального внимания Рюдзаки облизывает губы кончиком языка, намеренно сохраняя зрительный контакт. Он больше чувствует, нежели видит, как учащается чужое дыхание, как движется кадык при машинальном сглатывании и как каждая клетка подтянутого тела, к которому хочется прикоснуться (но пока удаётся лишь скомкать одеяло), постепенно наливается жаром. Цепкость пальцев отмечают удовлетворённым, по-колкому одобряющим хмыканьем, с каким изучающе наклоняют голову, бесстыдно щупая взглядом отвечающего тем же партнёра. — Ты сильно устал? — уточняет Лайт более томным, заискивающим голосом. — Не буду врать, я утомлëн, — произносит с той же громкостью Рюдзаки, плавно перетекая в стойку на четвереньках без отвода глаз. — Однако всё ещё гожусь на что-то. — В таком случае, — кровать проминается под весом колена и левой руки, тогда как правой невесомо проводят по линии челюсти партнёра, вынуждая того бессознательно вытянуть шею навстречу, — нам стоит принять душ. Последние слова произнесены почти шёпотом, густым и обволакивающим, от которого в паху начинает нарастать натяжение, а во рту стремительно пересыхает. Вблизи аромата знакомого парфюма Рюдзаки дышит учащëннее, загипнотизированный всполохами игривых искр на прикрытых ресницами радужках напротив, чей цвет лишь на миг отливает знакомым алым. О, ему известно, что их ждёт ближайшие полчаса минимум... — Стало быть, идём вместе? — он сокращает расстояние меж их лицами до критического, чего только и добиваются. В груди вибрирует досадливый стон, когда подëрнутые мягкой усмешкой губы дразняще отдаляются, будто бы лакомство на верёвочке, за каким ты жадно последуешь. Тëплое дыхание ласкает кожу скулы, затем уха, и Рюдзаки в томной нежности чуть поворачивает голову вслед за движением чужой, лишь бы быть ближе. К виску словно вот-вот прикоснутся кончиком носа — сейчас им поводят, чтобы уловить ноты клубничного шампуня под шлейфом соли и солнца. — Если пойдем вдвоём, до кровати точно не дойдём, Лоулайт, — дразняще растягивает слова Лайт, внимательно наблюдая за реакцией и всем естеством впитывая усилившийся жар всё больше поддающегося навстречу тела. — Поэтому... — он оставляет мучительно медленный, целомудренный поцелуй в уголке сразу приоткрывшегося рта, с какого слетает отрывистый выдох, тогда как прикрытые веки трепетно подрагивают, — ...иди первый. — Цветок осторожно вытаскивают, так как хотят сберечь от участи быть прибитым струями воды к кафелю. — Всё необходимое — в верхнем отделении чемодана, я принесу. Вопреки наливаемых тяжестью предвкушения конечностей, Рюдзаки решительно стаскивает себя с постели и шаткой от ещё не выветрившегося опьянения походкой бредёт во вторую ванную комнату, смежную со спальней. Затëкшие от долгой недвижимости мышцы щекотливо прошивают иголки, раскалённые и безустанные на почве неуëмного желания как можно скорее вернуться на простыни, где долго, без устали принимать всё уготовленное, отдавая то же в равной степени самоотдачи. Отпустить этот день хочется как можно скорее, ведь до наступления зари всё время ночи полностью в их распоряжении, чего не было в таком количестве довольно давно. — Лайт, — Рюдзаки замирает в проходе с рукой на косяке, но не оборачивается к вальяжно устроившемуся на боку поперёк кровати юноше, — сегодня можешь не использовать ничего из содержимого в сумке. В хищном довольствовании от услышанного тот с лукавой усмешкой плавно опускает подпираемую кулаком голову, чтобы ещё более жадно воззриться на исчезающую за дверью фигуру. «Сегодня я весь твой» — именно так интерпретирует услышанное гудящий, словно под током, разум.