За солью волн

Время летит незаметно, когда секунды забиты делами, тогда как дни тянутся вдвое дольше из-за наслаивания, смешивания серых красок одного с такими же у другого. В таком балансе Рюдзаки пребывает всю жизнь, где ведущее место занимает не досуг, а изнуряющая не разум, но тело работа. Подспорья для меланхолии или претенциозных размышлений о рабском, вынужденном повторении одного и того же сценария из года в год никогда не было — его полностью всё устраивало с малых лет. И только сейчас, в ранний вечер десятого дня на Ланаи, внутри начинает пульсировать коликами изумление, как если бы разум наконец встряхнули и вынули из банки. «Прошла уже половина отпуска, — по-пустому ошарашенный взгляд влачится перед босыми ногами, какие неспешно ступают по теплому, плотному песку близ прибоя. — Я даже не заметил, как быстро это случилось». — В чём дело? Рюдзаки выскальзывает из заранее ностальгических размышлений и сначала недоумённо смотрит на неспешно идущего рядом, со стороны океана, Лайта. Выражение точёного лица благостное, освещаемое сползающим за поросшие растительностью скалы солнцем, но также внимательное, искреннее; белая рубашка на голое, влажное после купания тело и бежевые шорты контрастируют на умеренно загорелой, поблёскивающей на свету коже, тогда как в руке болтаются солнцезащитные очки, небрежно удерживаемые за одну дужку и используемые отчего-то крайне редко. «Почти как в первый день», — Рюдзаки чуть грустно приподнимает уголки губ. — Не думал, что не захочу покидать это место, — признаётся он честно, снова опуская непросушенную от соли голову. — Дни пролетели чересчур быстро. — О, значит, тебе всё же нравится отдыхать? — с ехидным прищуром приподнимает бровь Лайт. — А я думал, ты копишь все претензии насчёт отсутствия у тебя ноутбука, которых уже столько, что ты вдохнуть толком не можешь, чтобы озвучить. Тот скептично фыркает и урывками поводит плечами, на миг выглядя действительно недовольно, чем провоцирует весёлый смех. — Поначалу так и было, не буду спорить. Однако ты... не давал мне заскучать. — Безусловно, — с самодовольной улыбкой приподнимает подбородок Лайт. — На то и был расчёт. Кстати, — он перехватывает чужой взгляд, чтобы увидеть реакцию на дальнейшее лично, — обратно можем полететь частным рейсом. Думаю, так будет лучше. — Да, — начинает моментально кивать Рюдзаки с большими от облегчения глазами. — Спасибо большое, что не станешь принуждать меня к тому ужасу вновь. — Не драматизируй, — Лайт ласково приобнимает его за талию с целью доказать несерьёзность подтруниваний. — Зато — новые впечатления. — Повторять их не хочется. Никогда. — Я понял тебя, не беспокойся, — сквозь смешок тот целует его в спутанную волнами макушку, а в ответ сразу слышит удовлетворённые звуки. — Там я хотя бы смогу сфокусироваться на деле, — продолжает не то жаловаться, не то слегка досадливо укорять Рюдзаки. После такого неверяще хмыкают и уверенно качают головой. — Нет, если ты думаешь, что при посадке на борт сразу возьмёшь ноутбук, а вместе с ним — минимум четыре дела за раз, то я тебя разочарую. — Лайт... — Нельзя после отпуска сразу нырять в работу с головой, — поучительным тоном проговаривает Лайт. — Иначе от него не будет проку: организм за секунды погрузится в прежний стресс, и твой хронический недосып вернётся быстрее желаемого. — Я могу взять небольшое дело, — подыскивает варианты Рюдзаки. — Что-то связанное с нелегальной торговлей оружия бедным странам или смертями в лесах Индии. — Нет. — Есть возможность поделить поиск информации пополам. — Эл... — Ладно. Ничуть не обиженный откровенным запретом взор задумчиво обращается в даль, к небольшим скалам в конце линии густых, по сухому шелестящих зарослей пальм и цветочных деревьев, сползает вниз по случайному стволу со спиралевидной корой, чьё основание облепляет песок, после чего бессмысленно блуждает по берегу. Не то чтобы жажда изучать эпикризы и фотоотчёты с изображениями изувеченных тел распирает до боли в диафрагме и ломоте в отвыкших от неумолимого темпа печати пальцах, однако вьющаяся в жилах небольшим торнадо энергия требует выхода (или хотя бы небольшого раскручивания этих взвивающихся ввысь спиралей). Физический досуг, бесспорно, буквально прижигает белым пятном любые кипящие в подкорке мысли, как электролампа — мотыльков, но замалчивание и заглушение позывов выплеснуть потенциал анализа всего вокруг рано или поздно накатывает с ещё бо́льшей интенсивностью. Очередная волна оставляет после себя пузырящиеся разводы пены на берегу без подношений в виде кораллов или ракушек. Через несколько шагов, примерно в двух метрах от них, Рюдзаки, поначалу смутившись, замечает нечто странное. В одном небольшом кругляшке, диаметром несколько десятков сантиметров, песок вибрирует из-под низа и идёт лёгкой рябью. Словно... — Что это? — Он крадучись подбирается ближе, с любопытством вытягивая шею и по привычке наклоняя голову вбок. Лайт негодующе хмурится, но, когда засекает предмет чужого интереса, заинтригованно приподнимает бровь и идёт следом, прямо к куску окатившей щиколотки волны. Её отползание утягивает за собой верхний слой песка и подозрения в ошибочности увиденного: всё ещё вибрирует. Действительно не почудилось. Когда Рюдзаки, любопытно нависший над необычным участком с пальцем у рта, уже хочет было потянуться к неясному пока явлению у босых ступней, Лайт прищуривается и наклоняется поближе. Дужкой очков он пару раз безрезультатно вспахивает песок, пока вдруг не подцепляет маленького сероватого краба. — Ого, — Лайт посмеивается от неожиданности, озорно следя, как тот, потревоженный, в панике бежит бочком к встречающей его океанической пене, где безвозвратно исчезает. — Думаю, здесь таких ещё много, — взвешенно проговаривает Рюдзаки сквозь полуулыбку. — Хорошо, что ты не ткнул в него пальцем, — фыркает Лайт, выпрямляясь. — Верно. Было бы весьма... Неприятно. Несмотря на размеры, эволюция наделила крабов крепкими клешнями без учёта размеров различных видов. — Да, теперь главное не наступить на одного такого. — Лайт хитро усмехается и, глядя на всё ещё поглаживающего губу Рюдзаки, кивает вдаль. — Пойдём поищем ещё? Бессмысленное занятие. Бесполезное и непосредственное настолько, что за рёбрами невольно свербит оттого, насколько сюрреалистично всё звучит. Именно то, что нужно. — Конечно, — бесцветные ранее, а теперь порозовевшие от лёгкого загара, как вся остальная кожа, губы плавно изгибаются в спокойной улыбке. Искра лукавой насмешки в серых на солнце глазах вдруг отблёскивает синевой. — Но не увлекайся. Тебя слишком воодушевляет идея беспокоить бедных крабов. — Да брось, — в ответ слышен искренний весёлый смех. — Я же не предлагаю их отлавливать. Впрочем, это и не нужно. — Кивок куда-то за плечо. — Если захотим, закажем себе в коттедж. Или сходим в ресторан сами, так как не уверен, что все блюда возможно доставить в целости или переносить в принципе. Те же десерты, например. Несменная забота о его комфорте и довольстве греет Рюдзаки до обмирания конечностей, будто после качественного массажа. Недалеко от истины, на самом деле: ещё до начала их длительных отношений Лайт с удивительным упорством, но в то же время аккуратностью растирал глазурированное в отстранённость, хладнокровие и свинцовое недоверие нутро настолько выверенными движениями, что оболочка стала истончаться, а затем и вовсе соскабливаться, обнажая беспомощно пульсирующую уязвимость, красноватую и с капиллярами. Вопреки множественным опаскам, отнеслись к ней с самой что ни на есть трепетной осторожностью, до сих пор ни разу намеренно не навредив и не надавив на неё. Такое уважение и обходительность не вписывались в монохромную картину мира L, но острым пиком вонзились в глубоко запрятанное, оберегаемое защитным стеклом, как самый дорогой музейный экспонат, собственное «Я» Лоулайта и давили, давили с расчётом силы и напора, пока наконец не пробили себе путь под оглушительный звон осколков. Тогда не шло речи ни о чём, кроме самоуничижения за проявленную слабость, за то, что посмел поддаться, не пресёк все те подбирания ближе в зачатке, что привело к абсолютной утрате профессионализма в собственных глазах. Сейчас же ничего из вышеперечисленного более не тяжелит разум. Та «ошибка» оказалась самым верным в его жизни решением. — Разумеется, сходим. Ты ведь всё равно заказываешь из ресторана только ужин или дополнение к алкоголю, — монотонно, но с подтоном шутливости подмечает Рюдзаки, периодически с удовольствием подставляя лицо порывам лёгкого бриза. — Что я могу сказать, — Лайт невинно разводит руками, пока второй занят зорким высматриванием любого копошения в песке. — Мы возвращаемся домой только к ночи. В ином случае, я брал бы завтрак и обед тоже. — Бесспорно, — тянет согласно Рюдзаки, пока сканирует чуть ли не каждый кусок пляжа по мере продвижения по нему. Внезапная неровность, скользнувшая из-под откатившейся волны, оказывается моментально замеченной, и бледные пальцы легонько дёргают край короткого рукава чужой рубашки для привлечения внимания. — Смотри, вон там. К абстрактной точке оценивающе присматриваются, а секундой после одобряюще кивают с улыбкой. — Вижу. Идём. — Когда оба почти подходят к убежищу очередного краба, Лайт поворачивает голову к Рюдзаки и игриво предлагает: — Может, хочешь сам его вытащить? — Воздержусь, — лёгкий отказ дрогает от неозвученного смешка, какой сквозит и в упёртом в партнера взгляде. — Если кого и укусят за беспокойство, то лучше тебя. — Как жестоко, — наигранно осуждающе тянет Лайт с чуть помрачневшим лицом, но предвкушающая находку полуулыбка сразу растягивает поджатые губы в момент наклона к вибрирующему кусочку песка и подцепления оного дужкой. На этот раз забавный бег выскочившего на поверхность краба удаётся запечатлеть несколько дольше ввиду отсутствия наплыва воды. Рюдзаки не сдерживает глубокий, грудной смех и смущённо приподнимает плечи от непривычного, щекотливого чувства беззаботности при виде шустрого перебирания тонких ножек. Бархатистый, низкий звук как и всегда вызывает у Лайта неподдельное удовольствие, от какого в груди томно жжёт. Он выпрямляется и с теплотой в глазах просто молча любуется приятным не только для себя моментом. Шум океана позади смягчает угловатые контуры сутулого тела под развевающимися по́лами уже высохшей рубашки и взъерошенные ветерком и купанием лохмы, но звук чужого веселья не перекрывает, а наоборот, подчёркивает, делает единственно различимым. Окутанный подобием неги не только снаружи, благодаря приятной прохладе вечера, но изнутри тоже, Лайт делает шаг вперёд, берёт наконец тёплую ладонь в свою и нежно бодает лбом чужой лоб. Слегка застигнутый врасплох Рюдзаки издаёт якобы удивлённое мычание, но вскоре второй рукой обнимает его за шею и с закрытыми в наслаждении глазами, с улыбкой, отвечает тем же. Он прижимается поближе, безропотно выпрямляя спину, когда на поясницу настойчиво, но вовсе не грубо надавливают, чтобы лица оказались на одном уровне и появилась возможность прижаться друг к другу плотнее. Давняя манипуляция, которую соглашаются выполнять только за награду — удерживать осанку ровной всегда означает определенный уровень дискомфорта. — Иногда меня правда вводит в ступор, насколько безнадёжным романтиком ты бываешь, — чуть громче шепота хмыкает Рюдзаки. — Замолчи, — тот посмеивается и оставляет долгий поцелуй на тут же дёрнувшихся вверх губах. — Не помню, чтобы ты жаловался. — Память тебя не подводит, — шелестит на выдохе признание, с каким снова подаются навстречу с намерением растянуть момент на подольше.

━━━━━━━━━━━

Синеватый сумрак беззвёздного неба бархатистым маревом оседает на накатывающий всё ленивее океан, остужая пыл волн, воздух вокруг и приглушая шорох мирно покачивающейся в тени растительности. Тёплый свет освещает уединённую двухэтажную виллу по периметру панорамных окон и дверей, ведущих к открытому пространству у частного бассейна, подсветка дна которого брезжит более холодным оттенком. Остаткам дневного жара не удаётся рассеяться даже сейчас; влага оседает повсюду грузным одеялом, позволяя ещё какое-то время млеть в неком подобии сауны. В этот раз, как и в предыдущие, Лайт так же не упускает этой возможности: уже чуть дольше часа полулежит на одном из плетёных близ колонны шезлонгов, откуда открывается вид на спокойный океан несколько метров ниже первого этажа и лишённый неровностей рельефа горизонт. Он не созерцает захватывающий покоем дух вид — сосредоточен на внутренних ощущениях, более всеобъемлющих благодаря закрытым в блаженстве глазам. Тогда как белый шум окружения размягчает барабанные перепонки, а густой запах насыщенной свежести заполняет лёгкие до слабого головокружения, робкий бриз щекотливо холодит влажный от испарины торс, не прикрытый абсолютно ничем. Благо, назойливых насекомых в округе замечено до сих пор не было — иначе пришлось бы ради собственного комфорта перестать засиживаться у бассейна допоздна. Вино во вновь взятом со столика полупустом бокале идеальной температуры чуть колеблется в момент несколько разморённого прислонения Лайта обратно к жёсткой спинке. Он делает глоток и дышит полной грудью, в очередной раз хмыкая от замеченной странности, пока наблюдает за побалтываемой в руке почти чёрной жидкостью. Спиртные напитки никогда не вызывали у него восторга, тем более — рвения осушать стакан за стаканом. Однако здесь царствует отличный от привычного климат, при котором добиться серьёзного опьянения действительно сложно. По крайней мере, людям со средней толерантностью к алкоголю. Лайт привычно оглядывается через плечо на достаточно запотевшую раздвижную дверь. Внутри, за ставшей почти матовой от конденсата поверхностью стекла, видны расплывчатые цветные вспышки работающего телевизора и единожды прошедший в сторону спальни силуэт. Смешок, с каким он, качая головой, принимает прежнее расслабленное положение и кладёт одну ногу на другую, вырывается сам по себе. Внезапно появившееся чужое пристрастие к прохладе вкупе с, соответственно, запиранием себя в пусть более чем четырёх стенах, кажется невероятной нелепостью. Какой прок от лишения себя шанса понежиться в даже если и душноватой, но щадящей жаре, когда возможность такого времяпрепровождения весьма ограничена, а кондиционер у них есть и дома? «В любом случае, выволакивать насильно я его не собираюсь», — Лайт с усмешкой делает ещё глоток, перекатывая терпкий вкус на языке после. При опустении бокала он задумчиво сводит брови, размышляя, стоит ли выпить ещё. Усталости практически нет, в сон тоже не клонит, да и, скорее всего, не его одного. А значит, ни единого препятствия для продолжения гедонистического акта нет. Лёгкий удар горлышка бутылки о край бокала бренчит одновременно с тихим звуком раздвижной двери позади слева. Уже возвращая вино на столик, Лайт вопросительно косится в ту сторону, но сразу встречается с трусящим ближе в лёгкой футболке и шортах Рюдзаки взглядами. — А, решил всё-таки выбраться наружу? — ехидную ухмылку скрывают за бокалом, прежде чем снова отвернуться к океану. — Подумал, тебе может быть здесь одиноко, — невозмутимо пожимает плечами второй, почти неловко останавливаясь рядом с шезлонгом. Лайт вздыхает и притворно закатывает глаза. — Ты прекрасно знаешь, что мне всегда одиноко, если я нахожусь среди кого-угодно, помимо тебя. Но здесь всё не так плохо. — Услышав тихое хмыканье, он привстаёт и заранее тянется к бутылке. — Выпьешь? На плещущееся в стекле вино Рюдзаки посматривает с явным недоверием, припоминая все предыдущие опыты. Возможно, дело действительно в недостатке практики, поэтому чем дольше откладывать, тем позднее удастся не пьянеть с двух бокалов? — Если только глоток, — лодыжку в сомнениях почёсывают босой ступнёй, с теми же чувствами принимая бокал, на дно которого заглядывают хмуро. — Не хочется снова чувствовать себя неважно по утру. — В этот раз просто выпьешь воды после, как и положено. — Вернув всё на места, Лайт недоумённо оглядывает другого. — Ты чего стоишь? Ложись. — Я достаточно полежал на пляже, — отказывается тот просто. Под беспечное «Как знаешь» они чокаются и он делает мелкий глоток, чуть кривясь от горечи после. — Это ты будто никак не можешь насладиться горизонтальным положением. — Вообще-то, — возражают сквозь умилённое посмеивание, — это часть любого отпуска. Ну, знаешь... — небрежное покручивание кистью, будто в поиске подходящего слова, — ...у обычных людей. Дай побыть таким хоть немного. Развязная игривость в жестикуляции и хитром голосе отзывается в груди Рюдзаки колким весельем, и он, прикрывая глаза, расплывается в многозначительной улыбке. Шезлонг крадучись обходят за пару бесшумных шагов, оказываясь прямо позади несведущего о том Лайта. — Если тебе никак не удаётся расслабиться... — Тёплые ладони неспешно ложатся на голые, чуть липкие плечи, чтобы со знанием дела начать массировать под тихий стон удовольствия. Свет от диода над входом заслоняют при наклоне ближе, и низкий, бархатистый голос вскоре вибрирует прямо у уха, колебля едва ли уложенные волосы у виска и опаляя оный тёплым дыханием. — ...может, я смогу помочь? — О, — Лайт, ухмыляясь азартно, чуть поворачивает голову, чтобы с вызовом воззреть на второго из-под ресниц и протянуть соблазнительно: — Даже не сомневаюсь, Лоулайт. Их лица максимально близко, настолько, что Рюдзаки слышит уже чуть участившееся дыхание даже сквозь собственное, зажимаемое в ноющей под набатом сердца грудной клетке. Он привык хоть как-то отсрочивать неизбежное для пущей сласти, в какой предпочитает захлёбываться постепенно, также не оставляя партнёру иного выхода. Очередное поддразнивание — выпрашивающее приоткрытие рта с небольшим изломом бровей и приподнятие подбородка навстречу, — и горло забивается стоном. Без дальнейших отлагательств Рюдзаки жадно, пылко накрывает мягкие губы своими, а мышцы трапеции ненароком стискивает под протяжное мычание в ответ. Чуть не разбивая впопыхах отставленный не глядя бокал, Лайт неудобно скручивается корпусом, чтобы положить ладонь на оттенённую возбуждением щёку, нежную и тёплую. Он охотно позволяет умелому языку юркнуть внутрь, скользить по его собственному, оплетать и влажно тереться под звуки причмокиваний и приглушённых постанываний в унисон. Снова и снова сталкиваясь бесстыдно открытым ртом с чужим таким же то с одним наклоном головы, то с другим, они целуются так, словно хотят откусить друг от друга кусок, никак не способные утолить голод. Утрачивая выдержку по капле с каждым новым обхватыванием верхней губы партнёра, Рюдзаки переползает ладонями на шею в машинальной попытке обнять, шумно дышит через нос, пока усиленно жмурится от пробирающих электричеством тело эмоций. Хочется прильнуть ближе, теснее, завладеть каждой крупицей более податливого, благодаря алкоголю, внимания, сжать его, позволяя лишь трепыхаться, но не ускользнуть. За сомкнутыми веками вырисовываются смазанные, сливающиеся воедино образы, какие дурманят расстроенный в дребезги разум, пузырящийся и раскалённый. Он продолжает напирать под подбадривающие поглаживания скулы большим пальцем вкупе с тихими вздохами меж пылкими, мокрыми поцелуями. Из-за неестественной позы Лайт морщится в своём упорстве не шевелиться; опорная рука затекает, его начинает потряхивать от напряжения, а мышцы у основания шеи снова деревенеют, приятно надуваясь под чуть вспотевшими ладонями. Он начинает отвечать на поцелуй агрессивнее, отчаяннее из-за трудностей работы лёгких в таком положении, словно борясь с задохнувшимся на миг от напора Рюдзаки за кислород, либо же требуя не мучить прелюдиями дольше. — Лайт... — у того ещё сильнее кружится голова, пальцы подрагивают от возбуждения, меж лопаток под футболкой и внизу живота печёт все интенсивнее, а задняя стенка гортани першит от естественной жажды, вопреки отказу от контроля за слюноотделением. Почти бессознательно бледная рука едва ли угрожающе переползает на дрогнувший кадык и в момент непредсказуемо глубокого, жалящего поцелуя резко сжимает, чтобы выдавить кашляющий, бесстыдный стон себе в рот. Лайт инстинктивно дёргается назад, сдавленно проскулив что-то с уязвлённым выражением пылающего от возбуждения лица. Рюдзаки приоткрывает замыленные вожделением глаза и вдруг отстраняется, шумно пыхтя через разинутый рот, пока оценивает состояние, до которого довёл второго. От вида Лайта вполоборота, надсадно дышащего тем же образом и почти оскорблённо таким обращением воззревающего из-под растрёпанной чёлки блестящими от наваждения глазами, желание в паху натягивается до невозможного крепко, твердеет и давит на ткань нижнего белья, пульсируя в такт заходящемуся в ушах сердцу. Да, сегодня именно тот редкий день, и Рюдзаки выцедит из дальнейшего всё удовольствие без остатка, грубо и алчно, как умеет и как хочет. Ещё два быстрых, почти детских поцелуя куда-то в уголок губ, после чего он резво отступает назад, стоя так, словно готовится не то к броску, не то рвануть прочь, что есть мо́чи: пригнувшись, напружинив мышцы голых ног и пристально смотря исподлобья. — В спальню, — кратко командует он, по привычке утирая тыльной стороной ладони излишки слюны с подбородка без отвода немигающих глаз. Протестовать Лайт даже не думает: криво ухмыляется и торопится встать с шезлонга, откуда вслед за уже семенящим к кровати партнёром заскакивает в дом, задвигая за собой дверь. Контраст между ласково томящей духотой снаружи и умеренной прохладой внутри полосует взмокшую кожу мурашками от шеи до вмиг напрягшихся икр, при каждом шаге всё менее подвижных. В по-уютному приглушённом освещении его поджидают уже с порога у второй половины постели, ведь до неё можно дойти по прямой без лишнего дискомфорта и траты времени, что сейчас — главное. Рюдзаки несдержанно покачивается из стороны в сторону, будто под какой-то неслышимый ритм, но пригнутая голова по-прежнему недвижима, как и лицо с вычерно-оттенёнными из-за верхнего и заднего источников света нижними веками и участками под носом, нижней губой и ярёмной впадиной. Ненароком Лайт сравнивает его с котом: именно так, волнообразно раскачивая бёдрами и хвостом, ведут себя те в готовности броситься на мышь, игрушечную или нет. Зрачки расширены точно так же, поэтому сходство скорее забавляет, нежели пугает. Стоит только оказаться рядом, как на лицо чувственно, в противовес прежней страстности, ложатся изящные ладони, а в губы требовательно впиваются, прильнув всем подрагивающим изнутри телом. Лайт инстинктивно обнимает худую талию для удержания выбитой наскоком опоры, притягивает ближе и тотчас разрывает поцелуй для рваного вдоха, когда Рюдзаки толкается своими бёдрами в его и начинает бессовестно тереться уже явной эрекцией. — Не отстраняйся, — полутребует-полупросит тот хрипло, начав давить рукой на затылок с целью предупредить уклонение. — Не сейчас... Лайт жмурится и шипит сквозь зубы от недостаточной, жестковатой для чувствительной кожи стимуляции, ради которой ритмично подкручивает таз навстречу. Рюдзаки опускает подбородок ему на плечо, продолжая самозабвенно перебирать пряди, и время от времени проходится по губам кончиком языка, чувствуя, как в низу живота сладко ноет. — Рюдзаки... — сводимые спазмом пальцы до побеления у начала ногтей комкают футболку на в данный момент вынужденно более прямой спине, колени так жалко слабеют, грозясь подкоситься каждый раз при нажиме бедром на уже горячую головку, а в висках эхом воет чужая, свистящая на выдохах нужда. Одежда уже явно лишняя, только мешает и раздражает. — Хах, решил сначала подразнить меня? — задыхаясь посмеивается Лайт, бросая на второго лукавый взгляд из-под ресниц, но тут же сменяет надменное выражение лица на удивлённо-жалобное, тихо вскрикнув и уронив голову, когда в пах снова резко вжимаются. — М-м-м... — Рюдзаки сотрясает волна дрожи, волосы на загривке встают дыбом от всего — пока что — одного такого звука. В порыве распробовать его в загустевшем воздухе он снова облизывает чуть пересохшие губы, пристально наблюдая за поразительным преображением перед собой. Ему известна эта игра в святую невинность, в робость, даже в неуверенность, какую ведут без особых усилий или ужимок. Не потому, что привыкли, а потому что возбуждаются сами. Одна из ипостасей Лайта, забавная, но в одночасье будоражащая и потрошащая нервы до одурения. Именно такую маску тот носил добрую часть их знакомства. Именно она оказалась ближе к истинной личине, какую неведомо для самого себя он отдал на исследование и теперь взвывает от исступления, когда ту ощупывают, оглаживают, лелеют и подчиняют на равных условиях: жёстко, но заботливо. Рюдзаки чуть скалится от натуги, когда импульсивно берётся за чужие бёдра, не позволяя отстраниться, и, продолжая медленно, с напором тереться о скулящего сквозь закушенную губу Лайта, тянет не моргая, низко и убеждённо: — Тебе нравится это. Всегда нравилось. С самой первой нашей встречи. — Он приближается к слегка покрасневшему уху, отчего другой вздрагивает, после чего с триумфальной улыбкой проговаривает: — Меня до сих пор поражает это в тебе. Ты так долго думал лишь обо мне, о победе надо мной, но на самом деле никогда не был против, чтобы именно я взял контроль, не так ли? — Большие пальцы проскальзывают под резинку сразу шорт и боксеров по бокам, мучительно медленно тянут вниз, чуть царапая вдавливаемыми в напрягшиеся мышцы ног ногтями, на что эрекция напротив его едва дёргается от шанса наконец обнажиться. — Я не... — Горячий язык дразняще обводит ушную раковину Лайта по контуру, чем обращает уже выскользнувшие было слова в бессвязный стон. Нижнее бельё намокает у головки, неприятно облепляет её, холодит на каждой фрикции. И на этом выдержка лопается. Он с несдержанным рыком толкается навстречу чужим бёдрам, на секунды выводя охнувшего от неожиданности Рюдзаки из равновесия, а жаркие ладони стремительно проскальзывают сразу под слой нижней одежды и крепко сжимают мягкие ягодицы, всегда достаточно чувствительные к любым ласкам. — Л-лайт! — рвано выдохнув с широко распахнутыми глазами и едва не запнувшись о собственную ногу из-за на миг угасшего зрения, тот по привычке одним скорым движением обнимает его за шею с одной ладонью на уже чуть взмокшем затылке, словно страшась отпустить. Почти сразу в размякший разум возвращается подобие ясности; Рюдзаки неудовлетворённо прикрывает глаза и в порыве отомстить за небывалую сейчас наглость немедля прикусывает сладковатую кожу близ учащённо пульсирующей сонной артерии. Лайт чуть вскрикивает, моментально осознавая ошибку и перемещая ладони под футболку, чтобы огладить чуть вспотевшую спину. Надсадно дыша, будто в горячке, он покорно запрокидывает оттягиваемую за волосы голову, обнажая беззащитную шею для новых, жалящих, мокрых ласк, от каких вновь и вновь с приоткрытых губ срываются отрывистые постанывания. Это лишь подспорье, толика того, к чему следует подготовиться, и ради чего он без обиняков сдаёт позиции, проиграв, но в то же время выиграв. — Нечестно, — едва ли искренне жалуется куда-то вверх Лайт стёртым голосом, на что Рюдзаки гортанно посмеивается ему в шею. — Я лишь ответил тем же. К тому же, не помню, чтобы у нас были правила. С видом высокого потолка нетрезвое во всех аспектах восприятие схлопывается пёстрой бурей разноцветных мошек и восходящей волной мурашек. Достаточно пары секунд, чтобы сказанное возымело иной смысл и оказалось обращено в свою пользу. «Раз правил нет...» — Лайт расплывается в хитрой полуухмылке, после чего нарочито неторопливо выскальзывает ладонями из-под чужой одежды под негодующее, даже чуть разочарованное гудение где-то у линии челюсти. Он неожиданно настойчиво отстраняется, затем под взгляд совсем растерявшегося Рюдзаки на ходу стягивает с себя шорты сразу с боксерами, грациозно взбирается на туго скрипнувшую под весом колен кровать и, опустив грудь на покрывало, а ноги расставив пошире, с призывной насмешливостью оглядывается на ошарашенного представшим зрелищем партнёра через плечо. — «...Значит, это моё поле боя». Вот что действительно нечестно. В два шага Рюдзаки, раздражённо-обессиленно сжав кулаки и губы, срывает с себя одежду, достигает кровати и тут же хватает другого за бёдра так сильно, что кожа под пальцами белеет. В наигранном недовольстве тот шипит сквозь зубы, тотчас сжимая простынь перед лицом, чтоб в топорщащихся складках скрыть от партнëра пьяную ухмылку предвкушения. Когда сглатывает, чувствует, как чужие бёдра инстинктивно делают небольшой толчок от необходимости слиться воедино, для чего преэякулята на нижнее бельё выделяется всё больше. Боже, Рюдзаки не умеет сдерживаться, когда Лайт предлагает себя так нагло, ведёт себя так обманчиво. — Осторожнее, — Лайт скулит сардонически-невинно с жалобно изломанными бровями понемногу оттягивающему, затем отпускающему его ягодицы Рюдзаки, которого словно вытянули из бани: лицо раскраснелось, волосы липнут ко лбу и вискам, дыхание через нос шумное, надсадное. — О, вот как? Он не успевает моргнуть, как его резко вдавливают щекой глубже в матрас и плотно вжимаются сзади, к основанию ноги. Лайт встревоженно охает от твёрдости близ уязвимого места, тогда как над ним грузно нависают, щекоча скулу короткими вздохами. — Ты ведь скоро будешь просить о другом, — Рюдзаки предупреждающе поталкивается бёдрами под почти плаксивое мычание снизу. Без отголосков смущения Лайт начинает плавно качать тазом, на миллиметры сдвигая тонкую кожицу вверх-вниз, создавая трение и массируя слабо выступающие вены пульсирующей эрекции покатой ягодицей. Собственная набухшая головка с каплей преэякулята мизерными подëргиваниями касается поджатых в напряжении мышц пресса в поисках контакта, и каждый раз нужда в большем упругим угрëм шевелится в низу живота. Прикрытые глаза закатываются от испытываемого удовольствия, томления, жажды; он тяжело кряхтит, иногда сглатывает, стараясь прижаться к чужому паху теснее, толкнуться в воздух менее конвульсивно, но раз за разом терпит крах. Сдерживая за зубами стоны от невероятно пошлой картины под собой, Рюдзаки с лëгким оскалом напоследок стискивает мягкие волосы почти грубо, а затем рывком выпрямляется. С максимальной сосредоточенностью в прикрытых глазах он раздвигает для себя ягодицы и идеально прислоняется крепкой длиной меж ними. Его плывущий взгляд въедливо следит за медленным трением всей длины, тогда как под шумное дыхание обоих на копчик при особо сильном вжатии основанием срываются несколько густых, горячих капель. — Рюдзаки... — шелестит Лайт просяще, но тут же задыхается от впившихся в кожу ногтей. Рюдзаки жмётся плотнее, более остервенело, почти злобно, словно безмолвно приказывает молчать. Сейчас контроль принадлежит ему на девяносто девять процентов, но этот чёртов последний... Решает абсолютно всё. То, как всего один человек способен каждый раз брать его в оборот, пробирает до трещащих нервов, вызывает возмущение с примесью наэлектризованного восхищения, от какого в горле встаёт ком отнюдь не обиды. Очередной вызов «Кто ведёт игру?», какой всегда принимают без единых сомнений, каждый раз — с заявкой на победу. Почти без покидания места Рюдзаки умудряется, оперевшись рукой о кровать, дотянуться до тумбочки у своей половины и наобум ухватить ближайший тюбик. Лайт нетерпеливо переминается на месте, пошире расставляя колени для полного доступа к себе. Он рвано посмеивается при виде оранжевой упаковки, из какой на пальцы уже выдавливают обильное количество смазки. — Что это, «апельсин»? С таким запахом я у тебя ассоции- ах! И без того неровное дыхание сбивается, ведь его жёстко вжимают в кровать ладонью меж лопаток, а затем вновь нависают сверху. — «Манго». — Прикосновение тёплых подушечек к беззащитно нежному месту пускает волну мурашек по позвоночнику; пальцы тщательно размазывают чуть прохладный гель вокруг, после чего несколько раз надавливают в призыве приготовиться. — Я взял первый попавшийся. Пахнет весьма сладко. Тебе не нравится? — тягучий голос откуда-то сверху вызывает тёмные пятна перед прикрытыми глазами, устремлëнными в случайную точку стены напротив. — Вовсе не- м-м! — Лайт резко поджимается от неожиданного проскальзывания двух первых фаланг внутрь и возмущённо ощеривается. — Дай мне договорить! — Прости, — посмеивается умилëнный детской вспышкой злости Рюдзаки, сфокусированный лишь на аккуратности подготовки. — Но я думал, мы здесь не для разговоров. Тот недовольно бурчит что-то неразборчивое, понемногу подуспокаиваясь с каждым новым движением пальцев. Уже с закрытыми глазами Лайт вновь обращается к внутренним ощущениям, к тому, как смазка с согревающим эффектом покалывает склизким жаром, в каком движутся почти свободно, размеренно, раздвигая эластичные стенки всё дальше. Отрывистое дыхание слетает с приоткрытого рта всё чаще, и пересыхающие губы наспех облизывают. Узел в паху затягивается, ощущение, будто его варят заживо; нужный ритм подобран безошибочно, так, чтобы увести любые мысли в противоположную от рациональности сторону. Пальцы с нажимом проходятся по простате, отчего Лайт, как от ударов, с жалобным хрипом дëргано сгибается. Чувствуя тщательное втирание в пучок нервов, он комкает простынь до треска суставов, чтобы не просунуть руку меж животом и уже слегка сырым покрывалом и не начать размашисто ласкать себя. Лёгкие шлепки головкой о живот оставляют влажную прохладу после себя, разум разрывается в агонии от переполняющей необходимости хотя бы пару раз пройтись кулаком по всей приподнимающейся в такт надавливаниям длине, но нельзя. Внутренние мышцы моментально сократятся, и ныне уже привычные ощущения вторжения станут причинять острый дискомфорт. Остаётся только изнемогающе постанывать в закусанные при введении третьего пальца складки ткани, стараться не задохнуться с ладонью между лопаток, слушать набат сердца в ушах и терпеть доносящийся до носа аромат манго, менее приторный, чем тот же шоколад, но обладающий более полезным в соитии качеством. Рюдзаки без отвлечения от дела наконец убирает руку с чужой спины, а затем наклоняется снова, но теперь с целью оставить поцелуй на выгнутой пояснице. Лайт ахает от чувственной ласки, тихо мычит, когда влажные, раскрытые губы ведут вверх по позвоночнику, пока его тело полностью не накрывают чужим. Внутри всё трещит от напряжения, тянет и плавится, вынуждая машинально толкаться бёдрами в воздух, а оттого покрепче сжимать внутри себя пальцы. О ногу с тихим пыхтением несдержанно трутся обжигающей, оставляющей мокрый след твёрдостью, гладкой и скользкой, какую уже хочется бережно ухватить, перевернуться на спину и прислонить к собственной, сжать ладонью, взять быстрый темп, довести до разрядки. Лайт гулко стонет от отчаяния, что, разумеется, слышно. — Ещё немного, ты молодец, — обещает Рюдзаки и тут же ощущает сокращение мышц. — Н-не... Хвали... Пока что... — торопливо выдавливает на выдохах Лайт, знающий, что иначе кончит прямо сейчас. — Почему же? — играет в простодушие Рюдзаки, удивлённо поймав встревоженный, на грани слезливого взгляд своим распахнутым. — Ты ведь действительно хорошо держишься, Лайт. Такой умница. — Прекрати!.. — отчаянно выкрикивает тот, но сразу заходится стоном от выскальзывания изнутри пальцев. Сквозь морок до воспалëнного похотью восприятия долетает чавкающий звук старательного распределения смазки кулаком по всей поверхности эрекции, и только потом, при озирании через плечо — нечëткая картина происходящего с оттенью приопущенных ресниц с прядями чёлки. — Может быть. Но только на время, — направляя себя одной рукой, Рюдзаки упирает горячую головку в ждущий её проникновения участок и берётся за чужое бедро для опоры. Без отвода глаз он следит, как предельно осторожно, неспеша, вдавливает её внутрь под чужое шипение со слабой попыткой качнуться прочь от вторжения. — М-м-м, Лайт... Саднящяя боль вкупе растяжением впиваются в задрожавшие от моментального напряжения ноги; Лайт, зажмурившись, урывками мычит, сминает в кулаке простынь и лишь со второй попытки упирается ступнями в кровать в надежде облегчить давление. Внутри становится так полно, горячо до слëз в уголках глаз, он чувствует, как постепенно раскрывается для Рюдзаки, и выгибает спину, впуская поглубже. Тонкая стенка безупречно придавливает простату, на спазме выбивая из груди подобие скулëжа. Голова идёт кругом из-за учащëнного, как при беге, дыхания, но иначе не получается, хотя он знает: лучше набирать полные лёгкие. Но в такой позе с опущенной на кровать грудью и разворотом торса нет задачи сложнее, чем эта. — А-ах, Лайт... — дойдя до середины, Рюдзаки полностью вешает голову, позволяя каплям пота сорваться со лба и кончика носа на поясницу, пока продолжает давить. Приходится собирать последние крупицы самообладания, лишь бы не вогнать себя одним толчком по основание. Упругие, тугие мышцы осторожно расходятся перед ним, чтобы пропустить дальше, где естественный жар вкупе с согревающей смазкой становится невыносимым для трезвого мышления. Шелковистые стенки крепко сдавливают со всех сторон в потугах вытолкнуть, чуть сокращаются, массируют, что сотрясает сильно ссутуленное от интенсивности острого удовольствия тело Рюдзаки. Он с трудом замирает и свистяще хрипит сквозь разинутый рот. Нужно продержаться подольше, боже, нужно потерпеть. — Лайт... — Рюдзаки нежно прижимается грудью к взмокшей спине, какой тут же, привставая на локтях, льнут навстречу под всë те же надсадные, сдавленные вздохи. Лайт сам поворачивает голову за утешающим поцелуем, какой далеко не один трепетно оставляют на линии челюсти, губах, скуле, виске, зарываются кончиком носа в пахнущие жасмином наперебой с потом волосы и сам жмурится, позволяя привыкнуть им обоим. Они редко практикуют смену позиций — самому Рюдзаки уже требуется гораздо меньше времени для освоения. Но проблематичность таких разов, как сейчас, заключается совершенно в другом. — Давай, — подбадривает Лайт с дрожью в голосе. — Я не сахарный, не рассыплюсь. В макушку что-то упрекающе бормочут, но продавливание осторожно возобновляют, уже войдя почти полностью. Тот, зажмурившийся до трепетания век, поджимает губы, перехватывая худое запястье для моральной поддержки. Сколько бы они ни занимались любовью, Рюдзаки до сих пор насколько заводит, настолько беспокоит факт, что Лайт даже в постели предпочитает балансировать на грани комфорта и лёгкой боли, лишь бы опыт стал многограннее, а финал — максимально ярким. Вопреки попыткам хотя бы на первых порах проявлять заботу, обращаться бережно, давать передохнуть, всё всегда сводится к заверениям или даже весьма агрессивной демонстрации, что всё в порядке: например, резкому рывку на себя обвитыми вокруг талии ногами для полного погружения за раз с последующим вскриком боли с запрокинутой головой и откровенно нестерпимым по силе сжатием внутренних мышц. Рюдзаки понял, что для безопасности Лайта (и его самого) лучше прислушиваться к смелым требованиям, чтобы, как сейчас, хотя бы контролировать скорость раздвижения мышц, нежели позволить ему сделать всё самому. — А-ах, ах, ч-чëрт!.. — Лайт, дрожа, старается устроиться поудобнее от нестерпимого давления внизу живота, но его обнимают поперёк груди, чтобы не допустить особых дëрганий. — Всё хорошо, — успокаивает Рюдзаки. Последний нажим; основание вводится в увлажнëнную тесноту, и он открыто скалится, снова останавливаясь в таком положении. — Ха-а, всё хорошо, — влажный лоб прижимают к плечу пытающегося расслабиться Лайта, чтобы отдышаться, после чего оставляет на коже мокрый, чуть вялый поцелуй. — Дай себе время. — Я в порядке, — настаивает тот хрипло, а для подтверждения насколько возможно нешатко подстраивается под уже наваливающегося сверху Рюдзаки, вжимаясь в его пах снова с опущенной на кровать грудью. — Правда. Не, хах... Не сдерживайся теперь. И ему бы хотели возразить, сказать, что движения сейчас вызовут лишь ещё более активное сопротивление организма, но просто не могут больше. Сдаваясь, Рюдзаки плавно подаётся бёдрами назад, выскальзывая почти полностью, а затем осторожно вперëд под одновременный выдох и гулкий стон. На раскачку ему требуется всего ничего: четыре полных, каждый раз менее плавных погружения до упора, несколько вдохов, и толчки становятся свободнее, громче, под стать надсадным вскрикам. До сих пор сохраняемое дыхание обоих подчистую сбивается, потную кожу пронзают волны экстаза, захлëстывающего сознание густым ликёром. Рюдзаки вновь и вновь облизывает приоткрытые губы, расфокусированно смотря на стонущего под ним партнёра. Чужие глаза сосредоточенно закрыты, чуть блестящие от слëз ресницы подрагивают при каждом нахмуривании на самые глубокие толчки, волосы взъерошены и елозят вместе телом по простыни в такт ударам бёдер о бедра, тогда как пальцы конвульсивно сжимают его запястье близ головы. Такой трогательный и беззащитный. Делает это специально. Отыгрывает хрупкость, прекрасно зная, что за этим последует, и как всегда не прогадывает. С гортанным гудением Рюдзаки вдруг чуть переминается на руках, ставит одну из них обратно промеж лопаток, и секундой после Лайт вскрикивает от одного жëсткого толчка, едва не падая на живот, затем второго, третьего. — А! Э-Эл! Ха-ах! Темп ускоряется, грубость нарастает, внутренности подбираются, посылая спазмы в пах. Прилипшие к грудине лёгкие не могут работать, панически бьются о рёбра, но кислород никак не удается ухватить в достатке. Лайт на грани безумия извивается на постели, задушенно кряхтит, пытается схватить раскрытым ртом воздух, не чувствуя, как на простыни у подбородка скапливается лужица из слюны. Глаза постепенно закатываться, а в ушах гремят звонкие хлопки кожи о кожу. Ему невдомёк, как собственные очереди стонов сливаются в один длинный, когда в него начинают вколачиваются нещадно быстро. Лайта распирает изнутри. Так жарко, так хорошо, влажно и полно. Он жадно выгибает поясницу навстречу, поминутно стараясь раздвинуть ноги шире, позволить войти ещё глубже, достать до эпицентра возбуждения в низу живота, проникнуть в него, как в пузырь, и сейчас ему плевать, насколько вульгарно ведёт себя тело или вызывающи помыслы. Скуления, всхлипы и вскрики блаженства срываются с приоткрытых губ на постель, усиливаются, мешаются воедино с чужими. Его не жалеют, берут так, словно клеймят: уверенно, агрессивно, не теряют времени и не мнутся. Это унизительно, до одури жалко. — Да, ах! Вот так! — Лайт подбадривает пылко и громко, ненароком вонзаясь ногтями в запястье тут же зашипевшего Рюдзаки. — Давай! Это всë, на что Эл способен? Тот несдержанно скалится, чем вызывает самодовольную усмешку во все зубы и задыхающееся посмеивание. — Что такое? Я-ах! оказался прав? Уже выдохся? Или наконец отымеешь меня как следует? Лайт не успевает моргнуть, как обе руки оказываются заломаны за спину, на какую теперь увесисто давят всем телом, без остатка выбивая из груди воздух максимально глубокими толчками. — Много болтаешь, хах, для того, кто... в таком положении, — хрипло выдавливает Рюдзаки, увеличивающий напор и скорость в качестве отмщения. — А-ах! М-м-м! Да... Да, здесь! — сорвано сипящий Лайт дёргается от задевания простаты, но вырваться даже не пробует. — Чëрт, ещё! Не смей- ах! останавливаться! «Я не выдержу долго, я не могу», — Рюдзаки закусывает губу до крови, чтобы не дать поверженному скулëжу вырваться наружу. Он мысленно пережимает себе основание, жмурясь, но продолжая двигаться, что не лучшее решение. — «А, боже, как приятно. Его тело... Он всегда такой изящный, и привлекательный, всегда язвит, даже сейчас. Просто немыслимо... Просто невероятно». Бёдра подаются вперед жёстче, и один стонет на грани сознания от удара по простате, а второй из-за сжатия стенок вокруг себя. Лайт насколько только хватает сил и позволяет положение сам насаживается на плоть, подаваясь назад, виляя тазом по кругу, прежде чем пару-тройку раз толкнуться в воздух, чтобы высвободить уже сочащуюся из щели смазку. В какой-то момент он инстинктивно пытается припасть нижней частью тела к покрывалу, чтобы потереться, но его перехватывают за бедро на полпути и вынуждают стоять вот так, истекая и топчась на грани. Только когда пульсация собственной твёрдости начинает быть слышима в голове Рюдзаки, он резко отпускает затëкшие запястья партнёра и, не давая ему оклематься, рывком переворачивает на спину. Пока Лайт самозабвенно вбирает в лёгкие воздух с запрокинутой головой, его длинные ноги устраивают поверх чужих, под себя подогнутых, чтобы таз, за который крепко берутся, оказался идеально приподнят. Быстрые, короткие, чавкающие толчки, каждый из которых стимулирует простату, невероятно интенсивны по силе, скользят ровно так, как нужно. Лайт цепляется чуть выше бледных колен, чередует вскрики с протяжными стонами, на каких посматривает вниз, в место их соединения. Внутрь вгоняются поглубже, и спина выгибается на всхлипе, а ступни упираются в постель, норовя приподнять содрогающееся всё чаще тело. Уже скоро, ещё немного... Вся длина полностью ложится на подтянутый, блестящий от пота пресс, куда теперь срывается преяэкулят. Понимая, что Лайту требуется помощь, Рюдзаки едва ощутимо обхватывает её и начинает круговыми движениями размазывать каплю по набухшей головке. — А, ах! Эл... — Лайт усердно жмурится, мыча что-то нечленораздельное, и второй нависает над ним, чтобы взглянуть поближе. Как только Лайт, на чьём лице выражение сладкой агонии, замечает тень над собой, то едва приподнимает веки. Секунда — ловко перехватывает руку партнёра, не ожидавшего такой быстроты реакции, а затем перемещает ладонь себе на шею. . — Да-...вай, — шепчет он меж почти прекратившихся толчков, взирая с огненным вызовом на заалевшей радужке, после чего показательно сгибает чужие пальцы поверх собственного горла и давит вниз. Рюдзаки ждал именно этого. Хватка мигом смыкается, а фрикции становятся абсолютно безалаберными, рваными, торопливыми. Лайт, поперхнувшись, с круглыми глазами инстинктивно хватается за запястье крепче, его спина выгибается дугой, пережатый кадык дёргается на хрипах с попытками вдоха. Рюдзаки держит его, сжимает левое бедро до синяка, пока едва ли следит за адекватностью реакции на удушение — плоть просто горит от судорожных сокращений стенок вокруг, пульс под пальцами на открытой запрокинутой головой шеей бешеный, чужая покрасневшая грудь беспомощно надувается без возможности вдоха. Он вдалбливается в Лайта почти с ненавистью, так, что тот катается по постели, отчаянно извивается, издавая задушенный звук между стоном и воплем. Рюдзаки наваливается посильнее, полностью перекрывая кислород. В попытке оттолкнуть Лайт упирается кулаком в грудину над собой, бьётся в панике, длинные ноги начинают возиться по кровати в порыве отползти, а рёбра горят, будто грудную клетку вспороли. Внизу так давит, он так плотно обхватывает Рюдзаки, различает каждое движение внутри, остервенелое и хлëсткое. Тот непоколебимо смотрит, продолжает вколачиваться, следит, ждёт, когда всё случится, когда сможет тоже отпустить напряжение. Лайт чувствует, что на грани потери сознания, что не может больше, но в него всё ещё толкаются, всё ещё берут и стимулируют изнутри, всего влажного и податливого. Рюдзаки украдкой опускает взгляд в место соединения их тел, и этого достаточно. С надсадным хрипом Лайт, хватаясь обеими руками за руку на горле, со всей силы выгибает спину в момент оргазма, тут же сжимая затрясшимися коленями худощавый торс до предела, и конвульсивно толкается бёдрами вверх, помогая семени выталкиваться на грудь, даже влететь в чужое запястье. — А-ах, Л-Лайт, а-а-ах! — Рюдзаки резко вжимается до упора, хватая воздух при каждом мощном сокращении мышц вокруг пульсирующей плоти, очередями выплëскивающей внутрь всё больше горячей вязкости. В глазах белеет, основание массируется невероятно сильно, чуть ли не прокручивается, отчего только слабеющий в паху узел может затянуться вновь вопреки изнурëнности стремительно ослабевающего тела. В состоянии похмелья от удовольствия он дëргано убирает дрожащую руку с покрасневшего горла, отчего Лайт сразу заходится в кашле и с пальцами у горла глотает ртом долгожданный воздух. Вопреки распахнутым глазам, зрение передаёт лишь глухую тьму, какая не спешит расплываться. Лицо багровое от недостатка кислорода, его бьёт мандраж, мокрые от естественных жидкостей бёдра трясутся от силы оргазма, а опадающая длина подëргивается реже с каждой секундой. Всё ещё тихо постанывающий Рюдзаки бережно выходит, содрогаясь в сильном спазме в момент сдавливания вытягиваемой головки кольцом внешних мышц, из каких следом на простынь тянется немного белëсой жидкости. Более-менее оклемавшись, он встряхивает абсолютно пустой сейчас головой, чтобы привести себя в чувства. — Лайт, ты в порядке? — Рюдзаки немедля нависает над ним с обеспокоенным видом. — Я сжимал сильнее необходимого? — Да, — кашляет тот до сих пор активно, пока хмуро растирает ладонью горло. — Но это как раз то, что было нужно. — Ты уверен? — его осматривают внимательно, от тревоги позабыв, что стоят на затëкших коленях и уже покалывающих ладонях. — Уверен, уверен. — Наконец совладав с лëгкими, Лайт протяжно выдыхает. Он с блаженной улыбкой приподнимает веки и смотрит на Рюдзаки неимоверно тепло и благодарно. Его безвольные руки тянутся к розоватому, до сих пор выдающему всё, что здесь произошло, лицу, чтобы нежно погладить горячие скулы большими пальцами. — Меньше беспокойся о таких вещах. Я уверен, ты меня не придушишь. Рюдзаки накрывает его ладонь своей, прижимаясь поближе и чувственно жмурясь. — Разумеется, нет. Но всё равно я иногда... Могу переусердствовать. Когда нега постепенно спадает, Лайт с удивлением замечает, как тот, стоя на трёх конечностях, начинает качаться из стороны в сторону. — Ты упадëшь сейчас, ляг, — фыркают смешливо. Рюдзаки изумлённо распахивает глаза, а затем смотрит вниз, сверяясь с услышанным. — А, да. Он бухается рядом с переворачивающимся к нему лицом Лайтом, которого сразу в присущей себе манере обвивает руками и ногами. Второй, посмеиваясь, обнимает его в ответ и начинает лениво поглаживать по тёплой спине. Как только это происходит, хватка постепенно расслабляется, будто бы Рюдзаки понемногу убеждается, что второй никуда не уйдёт и не денется. Ему очень нравится лежать вот так после близости, когда разум чист, ничего не беспокоит, а он под боком у дорогого, очень тёплого и всегда ласкового в подобные моменты человека. — Пять минут, не более, — приглушëнным в чужую макушку голосом обрывает всё блаженство Лайт, на что сразу раздаётся несогласный стон. — Мне всё равно, чистый ты или нет, хватит каждый раз так спешить в душ, — ворчат ему куда-то в район ключиц капризно и протестующе пододвигаются теснее. — Дело не в этом, — Лайт прыскает от смеха и чуть качает головой. — Смазка с согревающим эффектом. Мне буквально печёт и, если я не сделаю с этим что-нибудь сам, нам разбираться вдвоём. — Он понижает голос, недвусмысленно намекая: — Потому что я не гарантирую, что не буду готов к новому раунду через эти самые пять минут. Рюдзаки тут же распахивает глаза от прошивающей обмякшее доселе тело дрожи и смотрит на него, проверяя, не шутка ли это. И судя по однобокой усмешке и хитрому, довольному, словно у сытого кота, взгляду, тот абсолютно серьёзен. Упускать такую возможность нельзя, хотя она не то чтобы не имеет шанса на повторение, но такое стремление к смене позиций может обуять каждого ещё нескоро. Уровни их либидо не слишком разнятся, однако любовью они занимаются относительно редко, так как вполне способны довольствоваться любыми другими актами заботы и внимания. Тем не менее Лайт больше привык быть «ведущим», а не «ведомым», против чего никто из них не возражает. И всё же, принятие из чужих рук контроля позволяет испытать отличные, не менее будоражащие и приятные по интенсивности ощущения, а потому отказываться от такого подарка попросту неразумно. — Мне определённо нравится этот отпуск, — признаëтся монотонно Рюдзаки с воодушевлëнно приподнятыми уголками губ, на что Лайт искренне смеётся. — Получается, слетаем сюда ещё раз? — Можно. — Тот льнëт обратно, поближе, и начинает неторопливо выцеловывать протяжно выдыхающего от такого партнёра. — Или не обязательно сюда же. Главное, чтобы не было слишком жарко. — О, а я уже рассчитывал услышать «чтобы я был рядом», — язвит беззлобно Лайт, приподнимая подбородок для нисходящих ласк, пока сам выводит ленивые круги на острых лопатках. — Это само собой разумеющееся. — Рюдзаки неторопливо подминает того под себя, опираясь по бокам от чужой головы, и после изучения самоуверенно выжидающего выражения точëного лица, мягко накрывает нежные губы своими. Его привычно гладят по бёдрам и тянут на себя вниз для плотного контакта тел, отчего он на радостях гулко посмеивается в поцелуй, как частенько бывает, и к чему без проблем привыкли. Отстранившись, Рюдзаки произносит приглушëнно, честно: — Я люблю тебя. — И я люблю тебя, — Лайт счастливо улыбается, кивнув с закрытыми глазами, мол, очевидно же. Немногим после он снова встречается со взглядом напротив и призывно приподнимает бровь, озорно подначивая: — Но давай уже без фамильярностей. Не то передумаю. Второй тут же испуганно моргает, будто бы сказанное не является очередной шуткой. — А, да, — Рюдзаки моментально возобновляет прелюдии, пылкие, но в меру торопливые, а Лайт обнимает его рукой за шею, не в силах не прыснуть от смеха из-за столь быстро нагнанного запала. Ему нравится думать, будто угрозы действительно испугались, что недалеко от истины. Однако вскоре думать о чëм-либо, помимо друг друга, никому из них не приходится.