Елей

Нельзя мараться.  Резкий звук мокрой кожи о плоть разорвал  тишину казематов. Визгливый, противный крик в миг перешел в сиплый хрип.  Нельзя мараться. Ни в коем случае нельзя облачать себя в грязь. Чистота — это всё, что осталось. Отто застыл в тени, облюбовав самый сухой из возможных углов у склизкой каменной кладки. Подальше от грязных брызг и слишком чадящего факела, подальше от алых потеков, что укрывали стол. Рука  в плотной перчатке запахнула суконный плащ — о, упасите Семеро, замарать край подола в болото. Подвалы пахли как скотобойня в удушливый полдень. Отвратительный дух потных тел в один миг забивал собой ноздри и вызывал оскому. Палач взмахнул рукой. Опять этот звук — мокрый, чавкающий, будто сапог встрял в болото. За ним последовал вдох, тонкий всхлип, перешедший в утробный вопль. Отто не морщился. Лишь слегка коснулся  цепи на груди, проверяя, лежит ли ровно. Люди — глупцы. Поголовно. Они думают, что вершить судьбы  — значит орать на пирах, махать мечом или вот так, с азартом, пускать кому-то кровь. Какая низость. Главное, чему нужно научиться в этой клоаке под названием Красный замок — не опускать руки в грязь. Держи расстояние и оставайся выше. Делай так, чтобы всю жуткую мерзость делали за тебя. Исполнителей — пруд пруди, а десница всегда один. Чистые руки, холодный ум и скрупулезный расчет — вот истинная броня. Когда руки чисты, тебя невозможно поймать. Тебя нельзя обвинить, потому что нет даже следа. Мудрость — умение стоять далеко в стороне, пока другие режут. Для грязной работы всегда найдутся ослы. Вон тот детина в кожаном фартуке, от него за версту несет элем и кислым потом, он рожден для того, чтобы ломать пальцы и вырывать языки. Это его ремесло, потолок. Ему можно — Отто непозволительно.  Пять шагов назад. Пять шагов в вязкий, густой полумрак, где сквозняк хоть немного разгонит  смрад ещё не успевшей свернуться крови. Мараться нельзя — ведь когда эта сука Рейнира наконец попадет в капкан, её казнь должна выглядеть не как личная месть  старика, а как  суд Семи Преисподних.  — Еще раз, — негромко произнес Отто, не бросив взгляд на девицу. — Принц Эйгон. Кто заходил в покои перед тем, как он ушел? Кому отдавал приказы? — Клянусь… Семеро, милорд Десница, сжальтесь! — девчонка захлебывалась от крика. — Никого не было! Его Высочество пил… он кричал, требовал только вина, а потом… потом он ушел! Один! Сир Аррик пошел за ним, но потерял в тумане! — Еще раз, — вновь процедил Десница. Сухо, резко и слишком коротко. Жалость — роскошь для нищих, у десниц на нее нет золота. Палач — создание с бычьим загривком — лениво сполоснул пальцы в большой, деревянной лохани. Вода в ней давно окрасилась в цвет перезрелой вишни. Нельзя мараться. Руки должны быть чистыми. Манжеты — до скрипа сухими. Страной управляют те, чьи дублеты не знают иных пятен, кроме чернильных. — М-милорд... — гвардеец противно дернулся, из разбитых в мясо губ вырвался тихий стон. — Мы напали на его след, когда близился час Совы. Принц проследовал к двери борделя, который давно уж закрыт. Там... в проулке... Не было людей. Туман. И... и... запах... Отто подался вперед, но тут же расчетливо замер, проверяя  носки сапог. Чисто. Капли не долетали. — Какой запах, стервец? Говори. — Елей... — выдохнул стражник, и в его синих глазах застыл стеклянный, напрочь тупой покой — Приторный... сладкий... елей... Голова неестественно повалилась на грудь. Свеча на стене мигнула, бросив гадкую тень на лицо. Пекло, не выдержал. Кончился.  Остался только елей… Елей и немного горести. Убить её надо было ещё раньше, чем пять лет назад. Тогда, той злосчастной ночью, когда ищейки выудили престолонаследницу из гнилого нутра борделя, где она, вероятно игралась в портовую шлюху в объятиях дядюшки Деймона. Сколько сил, сколько времени и  красноречия пришлось израсходовать, чтобы воззвать к королю. Как дорого обошлось услать её в Старомест, под надзор непреклонных септ, подальше от греха плоти, шепотков и Железного трона. Какое  же непростительное, глупое малодушие. Какая ошибка… Сокрушительная слепота.  Нужно было разрешить тот вопрос на тракте. Тихо и без свидетелей. Прирезать. Просто прирезать. Предназначение? Высший суд? Чушь. Миром правят расчет и своевременно вскрытые глотки. А перед тем, как пустить девке кровь, следовало швырнуть её в ноги гвардейцам, прямо в шелках на соломину. Пускай бы давилась криком. Это была б справедливая, пускай и грязная плата за блуд, за её сучью наглость, за презрение к всем законам, на которых стоит Вестерос. Драконья кровь? На поверку она такая же красная, липкая, так же чудно  впиталась бы в дерн.  Пять долгих упущенных лет... Она попадется. Обязательно попадется. Эта сучка возомнила себя лишь тенью, но она с плоти и крови. Чтобы сесть на  железный трон, ей придется выйти на свет, прийдется открыть лицо. И Отто затянет петлю. Затянет, и не побрезгует. Никакой плахи. Ни топора, ни меча. Быстрая смерть для Рейниры Таргариен была бы излишним даром. Она отняла у него Алисенту, украла с под носа Эйгона, заставила долго метаться по выстуженным покоям, как затравленного зверька. Она заслужила долгую, показательно долгую казнь. Отто лично велит выбрить ей голову начисто. Но перед тем — допрос. Отто хотел услышать, как хрустят её тонкие руки. Он сам будет сидеть в полутьме тех сырых казематов,  и медленно , шаг за шагом выпытывать, куда она дела мальчиков. Где Эйгон? Где Эймонд? Она выдаст их. Под пытками палачей ломаются самые стойкие. На рассвете, перед  воротами Красного Замка, её выволокут на площадь. Не как принцессу — как государственную изменницу, детоубийцу и ведьму. Отто заставит септонов проклясть её имя, прогнав перед всей толпой. И на этот раз огонь будет отнюдь не «случайным», как тот пожар Староместа. Отто сам поднесет яркий факел к сухим дровам у ног. — Она умрет так, как не умирал ни один Таргариен, — тихо и с леденящей улыбкой пообещал себе Отто. — Я выжгу её имя из каждой летописи. Не оставлю следа на камне. Изведу, изничтожу под корень, не оставлю ей места под солнцем. Каждый шаг вверх по винтовой лестнице  давался ему с трудом. Колени ныли от сырости, но спина оставалась ровной. Тяжелая дверь покоев затворилась с глухим щелчком, отсекая  от шепотков, что начали расползаться по сумрачным коридорам. За дверью царил удушливый, вязкий мрак. Окна закрыты наглухо, но даже это не могло сдержать эти треклятые лучи солнца. И запах. Этот треклятый запах. Проклятье, он уже смердел. Этот  слегка сладковатый, гнилостно-мягкий душок, висел над огромной постелью, как плминальный саван. Труп Визериса Первого медленно остывал, превращаясь в то, чем он, в сущности, и был в жизни. О смерти так и не объявили. На рассвете Совет потребует явить им нового короля, а являть… некого. Сир Отто превозмогая сухость в коленях, подошел к изголовью кровати. Пальцы, испачканные чернилами после сотен написанных и спешно сожженных писем, осторожно легли на резной подлокотник кресла.  Капкан захлопнулся. Настоящий, железный капкан, и лапа десницы оказалась в нем сжата крепко. — Ну что, Визерис… — голос Отто прозвучал тихо, как шелест сухой травы— Дождался. Твое королевство прямо сейчас летит в пекло. Он перевел взгляд на кубок на ночном столике, где еще остались бурые капли зелья, а затем снова взглянул на гниющий труп. Безвыходность совсем не кричала — она сидела рядом, на краю этого ложа. — Твой наследник… Эйгон где-то гниет в канавах Блошиного, — Отто сухо, безрадостно усмехнулся. — Гвардия перерыла весь город. Обыскали каждый притон, каждый бордель, где этот щенок привык заливать свои страхи. Его нет, Визерис. Он словно в воду канул. А Эймонд? беззвучно исчез из Логова. Два принца крови за миг растворились в ночи. И всё это под самым носом у Королевской Гвардии, под моим носом…А я держу труп в покоях уже дольше, чем это бы было надобно. Слуги шепчутся, мейстеры прячут глаза, а стены замка скоро начнут сочиться этим противным душком. Десница поднялся, сделал два шага к окну. Бешенство, долгое, копившееся часами бешенство, наконец проступило веной пульсирующей на виске. — Ведь это она, верно? — Отто склонился над мертвецом, и его шепот стал похож на шипение скользкого гада. — Твоя Отрада. Твоя проклятая дочурка. О, с самого первого мгновения, когда пришла весть о пожаре в Высокой Башне, когда Алисенту нашли средь золы… мне было ясно, чья это была работа. Её почерк. Она не собирает знамён, не созывает лордов. Она явилась как крыса, чумная, бесстыжая крыса, просочилась сквозь щели в стенах. Отто судорожно потер лоб, ловя ртом тяжелый, приторный воздух покоев. — Я был так близко, старик. Так издевательски близко. Мои ищейки дышали ей прямо в затылок на тракте,  караулили у ворот септы. Мы разминулись в доках всего на какую-то пару часов, когда она, точно побитая сука, бежала на дряхлой посудине, груженной протухшей сельдью. Я держал пальцы на её горле целых пять лет! Но признаю… признаю, Визерис, твоя девка сумела меня удивить. Удивить, но не обыграть. Нужно было выжечь этот  проклятый запах, вытравить начисто до того, как придется созвать Совет. Отто шагнул к небольшому столику и схватил маленький колокольчик. Дзинь. Дзинь. Высокий, чистый звук разбился о пол и стены. — Эй, кто там на часах! — резко крикнул Десница в сторону запертой двери. — Пошлите за прислугой! Пусть тащат жаровни, мирру и побольше сушеного мирта. Обкурите здесь всё, до самого потолка. И вымойте пол со щелочью! Живо! За дверью послышался глухой и протяжный стук, тяжелый засов скрежетнул, и дубовая створка медленно поползла внутрь. Но вместо согнувшихся слуг с тазами воды и кадильницами на пороге явился Орвиль. Лицо  было серым, как выстуженная зола, а в руках он сжимал запечатанный  сургучом свиток. Рядом с ним, заполнив собой весь проем, застыл сир Аррик весь в ослепительно белом. На его латах тускло блестели капли ночного дождя. — И поживее, у нас мало времени до рассве... — начал он через плечо, но осекся. Вместо шарканья слуг по холодных, каменных, плитах раздался мерный, тяжелый шаг и шорох дорогой ткани. Между мейстерос и гвардейцем уверенно шла она. Рейнира, проклятие… Невозможно. Она должна бы бежать, скрываться в доках, дрожать на дряхлой посудине, зажатая его ищейками. Но Рейнира явилась в само сердце Красного замка, словно выплыла из предрасветной и зыбкой мглы. Никакой серой сутаны. Никакой нищеты и смирения. Престолонаследница шагнула в покои отца, словно не покидала их прежде. На ней был тяжелый, расшитый золотом  бархат цвета подгнившей вишни, а плечи укрыла роскошная,длинная мантия, мерцавшая в полумраке, точно чешуя Сиракс.  За их спинами, заполонив всю галерею Твердыни Мейгора, беззвучно выстроились Золотые плащи. И ни у одного из них не было зеленых  лент Хайтауэров на копьях. — Принцесса… — Отто быстро вернул лицу маску ледяного спокойствия, хотя внутри все сжалось от дурного предчувствия. — Вы ли это? О вашем возвращении мы молились пять долгих лет. Но всё же…Вы явились без дозволения. Король тяжело болен и не может принимать вас… Сир Аррик, выведите её! Почему стража бездействует? Но сир Аррик не шелохнулся. Он смотрел мимо Десницы, словно тот был прозрачен, как лед. — Болен, сир Отто? — голос принцессы прозвучал чисто и громко, как удар громового колокола. — Мой дорогой отец мертв. Скончался две ночи назад. И всё это время вы держали его тело здесь, как тухнущую свиную тушу, скрывая кончину государя от Малого Совета и от меня. — Это наглая ложь блудницы! — Отто шагнул к ней, его вымытые до багрового глянца пальцы начали тихо ныть. — Лорды Совета оповещены о недуге! Орвиль, скажите ей! Вы же сами мешали снадобья! Великий мейстер сделал один шаг вперед, но не блиде к Отто, к Рейнире. Он развернул свой свиток, и голос его звучал сухо, отреченно, противно, безжизненно: — К моему глубочайшему прискорбию, принцесса говорит правду. Лорд-десница давно страдает гарячкой, окончательно лишившей его рассудка. Двое суток он бредит заговорами, никого не подпуская к его милости королю. Более того, вчера вечером сир Отто в припадке лично пошел в казематы и замучил до смерти гвардейца с служанкой, требуя от них признаний в  похищении наших принцев. Отвратительная клевета. Он безумен. И опасен для королевства. Капкан. Медленно, со скрипом ржавой стали захлопнулся прямо на шее Десницы. — Предатели… Чумные крысы… — прошипел Отто, чувствуя, как земля уходит из-под его ног. Вена на виске вздулась, готовая лопнуть тот час. — Сир Кристон! Ко мне! Но из коридора так и никто не пришел. — Но худшее его преступление в другом, — Рейнира шагнула к нему вплотную. От — Пять лет назад сир Отто покусился на мою жизнь. Сейчас же, поняв, что я вернулась, Десница убил короля  и заперся с его трупом, надеясь отнять мою власть. — Чистый бред! — крикнул Отто, переходя на фальцет — Эймонд и Эйгон пропали! Ты… это ты сожгла Высокую Башню! Ты убила мою Алисенту! Рейнира глянула на него со смесью брезгливости с жалостью — так смотрят на старого, напрочь плешивого  пса, что всё ещё скалит зубы исходя белесой пеной. — Взять его, — тихо сказала она. Он извивался в железных тисках Золотых плащей, краем глаза ловя тяжелые складки вишневого платья Рейниры. Кровь, солоноватая, теплая, толчками текла из разбитой губы, марая ему подбородок и воротник дублета. Манжеты… Его чистые, вымытые до скрипа манжеты волочились по полу, собирая чужую грязь.  « Орвиль. Старая серая крыса. Его запугали. Купили? Сколько стоит верность Цитадели? Драконье золото? Или она пригрозила сжечь его на костре? Да, Сиракс. Дракон — большой аргумент для труса. Но Совет… Совет не поверит в этот ничтожный бред! Ланнистер умеет считать, он понимает, что за Отто стоит Старомест, за ним казна Хайтауэров. Если он сможет заговорить… если ему позволят сказать хоть слово!» Сильный удар под дых заставил его умолкнуть. Воздух с визгом покинул легкие. Отто обмяк в руках стражников, голова тихо мотнулась, и он уткнулся лицом прямо в подол принцессы быстро марая  ткань. Водоворот мыслей начал тухнуть и замедляться, превращаясь в густой кисель. «Чистые руки… Холодный ум… — последняя мысль Отто была горькой, будто отвар полыни. — Какая глупость. В этой клоаке побеждает тот, кто готов жрать грязь ведрами. А я… я желал оставаться чистым».