Брат Жером и чудеса смирения

Эта удивительная история началась ещё в один далекий погожий майский денёк, когда брат Кадфаэль высадил собственноручно небольшое поле гречневой крупы. Нет, он не сажал до этого гречку. Но, как повелось, Кадфаэль трудился не покладая рук, удобрял и лелеял новую культуру, приглашал попотеть на свое поле послушников помощнее да порасторопней, напоминавших монаху о всяких мимолетных утехах, будто бы из прошлой жизни, в стане крестоносцев, и, в том же сентябре, результат был уже налицо! Кадфаэль собрал ароматный урожай и заботливо сшил для брата Жерома две большие подушки с гречневой шелухой и утиным пухом, потому что питомец приора Роберта, в последнее время, жаловался всем на неспокойный сон, а остальное оставил на прикорм птицам — не самим же такое есть! Сон у Жерома улучшился, но, вместе с тем, пробудилась похоть, и он, иногда, удовлетворял себя при помощи одной из этих подушек. Немудрено. Сколько ведь мужской силы было вложено во взращивание ее начинки. Так было и тем теплым сентябрьским вечером, о котором пойдет речь. Какие потрясающие воображение вещи тогда произошли! И, если кому и известно, было ли это связано с тем, что наш Кадфаэль в мае посеял гречку, то одному лишь Господу... Брат Жером лежал в своей келье, повыше задрав рясу, чтобы, в случае чего, просто опустить ее и прикрыть срам, и сжимая между бледных ног ту самую подушку. Ее текстура и запах, действитедьно, были крайне приятны телу. Нежный (почти ласковый) пух так славно соседствовал с умеренно твердой ароматной гречневой шелухой, что его член ощущал одновременно и то, и другое, да ещё из-за того, что бенедектинец сжимал подушку ляжками, прямо как неоперившаяся девчонка, нутро ее, как бы, перекатывалось волнами. Жером тихо промычал и завалился на бок, поджав ноги в коленях и подтолкнув подушку ближе к лицу. Вдохнул ее аромат, крепко обняв руками да зарывшись поглубже носом, и продолжил тереться о нее членом. Он выглядел весьма нелепо в эти минуты, но в мыслях своих брат Жером вознёсся так высоко, что уже, будто бы, лежал с самим приором Робертом Пеннантом, при чем, тот ублажал его, а не наоборот!.. Монах вспомнил утонченный стан, благородные седины и, конечно, мраморно белые руки их прекрасного набожного отца, представил, как тот, переступив через гордость, ласкает его, простого монаха Жерома, этими изнеженным белыми пальцами, в благодарность за все его хлопоты. Потом он воссоздал в своем уме и стройный, достойный самого Папы зад приора, представил, как раздвигает его руками и с неправдоподобной лёгкостью входит в него, отчего Жерома бросило в жар, а на лбу (и не только) проступил пот. Монах, для убедительности, ловко перевернулся на живот, приподнялся над подушкой, и начал, зажмурив глаза, совершать поступательные движения по направлению к ее благоухающей плоти. В своих мыслях он побеждал, властвовал, но на деле... Так по-мальчишески глупо выглядела эта картина поругания подушки, размером чуть ли не в половину миниатюрного брата Жерома, и так нелепо поднималась и опускалась его попка — самое белое, что было в келье, что любой случайный чужой взгляд признал бы это бесповоротным фиаско! Вдруг, раздался гулкий стук в дверь. Брат Жером испуганно отбросил подушку, вскочил и одернул рясу. От внезапности происшествия его член только сильнее затвердел, но предпринимать что-либо было уже поздно, поэтому он принюхался к себе, с сожалением отметив, что весьма сильно вспотел во время своих прискорбный развлечений, но, отерев со лба пот и напустив как можно более невозмутимый вид, подошёл к двери, за которой его встретил строгий взгляд Роберта Пеннанта, как и прежде, высокого, гордого, недоступного, на которого брат Жером смотрел снизу вверх. — Здравствуйте, Жером... — Нетерпиливо произнес приор, но замолчал и принюхался, — Вам пора помыться, Жером. Вы что, зарядку тут делали? Вам силы больше некуда девать? Я найду, чем занять Вас. — Ээ, извините, отец приор, я... — Растерялся монах, — Переволновался немного насчёт... — Мне неинтересно, Жером, если это не касается нашего аббатства, — Отчеканил приор, решив для себя, что тот занимался в келье физическими упражнениями, — ради Бога, идите сейчас к пасечнику, брат Кадфаэль Вас отведет. Вы мне не сообщили, что у нас закончился воск для печатей. Как мне теперь отправлять по всему свету письма, прославляющие обитель Шрусбери? Ах, ведь ради этого и трудилась мать-пчела... Брат Жером с превеликим трудом подавил смех на словах "мать-пчела". — Идите и попросите привезти нам воска, расплачусь позже, — Изящно взмахнул рукой Роберт. — Но этим всегда занимался брат субприор Ричард... — Тихо, высоким голосом сказал Жером, оскорбленный тем, что его, самого преданного и старательного помощника, посылают на торги с какими-то грязными крестьянами. — Брат Ричард сейчас занят обновлением нашего скромного, но питательного монастырского рациона. До свидания, Жером, — Бросил приор, кивнул головой в нимбе серебряных локонов и быстро, но неизменно грациозно исчез за углом. "Толстяк Ричард... Обновлением рациона он занят... Небось, пытается протолкнуть в него лишнюю булочку" — подумал, усмехнувшись, Жером, пока семенил по лестнице на встречу с братом Кадфаэлем. Тот уже ждал его в зале собраний, ходя, от нечего делать, в развалочку, из стороны в сторону, и думая только о том, чего бы ещё посадить в своем садике, только о зарождении жизни, только о жизни, ведь никого уже давно не убивали поблизости, ни стрелой, ни веревкой, ни камнем по темечку, ни даже кадильницей... — Здравствуйте, брат Кадфаэль. Отец приор сообщил, что Вы проводите меня к пасечнику ради покупки воска для пущей славы нашей обители, — Вырвал Кадфаэля из раздумий громкий тенорок Жерома. — Да-да... Я так и подумал, что приор Вам сообщил, — Лукаво сказал внимательный монах, заприметив под черной рясой стояк Жерома. В ту же минуту они, не теряя времени и не представляя, о чем говорить друг с другом, пошли к выходу. Брат Кадфаэль был даже слегка ниже Жерома, но из-за своих могучих плечей и развязной моряцкой походки занимал больше места, Жером же шел за ним маленькими шажками с какой-то гордой миной, как будто его отправили не за воском, а за Гробом Господним. Прихвостень приора заметил, что спутник ведёт его какими-то окольными путями и не к главным воротам, но промолчал, будучи просто не в настроении общаться с этим братом, бывшим для него нерешённой назойливой загадкой. Наконец, они вышли с территории аббатства через какую-то запущенную калитку, где их, на пустыре, ждало четверо крестьян. — Я не вижу здесь нашего пасечника, Кадфаэль, — Надменно обратился Жером к Кадфаэлю, резко развернув на него голову и тряхнув густой темно-каштановой тонзурой. — Все правильно... — Вступил в разговор самый могучий из новоявленной компании, — Меня зовут Альдред, я его брат, и буду говорить с Вами от его имени. — Вообще-то, я его брат... — Подтолкнул первого в бок бородатый мужичок с маленькими круглыми глазками, и все четверо испуганно переглянулись. — Да... Он тоже его брат. Двоюродный. Кузен! — Басовато хохотнул так называемый Альдред и неловко потрепал друга за плечо. Все это было очень странно. Неужели так трудно разобраться, кто из вас брат пасечника, да и зачем, вообще, делать уточнения, подобные сделанным? Жером оглянулся, но только услышал, как щёлкнул засов калитки, а Кадфаэля и след простыл! — Бардак... Мне неинтересно, кто из вас чей брат, если это не касается нашего аббатства! — Повторил Жером слышанную сегодня фразу приора, но с большим пафосом, — Нам нужен воск, как можно скорее. Мне противны торги. Сколько вы, обычно, берете за него с нищих братьев сей славной бенедиктинской обители? — О, мы не позволим себе взять денег с братьев ордена святого Бенедикта за священную реликвию, — Почтенно опустил глаза Альдред, а за ним и трое других. — Ре... Реликвию?.. — Жером, напротив, от такой информации вылупил глаза, как баран на новые ворота. — Ох, разве Вам ничего не сказали?! — Искренне переполошился Альдред под сочувствующее, подозрительно затянувшееся цоканье приятелей, — Мы готовы предоставить вашему аббатству не простой, но чудотворный воск! Но, чтобы заполучить этот воск, Вам необходимо доказать право на владение им, продемонстрировав чудеса смирения, достойные самой святой Ригведы... — Кого-кого? — Святой Ригведы! — Воскликнул самый молодой из собрания, будто бы его задело, что брат Жером не наслышан о сей святой, — Она, юная крестьянка, мирно жила возле нашей пасеки со своими сестрами Яджурведой, Адхарваведой и Самоведой, пока родители не решили, что пришло время выдать ее замуж. Но Ригведа желала посвятить всю свою жизнь Богу, жениху женихов, поэтому сбежала из-под венца, и пчелы вознесли ее в небо. Мы усердно почитали это место, ставшее целительным, хотя никаких внешних знаков оно не казало до вчерашнего дня. Вчера же на нем сами по себе возникли соты в форме Девы Марии, окружённой сияющей мандорлой, а пчелы выстроились подле нее в идеальную иерархию, как небесные ангелы, и застыли на месте!.. И мы, по доброй воле, хотим отдать добытый из них чудесный воск вам, поскольку ваше аббатство давно сотрудничает с нами по части меда и того же воска... — Готовы ли Вы к испытанию смирения, Жером? — Негромко, с томительной надеждой в голосе спросил Альдред и выжидающе посмотрел ему в глаза. «Это должно быть непросто… Готов ли я?.. Ну, раз отцу приору нужен этот воск, я проявлю перед ними такие чудеса смирения, что все напрочь забудут даже о брате Колумбанусе, взятом живым из Уэльской часовни на небеса… О, да, приор будет в восторге… Не могу же я вернуться к нему с пустыми руками!» — вот какие мысли посетили голову брата Жерома, а не вопрос о том, почему эти чумазые вилланы так складно ему вещают своими грубыми голосами, и не научил ли их кто?.. — Бог мне в помощь, — Вздохнул Жером и поправил рясу, — Я готов к вашему испытанию. — Волшебно! Тогда, приступим сейчас же! — Радостно сказал брат пасечника Альдред, схватил Жерома за скулы одной рукой, притянув к себе, и смачно харкнул в приоткрывшийся рот. Все завертелось очень быстро. Бедный Жером закашлялся и вырвался из руки Альдреда, но его тут же обхватил со спины кузен пасечника, прижав руки к телу, отчего тот принялся кричать, что его убивают. Не будет же он кричать, что ему плюют в рот, как портовой шлюхе! — Милый брат... Вы, кажется, чего-то не поняли. Ваша задача сейчас — проявить как можно больше смирения! Только так Вы сможете заполучить воск. Я дам Вам ещё один шанс, — Понимающе молвил Альдред, снова обхватив монаха за нежные скулы. Зелёно-карие глаза брата Жерома наполнились обжигающими слезами обиды, но он лишь моргнул в знак согласия и сам приоткрыл рот, позволив мужику со шрамом и молодому харкнуть в него, за чем последовал ещё один бережно заготовленный харчок Альдреда, который, однако, пришелся уже на лицо Жерома и попал ему в глаз. Монах негромко простонал от отвращения и, не желая глотать кислую слюну крестьян, пустил харчки по гладкому подбородку. Бородатый отпустил ослабшего от смущения Жерома и позволил тому брезгливо отереть с ресниц слюну их главного, но, не успел он это сделать, как плевки возобновились с силой,  превосходящей прежнюю! Жером ахал, мычал и пытался, как бы случайно, чтобы не провалить испытание, отворачивать от них лицо, но, поскольку крестьян было четверо, только подставлял кому-нибудь из них волосы да уши. Когда уже вся нахальная физиономия его блестела от стекавших по ней плевков, он поднял дрожащие ладони, прикрылся и, прерывисто дыша, упал на землю, воцарив молчание. Затем, он также молча поднял умоляющий взгляд на Альдреда. — Зачем же Вы усложняете свое испытание, брат!.. Поверьте, мы очень хотим дать вам воск, но теперь оно будет усложнено! — С горечью в голосе произнес Альдред и спустил штанцы, за чем, будто бы нехотя, последовали остальные, хотя члены их уже были приподняты. Молодой присел на корточки, собрал двумя пальцами слюну с щеки замолчавшего Жерома и запустил их в рот, но не глубоко. Монах покорно открыл уста, позволив крестьянину провести ими по его языку, и даже потом вытащить, отчего за ними потянулась густая нитка слюны (которую тот отряхнул о его же лицо), хотя внутренне очень хотел откусить его пальцы к чертовой матери. Затем, парень поднялся и освободил место для Альдреда, немедленно уткнувшего член в мокрые губы Жерома. Он поводил своим цветущим от желания жезлом и по губам, и по щекам монаха, хорошо увлажнив его и, после нескольких попыток, проник в несмело раскрывшийся рот. Жером с отвращением коснулся языком члена, и Альдред бережно взял монашка за голову. Вскоре, он уже был принужден, как умел, сосать его член! Крестьяне с нетерпением обступили Жерома и тоже стали водить своими инструментами по его личику, пока Альдред не предоставил им милостиво желанное отверстие, отметив, что "брат неплохо справляется для первого раза", и не вложил свой член в его тонкую ручку. Слюны было так много, что члены легко скользили по лицу монаха и в его широко открытый ротик, сам же он зажмурил глаза и уже перестал понимать, чей член находился у него во рту, неловко облизывая все три и, попутно, ублажая рукой Альдреда. Достаточно возбудившись, брат пасечника сказал приятелям отойти, поднял Жерома за капюшон и грубо поставил на четвереньки. — Эй! — Срывающимся голосом вскрикнул внезапно осмелевший монах, — Можно там поаккура... Жером быстро опомнился, и никакого ответа не последовало. Альдред молча задрал черную рясу Жерома, оголив его аккуратный миленький зад, лишь слегка покрытый волосами, и бородатый мужик с круглыми глазками, немного помявшись в предвкушении, опустился рядом, обхватил его ягодицы обеими руками и приложился ртом к его нетроганой заднице. Член Жерома затвердел, когда он ощутил, как мужик начал лизать его отверстие и проникать в него языком. Бенедектинец простонал, сжал кулаками пучки травы и непроизвольно отстранил задницу от крестьянина, как от какой-либо опасности, но тот лишь крепче обхватил ее, продолжая работать языком. Трем друзьям было в радость смотреть, как извивался и охал бедный братец под ласками их бородача, но далеко так не уедешь. Поэтому они все ещё немного потерлись членами о его ягодицы, что очень напугало Жерома, позволив кузену пасечника, в это время, насладиться его ртом, стянули с него рясу и поставили ровно на колени. Белое, почти не знакомое с физическим трудом тело монашка было очень нежным, мягкие волосы росли на его груди в небольшом количестве. Жером не успел даже ничего сообразить, когда Альдред поднял его руки, и все четверо стали, в хаотичном порядке, тереться о его подмышки и груди, отчего у него затвердели соски, кто где мог. Но и после этого брат Жером ничего не сообразил, но очень устыдился, потому что, во-первых, ощущал, что возбуждается от этого ещё сильнее, и, во-вторых, знал, что он сейчас очень потный. Затем, двое из них опустили руки Жерома и так пользовались его подмышками, пока не возбудились настолько, что поняли — пора бы и уложить его! После какой-то короткой и невнятной словесной перепалки, они толкнули Жерома на землю, но брат пасечника, внезапно, побежал к своему мешку, пока остальные сидели молча и смотрели на стены аббатства, потому что вид Жерома был настолько соблазнителен, что они бы излились раньше времени. Монах про себя взмолился, еле сдерживая слезы, чтобы тот вернулся уже с воском и отпустил его, хотя сам едва ли верил в такую перспективу. — О, Боже. Зачем вам мед... — Почти шепотом вопросил бедный Жером, завидев Альдреда с бочонком меда и понимая, что это точно не к добру в подобной ситуации, хотя покушать мед он любил. — Нам очень, очень жаль, смиренный братец, подвергать Вас всем этим унижениям... Но не забывайте, ради чего... Ради кого! Ради кого Вы все это терпите. И что оно и Вам пойдет на пользу... — Увернулся от ответа Альдред и с очень серьезным видом опустился подле несчастного брата Жерома, побелевшего, как стена. Альдред вновь поднял руки монаха, достал деревянную ложку для меда и начал старательно размазывать мед по его подмышкам. Жером прерывисто задышал и закрыл глаза от стыда, пока остальные просто поглаживали его руками, неспеша подрачивая себе. — Господи... Господи... Отец приор, видели бы Вы, через что я ради Вас прошел, о, Господи... Вы бы были так благодарны мне, что слизали бы этот мед и сказали мне спасибо!.. Тут Жерома бросило в жар, только он понял, что от волнения сказал это вслух! — Ох, братец... — Усмехнулся Альдред и перешёл на "ты", — Вижу, у тебя самого совесть не очень чиста... Что ж, думаю, мы не обидим святую Ригведу, если позволим тебе насладиться этим испытанием и попредставлять, что этим твой отец приор и занимается, пока ты сам будешь слизывать мед со своих подмышек... Жером беспомощно захныкал, потому что мужик со шрамом обхватил его возбуждённый член, хищно оскалившись, и начал медленно ласкать его. Он понял, что был уже слишком возбуждён для того, чтобы перечить, и начал слизывать мед, как ему предложил брат пасечника. Сам Альдред, тем временем, передал бочонок своему пареньку и пристроился между ляжек Жерома... Масло они забыли — насчёт этого и ругались несколько минут тому назад, поэтому в зад войти он не вошёл, но между бедер — да. Навис над ним сверху и, громко пыхтя, стал тереться о его член своим. Мужик со шрамом и бородач обхватили его ноги, и один стал тереться о ступню Жерома, высвободив ее из сандалии, а второй слегка согнул ножку монаха и вошёл под коленкой. Малой лил мед на подмышки и лицо Жерома, так, что его уже нельзя было узнать, быстро стругая себе рукой. Брату Жерому было почти страшно изливаться в подобной ситуации. Кем он будет после такого! Но из-за того, что монах долго терпел, хотя крестьяне уже забрызгали его своим семенем и принялись просто ласкать все его тело в восемь рук, он кончил лишь с большей силой, простонав, наверное, на всю Англию. Перед тем, как отпустить брата Жерома с миром пинком под зад, Альдред ещё намазал медом его ступни, облепил черными куриными перьями его подмышки и физиономию и пообещал, что занесет чудотворный воск завтра же утром. Жером очень плохо соображал, он вернулся через калитку на ватных от стыда ногах, натянул рясу и подвязался веревкой уже на территории монастыря и, заприметив Роберта, направился к нему. — А! — Подскочил на месте от ужаса приор Роберт, — Господи! Жером, это Вы, что ли? Приор снял с лица Жерома налипший в саду листочек и бросил на пол, но перья трогать не стал. — Д-да, отец приор. Я… Продемонстрировал брату пасечника и его людям чудеса смирения, достойные святой... Святой Ригведы. Завтра они п-принесут сюда чудотворный воск, который вырос на месте, откуда ее вознесли пчелы. — ...Жером, Вы глупый?! — Вспыхнул после непродолжительного молчания приор, — Какие ещё чудеса смирения? Нет такой святой, и брат Ричард уже обо всем договорился с пасечником, пока Вы где-то бегали. Исчезните с моих глаз, немедленно, и не показывайтесь, пока не умоетесь! Это не смешно, Жером. Это ни разу не смешно, я Вам повторяю! Вы своим видом позорите аббатство Шрусбери!  — Нет, отец приор!.. КАК?! — Жером, совсем ошалев, упал на колени и обеими руками схватил Роберта Пеннанта за полы черной рясы. — Я сказал — исчезните и умойтесь, Жером! — Прикрикнул Роберт, вырвав ткань из его рук и пошел прочь, подумав, что это, наверное, Луна на него, горемычного, плохо влияет. А брат Жером подумал, что если он прямо сейчас пойдет и грохнет брата Кадфаэля, проводить расследование будет некому! Естественно, ничего такого делать он и подавно не собирался, просто подумал, всего на миг, потому что был не убийцей, а просто маленьким трахнутым дурачком. И пошел мыться.