Разбивая льды

Время путалось в темных кронах Нан Эльмота, и казалось, что бег его бесконечен. Аредэль давно сбилась со счета: сколько лет или десятков лет она живет здесь? Зеркала, разумеется, ничего не могли поведать ей, дочери Старшего народа: она была все так же юна и прекрасна, только глаза временами казались ей потускневшими, да тело словно бы стало изящнее и мягче. Она ведь больше не носилась днями и ночами верхом, натягивая тугой лук… Новости из внешнего мира не добирались до их глухого края. Эол из своих странствий приносил лишь подарки, а не рассказы. Ей же покидать лес запрещалось — там ведь светило солнце и разъезжали, не ведая границ и запретов, Келегорм с Куруфином… Единственное, что менялось — это Маэглин. Ее сын становился все выше, все искуснее и сильнее. Ей все легче было с ним говорить — она чувствовала, что, вопреки словам Эола, мальчик принадлежит ей: сердцем, помыслами, даже статью и обликом. — Ты — принц, — часто повторяла она, обхватывая щеки сына ладонями и заглядывая в его глаза — ясные и серые. — Что бы твой отец ни говорил, Ломион. И она видела, как ему приятны ее слова. Они связывали их — как сети и как лозы. Двух пленников Эола и зачарованного леса… — Я никогда не видел никого из твоего народа, — однажды сказал ей Маэглин. — Если они все похожи на тебя, то и жить бы я хотел среди них. Аредэль сидела в кресле и пыталась вышивать. Нитка то и дело путалась и затягивалась некрасивым узелком. У ее ног на ковре сидел Маэглин. Обняв колени матушки руками, он уложил щеку на ее бедро и слушал. Слушал внимательно — Аредэль видела, как подрагивает длинное острое ухо, выглядывающее из темных жестких прядок. — В Валиноре не было солнца и луны, как здесь, — говорила она. — Два Древа — Тельперион и Лаурэлин — стояли на холмах. Когда Древо цвело, его свет становился ярче. Если цвел Тельперион, все было похоже на ясную лунную ночь. А если Лаурэлин — на солнечный день. Но чаще их свет мешался, точно в сумерках — светлых и ярких, не то что здесь… — Красиво, — пробормотал наполовину убаюканный ее словами Маэглин. — Матушка, я бы хотел на них взглянуть. — У тебя не получится, — хмыкнула Аредэль, откладывая вышивку. — Враг уничтожил Древа. — И что же? — Маэглин вскинул бледное, никогда не видевшее яркого света лицо и широко раскрыл темные глаза. — Их нельзя вырастить заново? — Можно было, — вздохнула Аредэль. — Но для этого надо было разбить Камни — чудесное творение моего дяди, Феанаро… Не упоминай его имя при твоем отце. — Почему же он не разбил эти Камни? — нахмурился Маэглин. Тоска в его глазах так умилила Аредэль, что она осторожно потрепала мальчика по щеке. — Ради такой красоты… — Конечно нет. Для Феанаро эти Камни были слишком дороги. Иногда мне кажется, что даже дороже сыновей… — Аредэль вздохнула. — Он покинул ради них Благословенный Край, а мы пошли за ним — из верности и за теми, кого любим. А его сыновья — мои кузены и близкие друзья — принесли страшную Клятву. Она и теперь довлеет над ними. — Неужели эти Камни были так дороги, что стоили всего Благословенного Края и красоты Древ? — Маэглин обескураженно нахмурился. Аредэль тихонько прыснула, наклонилась и поцеловала его в складочку между нахмуренных бровей. — Знаешь, — голос ее стал печальным, когда она выпрямилась и выглянула в окно. — Я думаю, дело было все-таки не в Камнях. Мы просто хотели… свободы. Они ушли в Белерианд за свободой, но с самого первого дня здесь Аредэль чувствовала себя взаперти: в тисках голода и нужды у берегов Митрима, в замкнутом великолепии Тумладена и теперь — в удушающих сетях Нан Эльмота. Зато там, в Валиноре… *** Лошади мчались через залитый золотым светом лес. Опавшие листья взлетали из-под копыт медным вихрем. Ветер свистел в ушах. А сердце готово было вырваться из груди — от скорости и от счастья. Звонко вскрикнув, Ириссэ сжала серебристые бока своего коня голенями. Фыркнув и опустив голову, он обошел гнедого скакуна Курьо и поравнялся с ярко-рыжим жеребцом Тьелко. Этой дорогой, ведущей на Север, к самым границам защищенных Валар земель, редко пользовались. Поэтому они не удивились, увидев ствол поваленного дерева перед собой. И даже не попытались остановиться. Толчок — Ириссэ засмеялась, обнимая шею своего скакуна руками, чтобы не вылететь из седла, и привстала в стременах. Это и в самом деле было похоже на полет… Толчок — Ириссэ мягко вернулась в седло. Скачка продолжилась. — Курьо, ты как?! — не переставая обнимать лошадиную шею — на такой скорости немудрено выпасть! — она оглянулась — Жив?! На ее глазах конь кузена перелетел дерево точно так же, как ее собственный. Только, в отличие от них с Тьелко, приземлился тяжело и пошатнулся, а Курьо чуть не вылетел из седла. Удержался в последний момент, и Ириссэ по губам прочитала: бранится. Хотя услышать, конечно же, в такой скачке ничего нельзя было. Она снова засмеялась. — А ты молодец! — прокричал рядом Тьелко. — Только меня не обгонишь. Держись! — А это мы еще посмотрим! Они одновременно выслали коней вперед — хотя казалось, куда быстрее? Дорога и лес обратились в пестрые ленты под ногами, справа и слева. И только над головой оставалось что-то неподвижное — пурпурно-золотое небо и десяток звезд, которые не мог затмить даже свет Лаурэлина… Они миновали поворот, ведущий к Форменосу. И полетели дальше — к горам и льдам. — Курьо, догоняй! — снова оглянулась Ириссэ. — Бешеные! — проорал он, отставая от них на добрых три-четыре конских корпуса. — Расшибетесь! — А и пусть! — Тьелко вдруг отлип от конской шеи и наоборот — вскинул руки над головой. — Кто еще расшибется?! Ириссэ воспользовалась моментом и сильнее прильнула к лошадиной шее. Последний рывок — она оказалась впереди!.. До поляны — их поляны, не для охот или чего-то такого, — она доскакала первая. Но не слезла сразу, а осталась трусцой скакать по кругу, дожидаясь братьев: Тьелко вылетел на поляну секундой позже, а Курьо — через целый десяток ударов сердца. Все трое — шестеро, считая взмыленных коней, — тяжело дышали. Ослабив подпруги, они пустили зверей отхаживаться и отдыхать. А сами как подкошенные рухнули под сень разлапистого дуба. Ириссэ, как обычно, опустилась посередине, а братья — справа и слева от нее. Тьелко сдернул с пояса флягу с мирувором, открутил крышку и отхлебнул. Несколько золотых капель, дрожа, скатились по его подбородку. — Ириска, будешь? — он передал ей флягу. — Ты хоть знаешь, что у него во рту бывает? — сморщился Курьо. — Я бы побрезговал после него. Ириссэ не брезговала — она бы сейчас и из лужи выпила. Прикрыв глаза, она обхватила губами металлическое горлышко, чуть теплое от губ Тьелко, и сделала несколько глотков. Хотя хотелось, конечно, намного больше. — А после меня? — она протянула флягу Курьо. Тот ответил не сразу. Ириссэ улыбнулась в ответ на его смятенный взгляд и подсела поближе. — Ага, мешанину ваших слюней, — он поморщился и опустил руку на пояс. Вздрогнул и хлопнул себя по бедру с другой стороны, но фляги не нашлось и там. — Проклятье! — Наверно, отлетела, когда вы дерево перепрыгивали, — сочувственно нахмурилась Ириссэ. — Ну давай я тебе на язык полью? Ты же умрешь от жажды. — Угу, с вашими слюнями. — Ой, да оставь его, — махнул рукой Тьелко. — Будет первым умершим в Благословенном Краю. От жажды. Вот Намо посмеется… — Я просто съезжу и найду флягу, — Курьо попытался подняться. Ириссэ ухватила его за руку и потянула вниз. Она и сама не знала, почему так не хочет, чтобы он уходил. — Ну Курьо! Мы и так редко выбираемся, и скоро возвращаться надо будет. А ты драгоценное время на эту флягу дурацкую потратишь! — Неужели откажешь любимой сестричке? — ехидно спросил Тьелко. — И вообще, я твою щепетильность не пойму. Вы же с женой разошлись? — Она просто решила остаться на Туне, — мрачно ответил Курьо. — Как мама. Женщине нечего делать в Форменосе. — Ну я и говорю, — кивнул Тьелко. — Разошлись, как наши родители. — Да причем тут это? — вспыхнул Курьо. — Нет, правда, Тьелко, причем? — убедившись, что Курьо передумал скакать за флягой и опускается обратно на траву, Ириссэ оживилась. Она закинула ноги ему на колени, чтобы не сбежал, и снова сунула фляжку — почти в самые губы. Раздраженно буркнув, Курьо забрал ее из рук Ириссэ и быстро отпил. — Ну как же, — Тьелко ехидно ухмыльнулся, его голос стал тягучим и насмешливым. Он нарочно дождался, чтобы Курьо закончил пить и вернул флягу Ириссэ, прежде чем продолжить: — Это же почти поцелуй. Курьо закашлялся и прикрыл нос и рот рукавом. Тьелко разразился хохотом, и Ириссэ тоже захихикала. Хотя вместе со смехом пришла неловкость. — Эй! Мы тогда и с тобой, выходит, целовались! — она обернулась и ткнула его локтем в бок. — Через фляжку, я же за тобой пила? — А мне что? — Тьелко приподнял бровь. — Я бы с тобой и не через фляжку поцеловался. Хочешь? Он обхватил ее за талию и опрокинул себе на грудь, сверху вниз заглядывая в лицо и самодовольно ухмыляясь. — Фу-у-у, — Аредэль уперла ладошку в щеку брата и отодвинула его от себя. — Иди с Хуаном лижись! Или с этими девами Оромэ, которые научили тебя быть таким гадким…. — Я вам не мешаю? — Курьо, наконец откашлявшись, поглядел на них с ледяным презрением. Ириссэ аж поежилась. Села ровно и демонстративно поправила белую курточку. — Да я же шучу, — фыркнул Тьелко, легко принимая ее отказ. — Но если все же захочешь — я тебя научу. — Я твои слова запомню, — фыркнула Ириссэ. Она забрала фляжку и повертела в руке. — Если хочешь пить — пей, — раздраженно откликнулся Курьо. — Не слушай, что он несет. И горлышко я вытер рукавом. Никто из них не продолжил шутить про опосредованный поцелуй — сдался даже Тьелко, хотя обычно он любил изводить жертв своих шуточек до конца. Охотник, что с него взять. Но если смутился даже он, значит, шутка и правда была какой-то… особенной. Особенно неудачной? Ириссэ обхватила горлышко губами и подумала, что оно очень сухое и прохладное — Курьо правда старательно вытер. Наверное, не хотел оскорбить жену. Они передавали фляжку друг от друга еще какое-то время, разглядывая золотисто-серебряный лес вокруг себя. Благоуханный ветерок легонько перебирал кроны над ними и шелестел в высоких травах вокруг. — Хорошо так, — пробормотала Ириссэ. — Спокойно… — Не то что дома, — хмыкнул Тьелко. — То отец с дядей грызутся, то братья… — Кстати, — Курьо повернулся к ней. — Тебя не накажут за то что ты к нам ездишь? Мы ведь изгнанники. — Ага, — Тьелко раздраженно фыркнул. — Злодеи. Схватим и утащим в Форменос делать всякое… — Заткнись, — прошипел Курьо. — Накажут, — Ириссэ зевнула. — Если узнают. Я сказала, что к Нервен поеду. В Гаванях народу полно, кто будет проверять? — А была бы ты нашей родной сестренкой, — оживился Тьелко. — Ты бы поехала с нами в Форменос? Или осталась бы с другими женщинами? — Шутишь что ли? — возмутилась Ириссэ. — Я даже после этой вражды между отцом и дядей Феанаро к вам выбираюсь. Если бы вы были родными, то тем более бы поехала… Курьо, ты бы сковал мне меч? — Хорошо, что ты не из наших, — мрачно откликнулся он. — Это еще почему? Да я бы душу продал за такую сестричку! — Я тебя чем-то не устраиваю в роли сестры? — возмутилась Ириссэ. — Нечего тебе делать в изгнании. Они опять замолчали. На край поляны выбежал серебристый лис и, принюхавшись, чихнул. Тьелко приподнялся, прищурился и издал странный, прерывистый свист. Лис распушился в ответ на это, звонко тявкнул и нырнул в кусты. — Что ты ему сказал? — Ириссэ пыталась изучать звериную речь, но до искусства Тьелко ей было далеко. — Что хочу сделать подарок милой сестрице, — усмехнулся он. — И серебристый лисий мех пойдет ее белому платью… Ириссэ прыснула и снова ткнула его локтем в бок. — Не нужны мне такие подарки… Спокойно. И хорошо. Даже слишком. Больше никто не тревожил их молчания. Тогда Ириссэ почувствовала, что ее смаривает дрема, а голову становится трудно держать прямо. Захотелось уложить ее… Плечо Тьелко было круглым и удобным, и он бы не стал возмущаться — наоборот, сидел бы неподвижно, чтобы ее не потревожить. А Курьо наверняка начнет возмущаться, что кузина волосами щекочет ему щеку и вообще, неудобно, уберись прочь… Но Ириссэ почему-то все равно опустила голову именно на его плечо. И насторожилась, ожидая упрека. Курьо ничего не сказал. Золотые листья медленно планировали на землю. Ириссэ мысленно досчитала до десяти. Тогда она осторожно подняла глаза. Курьо тоже смотрел на нее. В уголках ее губ заискрилась улыбка. Курьо смотрел на нее очень серьезно, но — странно — в его взгляде не было ни брезгливости, ни упрека. Даже непривычно… Мысль вспыхнула, как одна из этих странных химических смесей в кузне: ослепительно ярко и оглушительно быстро. «Я хочу поцеловать его, — Ириссэ широко распахнула глаза. — И он не отвернется». Птица с криком взлетела с ветки над ними. Красные и желтые листья посыпались дождем, запутались в волосах и остались лежать на ее — белых, и его — алых одеждах… «Мне до его губ меньше дюйма — даже тянуться не придется…» И она правда это сделала. Только не в губы — в подбородок. Курьо вздрогнул, но ничего не сказал и не отстранился. Тогда Ириссэ нащупала его ладонь — изящную и длинную, с острыми костяшками и огрубевшими подушечками, — и сжала изо всех сил. «Поцелуй меня, — подумала она, умирая от тоски в Благословенном Краю, лучшем из миров, в котором не должно было быть даже грусти. — Как ее…» Стало так стыдно, почти противно от себя, что Ириссэ отвернулась. Курьо коротко вздохнул и пожал ее пальцы в ответ. — Вы чего притихли? — пихнул ее в бок Тьелко. — Уснули, что ли? *** Они услышали стук копыт задолго до того, как Эол вернулся: были приучены. Аредэль отложила вышивку и пошла встречать своего супруга и господина на пороге. Маэглин побледнел и побежал приводить в порядок вещи в кузне. Слуги принесли ей платок и кубок. Аредэль спустилась с крыльца к темному, почти черному лесу. Близилась зима, так что голые ветки роняли последние увядшие листья, а вой ветра становился тоскливым и голодным. Аредэль знала, что похожа на ослепительно-белый стежок — проточину снега на черной земле — на фоне мрачного леса и дома. Запыхавшийся Маэглин слетел с порога и замер с ней рядом. Аредэль покосилась на него и прошептала: — Поправь воротник. Иначе рассердится. Маэглин сглотнул и послушался. Черный конь и черный всадник. Черный плащ, хлопающий на ветру, как крылья ворона. Аредэль вскинула подбородок, а Маэглин наоборот — опустил глаза. Эол бросил повод в руки слуги и спешился. Стянул черные перчатки и кинул их, не глядя, вслед за поводом. Черные, внимательные глаза пробежались по ним двоим: — Ирэт, — произнес он, принимая чашу из ее рук и поднося к губам. «Если бы я хотела его отравить, — подумала Аредэль рассеянно, — он бы уже подписал себе приговор». Служанка подхватила чашу. Эол привлек супругу к себе и поцеловал. — Не при Маэглине, — Аредэль — когда ее выпустили после долгого, крепкого поцелуя, — шумно вздохнула. Эол перевел взгляд на сына. — Переоденься, — бросил он мрачно. — На кого ты похож? Длинные, чуть плоские пальцы схватили воротник Маэглина и рванули. Юноша не попытался ни прикрыться, ни увернуться, только и без того бледные щеки совсем посерели. — Это ты вышила? — Эол обернулся к Аредэли и сунул ей под нос оторванную вышивку. — Я. Эол скомкал ее рукоделие и швырнул на землю. А потом добавил каблуком — ткань захрустела. Их с Маэглином маленькая авантюра — спрятать в растительных узорах тенгвар квенья — провалилась. — Еще раз увижу на тебе нолдорские узоры, — выдохнул он. — Придушу. Ты меня понял? — Да, отец, — Маэглин низко опустил голову. Аредэль сжала ладони в кулаки. Да как он смеет… Эол взял ее за руку и повел в дом. Она пошла за ним. — Что было в мое отсутствие? — Ничего, — Аредэль пожала плечами. — Что здесь может случиться? — Не знаю, — ответил он, — что может взбрести в голову моим соседям. Они уже воровали и убивали, как я могу быть спокоен за свой дом? «Да любой из них в десяток раз благороднее тебя», — разозлилась Аредэль, но снова промолчала. — Я умоюсь и вернусь, — Эол выжидательно взглянул на нее. — И я привез подарок. «Чего он хочет? — Аредэль подняла на супруга глаза. — Что я приду в восторг? Брошусь его расспрашивать и уговаривать? Пусть радуется, что у меня нет сил на склоки с ним: иначе я бы объяснила, где у меня сидят его подарки, и слова, и поступки…» Не дождавшись от нее ответа, Эол помрачнел и отвернулся. *** За обедом Маэглин сказал, что хотел бы поехать в одно место. Аредэль подняла глаза от тарелки и произнесла короткое предостережение: «Маэглин». Эол ответил, что наугрим Эред Линдона как раз спрашивали, где пропадает юный господин. «Молчи, — мысленно взмолилась Аредэль. — Молчи, ради Валар!» Маэглин не промолчал. Аредэль прикрыла глаза. Трапеза обращалась кошмарным сном: — Отец, я бы хотел повидать гномов и их работы, а также показать свои. Но есть кое-то, чего я хочу больше… — И чего же? — усмехнулся Эол — он выглядел почти благодушно, но косточка перепелки в его пальцах хрустнула пополам. — Хочешь увидеться с королем Тинголом и его королевой Мелиан? Или, может, заскучал тут без девы и полагаешь, что мне стоит озаботиться поиском невесты? «Эол сам не хочет ссоры, — поняла Аредэль. — Кидает Маэглину соломинки, за которые можно зацепиться и не утонуть. Даже если это больше похоже на издевку…» — Нет, отец, — Маэглин выпрямился, его глаза сверкнули в полутьме трапезни серебром — слишком, непривычно ярким для этих чертогов. — Я хочу увидеть своих родичей, нолдор. Мама много рассказывала мне о них, и я сам чувствую, что ближе к ним, чем к синдар, которых мы с тобой видели. И по соседству живут друзья мамы, мои дяди, лорд Келе… Эол взлетел с места, перевернув тарелку и кубок перед собой. Аредэль тоже вскочила, чтобы уберечь платье от пролитого вина. Маэглин, кроткий, как ягненок в любое другое время, тут не уступил: — Отец, ты не можешь держать нас всю жизнь взаперти! Мы… — Давай, еще ты поучи меня, что я могу и не могу, — Эол обогнул стол и встал перед сыном. — Это твоя мать тебя надоумила? Бунт против меня затеваете в мое отсутствие, да? — Ты сходишь с ума от своих подозрений! — Маэглин выпрямился — будучи еще совсем юным, он почти сравнялся ростом с Эолом и уже перерос Аредэль. — Я всего-то хочу увидеть свою родню, и вывезти маму — она давно хотела… Эол ударил коротко, почти без замаха. Маэглин рухнул как подкошенный, ощетинившись острыми углами локтей и коленей. Сквозь тонкие пальцы, закрывшие лицо, сочилось алое… Следующий удар не достиг цели. Аредэль белой птицей пронеслась через комнату и схватила запястье Эола обеими ладонями. Стиснула так, что, будь чуть больше сил — сломала бы руку. — Что ты творишь, — прошипела она. — Это ты мне ответь, что ты творишь, госпожа моя, — ощерился Эол. — Что ты внушаешь мальчишке? И почему он имеет дурость тебе верить? Ты ладно, ты — неразумная женщина, ясно, что в тебе говорит не разум и даже не сердце — сердце бы говорило обо мне и о нашем доме! Нет, в тебе говорит иное… — Замолчи, — Аредэль почувствовала, как сердце начинает биться быстрее — горлом — и как в висках поселяется боль. — Замолчи, иначе скажешь то, что я не смогу тебе простить. — Ты и так никогда меня не простишь, — глумливо — на грани бешенства — откликнулся Эол. — Что заставляю тебя чтить порядки, а не скакать дикаркой по лесу в компании родичей, к которым ты рвешься сильнее, чем ко мне, своему мужу! Что они делали с тобой такого в четыре руки, что ты и теперь не можешь забыть? Чего с тобой не делаю я? Аредэль ударила его раскрытой ладонью. Пальцы опалило болью, а на острой скуле Эола, в месте, где кольцо Аредэли сорвало кожу, выступила кровь. Эол рассмеялся — хриплым, похожим на карканье ворона смехом. Аредэль содрогнулась и отступила. Еще миг, почувствовала она, и взорвусь слезами, и не знаю, когда они уймутся. — Вставай! — рявкнул Эол и за шкирку поднял Маэглина на ноги. — Ты из дома Эола! Ты мой сын! Хотя я бы в этом и усомнился — если бы не держал твою мать запертой здесь. Эти земли — земли тэлери, и этот лес, и те места, которые заняли твои «дядюшки» — убийцы и воры! Все их голодримское племя — вероломные безумцы, как твоя мать. Это к ним тебя тянет всем сердцем? Тогда ты еще тупее, чем я думал. Но раз уж ты мой сын — я позабочусь о тебе. И если еще раз услышу, что ты хочешь повидаться с этими головорезами, я закую тебя в цепи. Понятно? Маэглин молчал — кровавая юшка ползла у него по губам и подбородку. — Отвечай! — Эол встряхнул его за воротник. — Понятно! — выкрикнул Маэглин, вывернулся и бросился прочь — наверняка укроется в кузнях и постарается забыться в работе. Аредэль же отвернулась и пошла к лестнице наверх, к спальням. — Госпожа моя, — пол скрипнул под сапогами Эола. Аредэль не обернулась. — Если пойдешь за мной, — подрагивающим голосом откликнулась она. — Я убью тебя. Ты знаешь, я смогу. *** В Валиноре они могли не спать — часами, днями, неделями? Аредэль не могла вспомнить. Жизнь кипела и бурлила через край, каждый расцвет Лаурэлина приносил новое, а расцвет Тельпериона — раскрывал сокровенное. В Нан-Эльмоте же сон приносил спасение. Он позволял сматывать бесконечные нити безрадостных дней в клубок. Помогал переживать тоску. Аредэль не сразу приучила себя к этому — спать, даже когда роа не утомлено трудами. Но сейчас она провалилась в сон мгновенно, едва скинула платье и коснулась виском подушки. Из сна ее вырвало касание — даже два — широкие и уверенные. Открыв глаза, Аредэль увидела большие бледные руки своего супруга. Одна нырнула за воротник ее сорочки, обхватывая белую грудь и сжимая. Вторая смяла платье между ног, настойчиво поглаживая. — Что ты делаешь? — пробормотала Аредэль, вздрагивая под будоражащем касанием. Она завела руку за голову, полуобнимая Эола за шею и схватила в охапку его темные волосы. Потянула, добиваясь болезненного шипения. — Мерзавец… — А могу быть еще хуже, — выдохнул он ей на самое ухо — по шее и спине побежали мурашки. — Но не хочу. Я ведь соскучился по тебе, Ирэт… Она обернулась и поцеловала — укусила его за губы, взгрызлась, пока не выступила кровь, и широко лизнула проступившую сладко-соленую влагу. Эол втиснул ее покрепче в себя и поцеловал в ответ, проталкивая язык в ее рот. За ужином ей хотелось убить его — хотелось и теперь. Но желание, которое он умел разжечь этой настойчивой грубостью, уже плавило ее решимость. Они бы, наверно, давно друг друга убили. Если бы каждая ссора не заканчивалась этим…. Он в два рывка задрал ей подол до шеи, попутно ущипнув пока мягкий, почти не выделявшийся сосок. Аредэль тихонько вскрикнула и дернула супруга за волосы, чтобы не задирался. Эол коротко рыкнул и перевернул ее на живот. Аредэль зашипела, но послушно поднялась на коленях, выгибаясь в пояснице. Эол собрал оба ее запястья в одну ладонь и вжал в лопатки, а свободной рукой без особых нежностей втолкнул внутрь несколько пальцев. Аредэль не поняла, сколько, только заскулила. Повернула голову и взглянула на супруга сквозь упавшие на лицо темные прядки: — Что ты себе позволяешь?! — Ты уже мокрая, — хмыкнул Эол. — Зачем с тобой нежничать? Он задвигал рукой быстро и безжалостно, растягивая ее и выбивая шипение и тихие пока стоны. Не успела Аредэль привыкнуть: расслабиться, занять удобную позицию и начать получать удовольствие, как Эол вытащил из нее пальцы. Оказавшись растянутой и пустой, Аредэль тихонько заскулила, утыкаясь лицом в подушку, и нетерпеливо ткнулась ягодицами в его бедра. — Ну пожалуйста, — выдохнула она. — Еще… — Так ты теперь? — Эол обнял ее за талию и прижал к кровати, навалившись сверху. Его губы — и зубы — коснулись ее шеи и начала спины. Он выпустил ее запястья и щелкнул собственной пряжкой. — Мне казалось, ты собралась меня ненавидеть… — Я и ненавижу… — Аредэль потерлась бедрами — сначала о жесткую ткань, потом о мягкую кожу. Грубые подушечки пальцев легли на влажные, припухшие от прилившей крови складки и растянули. Аредэль тихонько вздохнула и прижмурилась, готовясь к тому, что будет. Эол выпрямился, разглядывая ее, потом положил свободную руку на ее тазовую косточку и потянул на себя. Он не дал ей привыкнуть и начал двигаться сразу. Его движения не были ни плавными, ни осторожными: он почти не покидал ее тела, двигаясь короткими грубыми рывками. И будто назло покачивал бедрами, чтобы растянуть ее сильнее — до саднения. Аредэль стиснула в пальцах одеяло и край подушки и уткнулась в нее лицом, чтобы не сорваться на позорные визги. Эол заметил это, просунул руку между ее шеей и подушкой и потянул на себя, заставляя встать на локти. Аредэль жадно втянула воздух открытым ртом, чувствуя, как Эол пережимает ей горло. Он поцеловал ее — слюняво и глубоко. «Это больше похоже на случку зверей…» — среди пляшущих перед глазами темных мушек пронеслась и погасла мысль. Эол толкнул ее на бок, покидая тело слишком быстро и оставляя болезненную, влажную и рассаженную пустоту. Сжал пальцы на ее голенях под коленями и перевернул на спину. Аредэль не дала прижать себя снова — лягнулась, выдирая ногу из его руки, и с силой толкнула обеими ладонями в грудь. Эол то ли правда не удержался, то ли поддался ей, но у Аредэль получилось опрокинуть его на спину. Тогда она оседлала его бедра и уложила руки на шею, не давая опомниться. И надавила. — Будешь дергаться, — она наклонилась и щелкнула зубами у него над ухом. — Я сломаю тебе шею. Эол усмехнулся, но она надавила сильнее. — Понял, — сглотнул он. Горло под пальцами Аредэль судорожно дернулось. Эол попытался сжать ее бедра, втиснув пальцы в белую кожу до багряных отметок. Аредэль шикнула: — Убери, — и надавила еще немного. Он послушался. Тогда она медленно потерлась о него, приноравливаясь и размазывая обильную влагу по коже. Эол прикрыл глаза и откинул голову на подушку, шумно вздыхая. Аредэль нравилось опускаться почти до конца, вжимаясь в его тело своим, и потом точно так же соскальзывать — почти полностью. Сначала — медленно и осторожно, давая себе привыкнуть. Потом — быстрее. До звонких влажных шлепков и подпрыгивающей груди. Но чего-то все равно не хватало — словно узел нервов, скручиваясь в низу живота, никак не мог распуститься всплеском блаженства. Только затягивался туже. Невыносимо. Не убирая одной руки с шеи супруга, второй она в два рывка сбила его рубашку до ключиц. Прижала ноготь большого пальца к его груди — к такой бледной, с сероватым отливом коже, — и вжала. Эол коротко вскрикнул от неожиданности и распахнул глаза. — Лежи, — всхлипнула Аредэль. И рванула рукой вниз, рассаживая чужую кожу до крови. Эол шумно вздохнул и снова схватил ее за бедро. Аредэль не стала протестовать, но повела пальцем в другую сторону. Кровь и маленькие кусочки кожи набивались под ногтевую пластину. — Сумасшедшая, — Эол переложил обе руки на тазовые косточки Аредэль, размашисто опуская ее на себя — сильнее и быстрее, чем она делала это сама. — Заткнись! Она чертила на нем линии, заплывающие кровью — без цели и особого смысла. Просто чувствовала, что это поможет. Запах крови. Его крови. И гримаса боли на лице, в уголке подрагивающих губ. Его боли. Она больше не пыталась удержать криков — коротких, ритмичных, в такт толчкам. Только глубже погружала ноготь, неторопливо расковыривая уже нанесенные царапины. Она чувствовала, как тугой узел в низу живота скручивается плотнее. Как от обилия смазки и желания ей уже совсем не больно — даже когда Эол полностью выходит из нее, прежде чем войти снова, и от этого вход в ее тело совсем растягивается, а складочки заворачиваются внутрь. «Почти, — Аредэль запрокинула голову, закатывая глаза. — Почти…» Еще мгновение — и напряжение бы лопнуло, не выдержав такого накала, и вся накопленная злость, и все отчаяние, и все обиды бы утекли вместе со слезами облегчения, в судорогах завершения… — Хватит! — рявкнул Эол. Кажется, она слишком настойчиво расковыривала его плоть аккурат в том месте, под которым билось сердце — до багряной лунки с рваными краями, которой не суждено было зажить полностью. Он опрокинул ее с себя и с рычанием подмял, расталкивая колени в стороны и заново входя в рассаженное, широко распахнутое лоно. Его грудь прижалась к ее груди — открытыми ранами и кровоточащими царапинами. Аредэль обняла его за плечи, не пытаясь вырваться, и обхватила ногами поясницу. Елозя по скользким простыням лопатками, она вздыхала — коротко и прерывисто, на каждом его толчке. Но уже чувствовала — закончить не получится. *** Когда они упали, изможденные и мокрые, исцарапанные и искусанные, Аредэль закатилась ему под руку и уткнулась лицом в изгиб между плечом и шеей. Эол обнял ее и поцеловал в висок. — Неужели не хочешь посмотреть, что я тебе привез? — спросил он негромко. — Сейчас? — пробормотала Аредэль. — Нет… — Тебе понравится. Она неохотно села на влажных простынях. Так всегда. Пока не поднимешься, они кажутся теплыми и уютными, но если уйдешь и вернешься — станет противно, придется звать слуг и велеть менять… Да и влага между ног, которая сразу после любви кажется приятно-горячей, станет холодной и липкой. Без поздней ванны уже не обойдешься. — Сиди, — Эол сам выбрался из постели, чуть покачиваясь. Аредэль посмотрела на его место в кровати. В нескольких местах на белой ткани расцветали розовые пятнышки. Эол вернулся с большим плоским ларцем. Сев на край кровати, он на двух ладонях протянул его Аредэль. Она откинула крышку. И на миг задержала дыхание. С алой бархатной подложки на нее плеснуло серебристо-белым светом: будто собранная тельперионская роса упала с листа. — Лорды Белегоста долго не желали мне показывать новый дивный металл. Его им привезли под покровом страшной тайны родичи из Хадодронда, что далеко на Востоке, — похвалился Эол. — Они называют его «истинным серебром». Я выменял небольшой кусок руды на богатые дары и пару секретов, которые прежде тщательно оберегал от наугрим. Очистил его и переплавил, чтобы сковать основу для колье. И выбрал алмазы для инкрустации — чистые и прозрачные. Тебе нравится, госпожа моя? Аредэль медленно кивнула. Тогда Эол положил ларец на ее колени и ушел за зеркалом. Поставив его напротив постели, он поднял искристое, точно переливы воды на порогах водопада, колье, и сел за спиной Аредэль. Холодный металл лег на ее голую грудь и искусанные ключицы. Подвеска в виде бабочки с крыльями из тонких алмазных иголочек опустилась аккурат в ложбинку между грудей. — Тебе идет, — прошептал Эол. — С белым и серебряным будет еще лучше… Но и без одежды очень хорошо. Мне даже больше нравится. Он легонько куснул ее за плечо. — Сними, — прошептала отчего-то пересохшими губами Аредэль. — Во сне буду ворочаться и порву… — Не порвешь, — Эол хмыкнул. — Истинное серебро — самый крепкий металл из всех, что я видел, а алмазы не боятся царапин и касания рук. Это украшение для тебя, моя госпожа — чтобы ты могла носить его и на охоте, и дома, и в постели. Аредэль медленно кивнула — острые грани колье покалывали кожу.