Дети Южного Волка

Антон тянет за поводья, и конь послушно останавливается у приземистой серой таверны. Следовавший за ним шаг в шаг Макар вопросительно поднимает подбородок, но Антон, оглянувшись на него, делает знак рукой: ждем. Вокруг тихо, город спит, и только сквозь ставни второго этажа здания чуть пробивается тусклый желтый свет. Минуты в тишине тянутся медленно. Мерно стрекочут сверчки, в какой-то момент из придорожной канавы с мявом шарахается уличная кошка, но больше ничего не происходит. Антон задирает голову к звездам, отыскивает Южного Волка и прикидывает время. Самый тихий час еще только впереди, но его ждать необязательно. Поколебавшись, он сует в рот два пальца и громко свистит иволгой. В ответ на сигнал изнутри таверны слышится наконец какое-то шевеление. Неприметная дверь сбоку отворяется, и в ее проеме показывается старый лис, одетый в просторный утепленный плащ. — Шаст? — спрашивает лис. Потрепанные временем уши настороженно стоят на его макушке. — Я, — нетерпеливо отвечает Антон, — не томи. Спят? — Не приехали еще, — Лис достает из кармана трубку и закуривает ее, прикрывая рукой от ветра. — Как? — вскидывается Макар. — Должны были с вечера еще, Ваня клялся… — Источник что-то напутал, — пожимает плечами лис, — или вас обманули. Но вечером еще пришло письмо — прибудут только завтра. — Завтра, — разочарованно тянет Макар, — Антоха, ждем, значит? В поле заночуем? Антон поджимает губы. Он не любит, когда планы срываются, а особенно — когда они срываются по непонятной причине. Королевский шестой отряд должен был еще с утра войти в город, а сейчас лежать вусмерть пьяным после волшебного зелья лиса. Но что-то заставило солдат задержаться. — Можете и здесь переночевать, — предлагает лис, — не бесплатно, конечно. — У тебя и мать родная бесплатно ничего не получит, старый ты хрыч, — сплевывает Макар, — Антох, хер с ним, поедем в поле? У кордона поспим, в сторожке? — Покажи мне письмо, — говорит Антон лису. — Чего? — Письмо. Где сказано, что отряд прибудет завтра. — Заманали вы меня, волки, — ворчит хозяин таверны, потерявший надежду на выручку, — на, глаза не сломай, — Антон, не слезая с лошади, делает к нему шаг и берет из его протянутой руки кое-как свернутый пергамент. Уведомление о прибытии отряда написано по всем канонам и со всей дворцовой изощренной грубостью — попросту говоря, предполагается не визит гостей, а постой. Хозяин таверны предоставляет гвардейцам ночлег и угощение совершенно бесплатно, хочет он того или нет. Внизу красуется красная печать и подпись начальника отряда, размашистая и уверенная — и все-таки это не настоящий документ. — Антох, ты чего? Но Антон уже нюхает пергамент, чувствуя, как ярость закипает у него под кожей. — Скунсятина, — бросает он, — валим отсюда, Макарчик. Нас сдали. ** Они успевают вовремя убраться, скрывшись в ближайшем пролеске и оттуда уже перебежав через поле в более густую чащу. Вслед им из города неслись какие-то звуки, но времени оглядываться не было. — Сукины дети, — давит Антон сквозь зубы, — это ж надо! Ебаные цыгане! — В смысле? — Макар роется в мешке в поисках своей фляги, — это они нас сдали? Откуда ты знаешь? — Понюхай, — Антон сует ему под нос пергамент, который так и сжимает в руке, смяв его еще больше о поводья, — смекаешь? Макар настороженно раздувает ноздри, и лицо его приобретает озадаченное выражение. — Смутно что-то чувствую. — Скунс. Вот что ты чувствуешь. — Нет, — уверенно говорит Макар, возвращая ему бумагу, — это не скунс. Это что-то сладкое. — Это один конкретный скунс, — сумрачно возражает Антон. В животе его что-то сжимается, заставляя нахмуриться еще сильнее, — смысла никакого ночевать тут нет. Схоронимся на часок, а потом домой. — Ром будешь? — Давай, — он машет рукой и садится на землю. Ночь все равно потрачена зря. — Вообще, — говорит Макар спустя несколько обжигающих глотков из передаваемой друг другу фляги, — я не понимаю, чем мы цыганам насолили. Можно подумать, у них у самих с королем любовь вселенская. Антон молчит, ковыряя палкой землю. Обсуждать это нет никакого желания. Был бы у него хвост, он бы сейчас мрачно поник, но у клана волков не осталось этого рудимента. То ли дело у щеголей-лисов или высокомерных скунсов! Но нет, волки от предков получили только хищные клыки, поджарую мускулатуру и острый нюх. И параноидальность — оправданную, впрочем. — Ладно бы король любил цыган, — продолжает гнуть свое Макар, — так им же достается хуже нашего. — Там принцип, — бормочет Антон. — Какой еще принцип? — Ебанатства, — Антон отбрасывает палку и делает еще один глоток. ** Он говорит себе, что не будет орать и яриться, и въезжает в лагерь почти спокойно — но стоит ему увидеть пышный черно-белый хвост, как весь адреналин, который копил его организм с момента неслучившегося ограбления, разом выбрасывается в его кровь. — Скунс, — рычит он, натягивая поводья. Джек под ним встает на дыбы — легонько, чувствуя его настроение и желая припугнуть окружающих, — а ну подошел сюда, исчадье вонючее! Арсений, который до этого копался в каких-то горшках, повернувшись к площади спиной, медленно распрямляется и отряхивает руки. Тонкие браслеты, звеня, сползают по его запястьям, цепочки на шее поблескивают в лучах утреннего солнца. Он выглядит в целом как обычный цыган — загар, шаровары, алая рубашка с широкими рукавами и слишком глубоким вырезом, бесконечные украшения и амулеты — и вместе с тем выделяется из их толпы своими ростом и слишком прямой осанкой. В нем можно было бы заподозрить солдата под прикрытием, но Антон знает, что это не так. — Волчара, — бросает Арсений надменно, — живой? Какая досада. — Твоими молитвами, — Антон оглядывает его с головы до ног. Скунсий хвост распушен лишь наполовину, уши подрагивают в любопытстве, а не в тревоге — подлец совсем его не боится. Как и всегда. — Отряд вез золото с налога на рожь. — Я знаю, — спокойно отвечает Арсений, в свою очередь не отрывая от него взгляда. — Мы могли бы накормить этим весь наш лагерь и еще сотню бедняков. Даже вам могло бы перепасть! Арсений фыркает: — Нам не нужны подачки. — А какого черта вам нужно? — Джек нервно переступает с копыта на копыто, ему явно начинает не нравиться происходящее. — Полегче, парень, — одергивает Антона пожилая цыганка, наблюдающая за разворачивающейся сценой, но тот злобно рыкает и на нее: — Он чуть не угробил нас с Макаром прошлой ночью — поэтому я буду говорить с ним так, как захочу. Ты жалкий доносчик, слышишь, Арсений? Это предательство, вообще-то! — Я тебе присягу не приносил, волк, — краешки ноздрей у Арсения белеют, выдавая напряжение — все-таки ему не все равно. Очень хорошо! Антон готов драться здесь и сейчас. — Если у тебя ко мне вопросы — решай их со мной, — Антон спрыгивает с коня и сжимает поводья в кулаке, — не впутывай в это остальных. Что ты успокоиться не можешь, вечно подлянки мне устраиваешь? Арсений сужает глаза: — А что тебе маленький отряд солдат? Неужто великий волчий воин не справился бы с жалкими людишками? Или не открылась в тебе еще твоя луна, звереныш? Антон захлопывает рот в немом изумлении. О таком не говорят — об этом нельзя говорить вот так, да еще прилюдно, если ты не хочешь подписать себе смертный приговор или немедленно участвовать в бою. — Заткни пасть, — но красивые губы Арсения лишь кривятся в улыбке. Он, очевидно, нисколько не сожалеет о своих словах. Насколько же он должен Антона ненавидеть! — Я бы пощадил тебя, — медленно говорит Антон, — если бы дело касалось меня одного. Но ты уже который раз мешаешь всему клану. И если волки пойдут против скунсов — поверь, от вас живого места не останется. Арсений упирает руки в бока. Выглядит не слишком угрожающе — но Антон догадывается, что где-то в складках его шаровар таится кинжал. — И что ты сделаешь мне, волчонок? — Завтра в полдень, — говорит Антон, — у большого бука. Сразимся и закончим это. — Как скажешь, — кивает Арсений, прищурившись. Хвост его пушится сильнее, но в остальном он сохраняет полную неподвижность. Антон, окинув его взглядом, сплевывает на землю, подбирает поводья и ударяет пятками в пыльные бока своего коня. ** — Ты собираешься его убить? — интересуется Лиза. Она разделывает тушу козла, осторожно отделяя белую шкуру от мяса — ей нужна новая куртка на зиму. Когда-то, когда Змей еще не стал Верховным и был простым человеком из прислуги предыдущего короля, у волков были свои шкурники и кожеделы, и деньги, чтобы заплатить за готовый товар на рынке, если понадобится. И жили они совсем другой, не воровской и кочевой жизнью. Теперь приходится справляться как получается. Каждый из них нынче и шкурник, и кожевник, и повар, и воин. — Было бы разумно. Но нет, припугну его и довольно. Раню слегка — его проблемы, мне всего-навсего нужно, чтобы он перестал путаться у нас под ногами. Это ведь уже третий раз за весну, мне скоро и нюх не понадобится, чтобы узнавать его след… Антон закидывает сапоги в угол шатра и снимает с пояса ножны. Большой точильный камень находится на другом конце их временного поселения, но Антон точил меч не так давно, и сейчас можно просто пошлифовать немного его край и почистить рукоять. Он любит свое оружие так же, как любит украшения — вороний череп на веревочке, два ожерелья из камней-глаз разного размера, перстень с ярко-зеленой полудрагоценной сердцевиной, доставшийся ему от матери, пара-тройка кожаных браслетов с оберегами — все это бережно хранится и пакуется в случае спешки самым первым после меча и ножа. — Я думала, это у вас что-то вроде любовных игрищ. — Перестань, — морщится он. — Что-то имеешь против его вида? Он откладывает тряпочку, которой полировал рукоять меча, и принимается оглядываться в поисках прочих инструментов. — У большинства скунсов нет логики в действиях. Не мне тебе объяснять. Все мы уже двадцать лет как под гнетом Верховного Змея, и наш клан ведь пытается что-то сделать, чтобы помочь себе и бедствующим? Ты знаешь, что мы не сидим сложа руки. А цыгане нынче занимаются в основном мелким мошенничеством и провокациями. Думаю, Арсению вообще плевать на весь белый свет, если только это не касается его… — Антон запинается. — Думаешь, Арсений доносчик? — А как иначе? Он отослал фальшивую бумагу о приезде королевского отряда и ждал, что мы прибудем на следующий день прямо им в лапы. — И что? Отряд-то сам где был? — Да какая разница, где он был. Появился бы на следующий день уже с разнарядкой встретить нас с Макарчиком и повесить. А может, вообще прислали бы только пару стрелков, а основные солдаты поехали бы через другой город. Завтра выясним, что там было после нас, Игорь собирался разузнать. — Да их всего двенадцать в отряде, вряд ли они стали бы разделяться… — Вопрос в неожиданности, — Антон вновь принимается скоблить край своего меча, — мы бы не знали, что нас ждут, и нас вмиг убили бы, хватило бы одного или двоих. — Меня другое интересует — неужели скунсам так важно, чтобы королю пришло его золото? Какой процент дают за такие доносы? — Ты считаешь, у них какая-то продуманность есть? — фыркает Антон, — все это чушь, скунсы — хаотичные прохиндеи, по большей части. Я говорю, логики там нет. — Им пришлось худо в последний год, — жирная печень козла шлепается в котел, — скунсов сильно прижали, мне Нурлан рассказывал. Королю не нравятся цыгане, их там вырезали чуть ли не семьями за малейшую провинность. — Тем более тогда. Арсений пакостит, потому что зол на весь мир и мозгов не хватает понять, что в такой ситуации надо объединяться, а не помогать врагу. На самом деле, есть еще другое объяснение — Антон давно знает, что большая часть арсеньевских козней нацелена против него, Антона, лично. Но он не собирается рассказывать об этом Лизе, потому что это не только его секрет. ** Из сна выбрасывает резко, и верный нож из-под подушки мгновенно оказывается прижат к шее незнакомца. Антон скалит зубы, угрожающе рыча и наваливаясь на него. — Свои, — сипит Ваня. Антон еще несколько секунд всматривается в его серое из-за темноты лицо и отводит нож. — Ты, — ворчит он на низких нотах, — маленький лжец. В шатре тихо, слышно, как снаружи кричит косопозодой — самая ночь, еще часа два до рассвета. Южный Волк почти в зените, и Антон мог бы выспаться перед боем, если бы не этот мерзавец. Ваня дышит часто, но взгляд его полон решимости. Он полностью одет и вооружен, но меча из ножен он не доставал. — Змей собирается стереть цыганский лагерь с лица земли. Отправил своих змеенышей сегодня в полночь — к утру они будут там. У нас нет времени. — Почему ты здесь? — Антон чувствует, как внутренности поджимаются от какого-то незнакомого ему чувства. Способность короля зверствовать была известна всем, но выкашивать целые кланы — это что-то новенькое. — У волков есть лошади и повозки. Скунсы не смогут вывезти всех своих в одиночку. Им нужно помочь. — А ты-то что в дела их путаешься? — Антон сдвигает брови. Ваня буквально позавчера привел их с Макаром в ловушку, — я могу перерезать тебе горло прямо сейчас. Ты обманул меня. — Нас предали, — шепчет Ваня, озираясь, — обещали одно, а оказалось… — А ведь говорил Нурлан, что нельзя тебе доверять, — Антон встает с постели и принимается спешно одеваться — в любом случае уже не получится уснуть обратно, — ты же скунс, а бывших скунсов не бывает. Конечно, ты предал нас. Ваня сжимает ножны и напрягает плечи, набычиваясь. Антон, мотнув головой, перевязывает непослушно лезущие в глаза волосы кожаным ремешком и принимается быстро зашнуровывать сапоги: — Вырос с волками, а все равно перебежал к своим. Впрочем, оно и понятно. — Ты не убьешь меня?.. Антон окидывает его пренебрежительным взглядом: — Я тебя знаю с тех пор, как ты струю свою контролировать не мог. Обоссал мне все седло и даже коня, помнишь… — Я был маленький, — голос Вани взлетает вверх, — и это не называется «обоссал»! Это называется «пометил»! — Как скажешь, скунсишка. Стоило бы отрезать тебе уши за позавчерашнее. Благо, нас не убили, и есть еще чем отрезать. — Вас бы не убили. Там ничего такого не случилось бы, я клянусь! Просто золото должно было быть доставлено вовремя… Иначе король бы… — И что теперь твой король? — Антон затягивает пояс и проверяет ножны с мечом. — Оправдал ожидания? — Антон, — голос пацана падает, — если вы не поможете, скунсам конец. Антон еще несколько секунд смотрит на его подрагивающий хвост. Наступит утро, и таких черно-белых хвостов в округе больше не останется. — Ладно, — говорит он глухо, — буди Лизу и Игоря. Я за Макаром. ** Вещи сбрасываются в телеги в неимоверной спешке. Начинает плакать какой-то ребенок, и мать тут же оборачивает его в собственный хвост, предупреждающе шипя. Все толкаются, шепотом ругаясь — в неясном свете фонарей предрассветный туман мокро окутывает землю, и почти ничего не видно. — Обязательно пихать столько посуды? — сердится Игорь. — Вы спасаете жизни или свои богатства? — Товар — единственный надежный способ не сдохнуть с голоду, — резко отвечает ему какой-то низенький скунс с тремя серьгами в одном ухе, — на новом месте нам нужно будет как-то выживать. — Для начала надо не умереть сегодня, — Антон оборачивается на этот голос разума, и взгляд его упирается в знакомую высокую фигуру с взлохмаченными волосами, — грузите только самое необходимое. У нас остался от силы час. — Мама! — кричит какая-то девочка, — где моя Мюся? — Вы не объяснили им, что происходит? — гневным шепотом уточняет Антон. — Мы объяснили, — тон у Арсения усталый, но ровный, — но там дети. Они мало что понимают, хотя жизнь их изрядно уже помотала. — А волчьи дети умеют помалкивать, — Арсений вызывает в нем слишком много эмоций. Антон предпочел бы, чтобы он не участвовал в сборах. — Что же с тобой тогда случилось в переходном возрасте? — язвит тот, но времени отвечать ему нет — приходится поднимать в телегу кресло с совсем старенькой бабушкой, которая сама уже не ходит. Антон внутренне кипит, но одновременно с этим он даже рад отвлечься мыслями на перепалку — ведь думать о том, что на рассвете все эти дети и бабушки лежали бы с перерезанным горлом, совсем не хочется. Лиза приводит еще двоих подростков, которые пытались, кажется, прятаться, и подсаживает их в свою телегу. — Мы бы сразились с этими солдатами, — ворчит один из них, но Лиза шикает на него и садится так, чтобы в любой момент мочь придержать их за ноги. — Все? — спрашивает Макар, закончив возиться с лопнувшей подпругой у одной из лошадей. — Мы собрали, что могли, — из ближайшего шатра выныривает Ваня. Размахнувшись, он закидывает последний мешок с зерном в ближайшую телегу и прыгает следом сам, — в лагере больше никого, я проверил. — Поезжайте, — говорит Арсений негромко, — вы успеете отъехать верст на шесть-семь, прежде чем они поймут, что случилось. От водопада забирайте влево, там через поле за еловым пролеском есть дорога на запад. Про нее солдаты не подумают, поедут сразу на север. Ориентируйтесь на черное дерево, в него молния попала в том году, сразу за ним нужная дорога и начинается. Постарайтесь ничего не ронять с телег. — А ты? — спохватывается Антон, вскочивший было на Джека. — Я присоединюсь позже, нужно проверить, не забыли ли чего важного. — Арсений, — скунс с тремя серьгами взволнованно шагает к нему, — слышишь, ты… — Сереж, проследи за вдовьими детьми. На тебе большая ответственность, нравится тебе это или нет. — Хватит тормозить! — кричит Игорь откуда-то спереди, невидимый в цепочке телег. — Скунсье племя, хотите вы жить или нет? Поехали! Антон оглядывает Арсения с головы до ног. Тот выглядит спокойным, как и обычно, хотя хвост и уши его подрагивают. — Ты хочешь послужить приманкой, — соображает он, — отвлечь их. — Это не твое собачье дело. — Я не пес, я волк. Я останусь с тобой. — Сдурел? — спрашивает Макар, дергая его за ногу. — У него нет лошади. Оставлять ему Джека я не собираюсь, а встречать змеенышей пешим — верная смерть. Арсений недовольно кривит губы: — Ты сам собирался убить меня сегодня. — Вот именно, — Антон спрыгивает с коня и привязывает его поводья к ближайшей шатровой опоре, — это моя задача, а не каких-то там королевских прихвостней. ** — Я бы сказал тебе спасибо, — говорит Арсений, усаживаясь по-турецки около костровища. Браслеты на его руках сверкают в лучах встающего солнца, — но ты все еще собираешься убить меня, и мое племя все еще в опасности. Повременю с благодарностями. Антон фыркает, отворачиваясь от него и всматриваясь в рассветное небо: — Мы пришли ради Вани, а не ради тебя. Хоть он и переметнулся к скунсам, но вырос он среди нас, как волк. Впрочем, тебе ли не знать. Ты и переманил его, верно? — Все устроено сложнее, чем ты привык наскоро раскидывать у себя в башке, волчара. Антон хмыкает и тоже садится на землю. По-турецки ему неудобно, поэтому он приваливается спиной к одному из раскрашенных столбов, символизирующих звездные божества, и вытягивает ноги. — Что уж тут понимать? Король предложил золото за стукачество — вы и побежали к нему радостно. Потом тот же король решил отнять свое золото обратно, всех вас перерезав — тогда вы сразу кинулись к нам за помощью. Арсений подбирается. Хвост его заметно пушится, глаза наливаются чернотой: — А вы, волки, лучше живете? Благородным трудом на жизнь зарабатываете? Не, я же знаю — все больше разбой да грабеж… — Грабеж королевских — не преступление, а подвиг. — Утешай себя этим, — фыркает Арсений, прищурившись, — живёте как варвары. Хочется грабить — грабите, хочется невест похищать — похищаете… — Да прекрати ты уже с этим! — Антон вскакивает на ноги, рука его ползет к рукояти меча. Арсений еще больше распушает шерсть и напрягает уши. — Твоя сестра хотела уехать с Белым. Хотела, понимаешь? Сама! — Волчий бандит он и опасный идиот, — шипит Арсений, — а ты ему помог увезти ее. Украсть! — Белый давно не тот — ты думаешь, волки навсегда остаются тупыми подростками? Но вы же не хотите видеть дальше своего носа. Ваши родители никогда бы не отпустили твою сестру замуж за него. — Она бы сказала мне, если бы сама действительно этого хотела! — в голосе Арсения вдруг прорезается что-то болезненное. Ощущение, которое пронзает в ответ Антона, подозрительно напоминает сочувствие. Но остается еще один очевидный момент. — А что, она не посылала тебе потом никаких весточек? — осведомляется он, отпуская рукоять. Уши Арсения дергаются, и он отводит взгляд: — Посылала. Но это все вранье, это… это он мог все писать. — Кто тут опасный идиот, так это ты, Арсений, — говорит Антон неожиданно даже для самого себя мягко, — ты все это время мог просто спросить, а не устраивать мне подлянки одну за другой. В этом и есть ваша проблема, что твоя, что сестры твоей — не умеете вы разговаривать, ни друг с другом, ни с другими людьми. Как Белый с ней там, на западе, живет — не представляю… — А ты какой знахарь душ выискался! — вздергивает подбородок Арсений. Но хвост выдает его — повисает грустно и неуверенно. Антон делает к нему шаг, сам не зная, что хочет, собственно, сделать — но в эту секунду мимо его плеча со свистом проносится стрела, упруго втыкаясь в обгорелое полено. ** — Знаешь, что самое глупое? — спрашивает Арсений. Антон перехватывает его поудобнее, стараясь не потревожить рукой перевязь, но и не уронить его при этом с коня. — Что Змей даже ведь и не змей никакой. Схватка была недолгой. Арсения ранили почти сразу, хотя он еще успел после этого нанести несколько метких ударов. Стирать с лица земли поселение из полутора сотен скунсов прислали всего тридцать человек, но они были хорошо вооружены и совершенно безжалостны. Антон должен был почувствовать их за версту или две, на то и был его расчет, однако хваленый волчий нюх отказал ему. В результате они послужили самой глупой приманкой на свете — солдаты просто ворвались в лагерь и напали на вольготно расположившихся у костра противников. За то, что им удалось все-таки унести оттуда ноги, оставалось благодарить только верного Джека. Антон успел уложить троих, но потом Арсений осел на землю, зажимая рукой свой окровавленный бок, и единственной целью Антона стало успеть вывезти его из лагеря живым. Если бы солдаты не растерялись, увидев опустевший лагерь, ему бы это вряд ли удалось. — Тебе, видно, и правда плохо, раз ты перешел на такие банальности. — Но это действительно смешно, — возражает Арсений слабым голосом, по которому очевидно, что сознание его вот-вот отъедет в неведомые дали, — жалкий человечек… придумал себе расу, которой даже не существует… И заставляет другие кланы воевать друг с другом, пока он пирует в своем дворце. Чем были виноваты несчастные выдры? Почти все они изгои теперь… Да и мы недалеко… — Держи меня за шею, — велит Антон, но загорелая ладонь лишь мягко скользит по его коже и безвольно падает обратно. — Красивая. — Я тебя еще должен убить, — напоминает Антон, — прекрати терять кровь и говорить мне комплименты. Ты ослабнешь так совсем. — Ладно, — соглашается Арсений и закрывает глаза, — буду проклинать тогда. Пошел ты в… Но куда он должен пойти, Антон так и не узнает. Чертыхнувшись, он крепче прижимает к себе отключившееся тело и сильнее сжимает пятками бока Джека. ** Лагерь Антон разбивает уже в ночи, отъехав на добрых сорок верст на юго-запад. Они могли бы догнать телеги, но он опасался слежки. След Арсения мог выдать их в любой момент, хотя он и постарался туго перевязать его рану. Запах крови все равно остается в воздухе, хотя человеческие носы змеенышей его, конечно, не чуят. Но риск был велик — мало ли кого еще они могли привлечь в свой отряд для поиска беглецов. В двух часах езды отсюда рыбацкая деревня — завтра можно будет узнать там новости. Пока что Антон привязывает Джека около густых темно-зеленых кустов, чтобы ему было чем развлечься, кое-как раскладывает Арсения на своем походном одеяле и разводит рядом костер. Обморок Арсения сменился сном, но это нездоровый, дерганый сон. Сейчас бы Лизу с ее знанием травок, но приходится полагаться на свои воспоминания об уроках матери. Побродив с самодельным факелом вокруг стоянки, он находит листья крушины и шакалиные ягоды — они должны помочь убрать воспаление. Растерев их вместе с пеплом из костра, он осторожно развязывает бок Арсения. Стрела вошла неглубоко, но, видимо, попала в крупный сосуд, вызвав значительную кровопотерю. Арсений болезненно стонет, приоткрывая глаза: — Мучаешь меня? — Тише, — Антону не хочется шутить. Арсений — сильный и высокий, но он все-таки омега, как бы ни закрывали глаза на это в их кланах. У волков и скунсов не принято акцентировать внимание ни на первичном, ни на вторичном полах, все равны, пока дело не касается постели. Но физиологию никто не отменял, и Арсений все-таки не соответствует Антону по грубой физической силе и выносливости. В чем-то другом он лучше — наверняка, быстрее и ловчее, и легче переносит боль, но длинная выматывающая дорога в таком состоянии, как сейчас, вряд ли сильно помогла его мироощущению. — Я действительно идиот, — шепчет Арсений, — как я мог не заметить их… Это все ты, волчара, отвлекал меня. Но запах, запах, почему я не почувствовал их заранее… Он продолжает ворчать, пока Антон аккуратно смазывает его рану. Она выглядит достаточно неприятно, но не слишком паршиво, по идее, регенерация у скунсов хорошая, должно все хорошо затянуться. Ворчание наверняка отвлекает Арсения от боли, но в целом он и так ведет себя подозрительно спокойно, послушно подставляя загорелый бок Антоновым ладоням. — Все? — Хорошо держишься. — Да мне не так и больно. Антон хмыкает. Возможно, это сказывается известная скунсья гордость, но спорить с Арсением он, в любом случае, не собирается. Возиться с ним не входило в его планы, дома Антона ждут дела, но после нападения змеенышей он не уверен, что ему стоит показываться в волчьем поселении еще какое-то время. Прежде всего надо узнать новости о королевских приказах. Закончив с перевязкой, он разводит костер и притаскивает воду во фляге из родника, который заприметил неподалеку ранее. Собираясь ночью к скунсам, он навьючил на Джека свой походный мешок, и поэтому помимо одеяла у него есть с собой немного сушеного мяса и старый котелок. Сколько-то они продержатся. — Ты ведь тоже их не учуял, — говорит лежащий Арсений, запрокидывая голову так, чтобы смотреть на него. Его глаза блестят в отсветах костра оранжевым. Антон морщится. Обсуждать это ему не хочется — стыдно. ** Утром Антон уходит раньше, чем Арсений просыпается. В деревне ему удается узнать хорошую и плохую новости. Он обменивает серебряную королевскую монету на кой-какой провиант и удочку и возвращается в лес, стараясь как можно меньше попадаться остальным местным на глаза. — Где ты был? — возмущенно встречает его Арсений. Он сидит на одеяле нахохлившийся, хвост его торчит на сорок пять градусов — таких нюансов в языке тела скунсов Антон распознавать не умеет, но, судя по выражению лица, Арсений не обрадовался, проснувшись один. По крайней мере, кровь сквозь повязку не просочилась, убеждается Антон, окинув его беглым взглядом. Собственная рубаха у Арсения, как и всегда, была сама по себе алой, но бинт Антон сделал из своих перевязочных запасов темно-серого цвета, и все это сейчас выглядело относительно сухим. — Скунсам твоим удалось скрыться, — отвечает он вместо приветствия, раз никто тут не приветствует его, — конечно, их будут искать, и дальше все зависит от них самих, но какое-то количество дней форы у них будет. — Им бы переправиться за море, — тихо говорит Арсений, отводя взгляд, — давно надо было уже. Если сестра справилась, значит, все мы можем уехать. — А в заморье какой-то бесконечный рай, думаешь? — невесело шутит Антон. — Возвращаются оттуда только тюлени да пираты. Кто знает, чем там лучше. — Пираты, — задумчиво тянет Арсений, и Антон представляет его на корабле — еще более загорелого, с огромным золотым черепом на шее вместо нынешних амулетов — и с деревяшкой вместо ноги. — Сомневаюсь, что пиратская доля лучше нашей. — Сомнения — это все, что у нас осталось, — Арсений ложится обратно на свое одеяло — видимо, устал. То, что он столько времени сидел, учитывая его рану, вообще, удивительно. Антон решает не сообщать ему вторую новость — что за их головы обещают теперь местным по сто золотых. Описание пока устное, картинок еще не развесили, поэтому на рынке его не узнали, но вряд ли им так повезет и в другой раз. — Я принесу воды и сварю похлебку. — Антон… Он оборачивается и смотрит на красивое лицо с закрытыми глазами. Наверное, Арсений скажет сейчас «спасибо». — Что? — Нет, ничего. Паршивец, думает Антон, доставая котелок. ** В похлебку идут несколько картофелин с луковицей, приобретенных Антоном на рынке, и четверть его запасов сушеного мяса. Тратить мясо жалко, но Арсению необходимо восстанавливать силы. Быстрая регенерация — полезная штука, но энергия для нее берется не из воздуха. — Я не выношу лук, — сообщает Арсений, открывший один глаз и следивший им за приготовлением. Вместо того чтобы огрызнуться, Антон миролюбиво машет рукой: — Да он не пахнет практически. — Не пахнет, — задумчиво соглашается Арсений. После того как они доедают и Антон убирает остатки еды, Арсений укладывается обратно на одеяло и говорит приказным тоном: — Иди сюда. Почему-то огрызаться все еще не хочется. Антон подходит поближе и садится на край одеяла, искоса глядя на Арсения. Тот выглядит лучше, чем утром, бледность ушла из его щек, испарины тоже не наблюдается, хотя помыться ему, конечно, не помешает. Вытянув одну руку, он цепко хватает Антона за запястье и вороватым движением подносит его к лицу. Темные пушистые уши его встают торчком. — Чего ты там нюхаешь? — подозрительно осведомляется Антон, не отрывая взгляда от процесса. Ноздри Арсения раздуваются, он гневно фыркает и бросает его руку. — Да что такое? Вместо ответа Арсений сует ему в нос теперь свое запястье — эти места у омег никогда не бывают грубыми, какими бы суровыми воинами они ни становились, тут все бархатно, нежно и тонко, как и на шее, и за ушами, и на внутренней поверхности бедер. Интимные места, которые не подсовывают под нос ненавистным альфам. Но Антон ничего не спрашивает, потому что Арсений, вероятно, знает, что делает. Он послушно втягивает носом воздух и поджимает губы: — Да, я тоже заметил. Запахи практически исчезли. Возможно, вчера дело тоже было не в нашем идиотизме. — Хорошенькие из нас теперь будут воины, — морщится Арсений, отворачиваясь. Антон видит, как бьется на его шее голубая жилка, — это же как инвалидность. — А ты считаешь себя воином? — Антон старается, чтобы это не прозвучало как оскорбление. Арсений неплохо дерется, но он не воин. Он… что-то другое. — Я считаю себя… — грустно говорит Арсений, — я не знаю. Они всех нас сделали солдатами в каком-то смысле. Не оставили права на выбор. Антон давит в себе желание провести пальцем по поникшим теперь шелковистым ушам. — А что бы ты делал, если бы Змей не был у власти и не приходилось бы заниматься выживанием? Арсений улыбается краем губ. — Танцевал бы. Выступал в цирке, возможно. Мне нравятся акробатические трюки. И смешить. — И дурить головы. Арсений закрывает глаза, очевидно, его снова клонит в сон. Хорошо. Повязку можно будет поменять и вечером. — Не понимаю, о чем ты, — бормочет он, и Антон стискивает руку на колене, чтобы не дотронуться до него. ** Антону снится, что он проваливается в какую-то болотную бездну, и когда он просыпается, его сердце колотится, а голову заметно ведет. Что с ним? Сердечный приступ? Он садится, чувствуя тяжесть между ног и одновременно — как темнеет в глазах на несколько секунд. Вечером они еще раз поели, Антон выпас Джека, поменял Арсению повязку, и они легли спать. Все было в порядке, кроме того, что обоняние у них отбило окончательно. Сейчас он отчетливо чувствует запах — всего один, но этот аромат захлестывает его с головой. Сладкий, яркий, совершенно отчетливый, нисколько не противный — напротив, зовущий. — Арсений, — зовет он хрипло, пытаясь проморгаться. Член болезненно вздрагивает в ответ на звук этого имени, возможно, искать омегу — сейчас не лучший сценарий, но Антон же не сумасшедший, он всегда контролирует себя, и надо же понять, какого беса здесь происходит… Ветки трещат, и он вскидывает голову. Арсений стоит перед ним — в ошметках перевязи и кое-как натянутых штанах, босой и с безумным взглядом блестящих в свете луны глаз. — Где ты был? — сипит Антон. Голос его рокочуще-низок и пугает даже его самого. Но Арсений делает шаг вперед, как будто нисколько его не боится. Никогда он ничего не боится. — Метил территорию, — тон у Арсения под стать его виду, такой же неровно-сумасшедший. — Это я понял, — взгляд Антона опускается ниже, скользит по нервно подрагивающему животу со впадиной пупка, — почему ты полуголый ходишь? Что с повязкой? — Я думал, с ума сойду, когда ты меня трогал, — бормочет Арсений, — сначала было больно, потом болеть стало все меньше, и твои эти руки… Антон растерянно переводит взгляд обратно на его лицо. Это не очень-то похоже на Арсения — ни интонации, ни искренность, да и по сути тоже какая-то чушь — кто заводится от перевязок ран? — Арсений, — начинает он, поднимаясь на ноги и чувствуя, как звенит у него в паху, почти до боли, — что проис… — Рана зажила, — перебивает его Арсений, — или почти зажила. Ты чувствуешь запахи? — Я сейчас задохнусь, кажется, — честно признается Антон. Взгляд Арсения тускнеет, он делает шаг назад: — Я тогда… Попробую уйти… — Да погоди ты, — Антон пытается прикрыть член, отчетливо различимый под бельем, но Арсений и не смотрит туда, — я не в том смысле. Просто после отсутствия обоняния это все ощущается слишком сильно. Но твой запах, он не плохой совсем, он… Арсений вдруг бросается к нему. Антон бы отшатнулся, но вместо этого его руки автоматически перехватывают гибкое тело, неестественно горячее для ночной прохлады. Правая рука задевает мягкий хвост, и Арсений выстанывает: — Я тоже хочу понюхать. Он встает на цыпочки, и нос его жадно зарывается Антону в шею. Антон прикрывает глаза, стараясь держать себя в руках, пока тот возится, внюхиваясь в его кожу, скользит по ней быстрым языком, пробуя и на вкус, а потом жадно кусает — не больно, а будто стремясь ощутить сразу все, что-то для себя решая. Секунду Антон чувствует лишь возбуждение, смешанное с недоумением, а потом в его сердце будто попадает стрела. Оно перестает биться, замирает и снова пускается вскачь. Ощущение времени и пространства меняется, все становится плавно-вязким, тяжелым и будто бы окрашенным в огненные тона. Арсений, отстранившись от его шеи, смотрит на него широко раскрытыми глазами, обрамленными мокрыми стрелочками ресниц. Рот его тоже приоткрыт, и он мелко дышит, не отводя взгляда от Антона. Впиться в его губы. В шею. Сдавить зубами кожу, повалить оземь. Зажать, чтобы было не уползти, разве только побрыкаться, и проникнуть внутрь, под этот чудесный хвост, ухватив за него для верности. Подмять это тело себе, заставить выть и визжать от удовольствия, заставить имя свое забыть, имя… Имя… — Арсений, — шепчет Антон, — Арсений, это моя луна. Она открылась. Я… я не сдержу себя так. ** — Тихо, — говорит Арсений, и теперь видно, что он все-таки напуган, — тихо, тихо ты чего? — Свяжи меня, — давит Антон сквозь зубы. Дыхание дается ему тяжело — кажется, что еще один глоток кислорода и беды не миновать. — Что? Что ты несешь? Арсений бледнеет, его глаза блестят — и бегают по лицу Антона в поисках ответа. Антон открывает рот шире, чтобы не порезать стремительно увеличивающимися клыками собственные десны — и Арсений дергается, но не убегает. Его пальцы крепче сжимаются на плечах Антона. Какой дурак. Луна открывается в жизни всего один раз, но уже навсегда. Когда была еще жива мама Антона, она рассказывала ему, что раньше сообщества знахарей, астрономов и травников изучали такие вещи, передавали опыт следующим поколениям и записывали свои многолетние наблюдения в особые книги. С приходом на престол зверененавистника Змея это наследие было уничтожено почти полностью. Книги отбирали в домах и на рынках, а книгохранилища поджигали по ночам. Антонова мама так и погибла — никто не успел вывести ее, спящую, из горящего сарая. Антон, еще подросток, был в этот день на охоте и вернулся уже к пепелищу. — Называете себя детьми Южного Волка — пусть он вам и помогает, — говорили местные солдаты. Спустя три года, когда к нему пришли договариваться о найме в особую звериную роту короля, который понял, что держать врага на своей стороне тоже бывает выгодно, Антон встретил этих наемщиков мечом. Книг оставалось очень мало. Но сила устного слова была жива — и все, конечно, знали, как называется тот момент, когда в жизни каждого скунса, лиса, волка, выдры и других звереподобных их физическая сущность претерпевает метаморфозу, переходя на следующую свою ступень. Мама говорила Антону, что открытие луны чаще бывает связано с предстоящими боями и кочевыми перемещениями, чем с романтическими порывами, как любили фантазировать юные существа, но, на самом деле, важнее всего было внутреннее отношение зверя к предстоящему событию, а не его фактическая значимость. Нужно было какое-то предвкушение. Ощущение переломного момента. И нет, открытие луны не превращало гусеницу в бабочку, но ты становился сильнее, ловчее, и регенерация твоя начинала работать быстрее. У многих открывались еще и дополнительные способности, но невидимые снаружи, что-нибудь вроде орлиного зрения или умения по виду определять, отравлена ли вода. Что же касается запаха потенциальных партнеров и секса… — Свяжи меня, — из последних сил рычит он, оседая на землю и приваливаясь к ближайшему стволу дерева, — возьми веревку и свяжи так крепко, как только можешь! — Но зачем? — А ты целым хочешь остаться? — мир вокруг теряет границы, и четким остается только лицо и тело Арсения — сейчас весь фокус Антоновой сущности на нем. Краски становятся все ярче, он видит, как бьются под нежной кожей жилки, как бежит по ним кровь, слышит, как стучит горячее сердце. — Да ты спятил… — Арсений! — рявкает Антон, и тот скулит — непроизвольно, тут же заливаясь краской, стыдясь выдать свой страх и то, другое, что вызывал в нем сейчас голос Антона. Антон чувствует это — терпкий запах оттуда, где ткань штанов встречается с бедрами, прямо под прорезью для пушистого хвоста. — Ладно, — грубо отвечает Арсений, чтобы заглушить стыд, — сейчас. Его тонкие пальцы порхают по телу Антона, и затягиваемые узел за узлом на веревке почти не чувствуются — на коже остаются лишь огненные отпечатки прикосновений Арсения. По лбу Антона катится пот, подмышки и спина тоже взмокли, пульс зашкаливает — Арсений уже сидит на нем верхом и почти прижимается к нему грудью, приматывая его к дереву и неловко оттягивая назад его локти. Антон вцепляется пальцами в веревку, одновременно желая порвать ее и молясь, чтобы она не поддалась. — Ай, — морщится Арсений от резкого движения — веревка проехалась и по его запястью и обожгла кожу. Железный запах от выступившей крови заставляет Антона на секунду потерять зрение, и он с силой разминает шею и просит, скалясь: — Дай мне зализать. Арсений замирает и смотрит на него, не шевелясь. Обожженную руку он держит на весу. Луна Арсения открылась уже давно. Когда Антон с Белым приехали за его сестрой — он вышел к ним полноценным зверем, Антон помнит, как поменялся его запах и каким взрослым и красивым он выбежал тогда из шатра — красивым и злым, и полным недоумения и ярости. Получается, сам Арсений знал. Все это время знал, как сочетаются их запахи и кем они могут быть друг для друга. — Антон, — говорит Арсений дрожащим голосом, — прости меня, я не хотел… Я не понимал, что будет так! — Дай мне твое запястье, — рычит Антон. Он знает, что в зрачках его сейчас горит янтарный огонь. Арсений закусывает губу и тянет вперед руку. Почему он слушается? Дважды дурак. Одно движение — и это хрупкое запястье можно прокусить, и алая кровь водопадом польется на землю, и дернуть можно будет его на себя — а там уже и сонная артерия близко. И никогда больше не будет Арсений насмехаться над ним, никогда его не предаст, никогда не взбесит. Широкий мокрый язык касается покрасневшей кожи, скользко облизывая ее. Арсений перестает дышать, смешно булькая горлом. Бедра его сжимаются. — Прости меня, — повторяет он, и Антон чувствует, как от этих извинений у самого Арсения становится твердо между ног и как упирается головка его члена Антону в живот, — прости, прости! — Расстегни мои штаны, — велит Антон. — А то что? — тут же меняет тон Арсений, отнимая руку от Антонова рта. Зрачки его огромны. Хвост пушится за его спиной, разворачиваясь почти в павлиний. Он никуда не двигается с колен Антона, но поднимает брови и улыбается краем рта — совершенно безумный сейчас. — Арсений, — снова рычит Антон, прокатывая «р» под небом, — либо ты проваливаешь отсюда прямо сейчас и ждешь, и только наутро возвращаешься и развязываешь меня. Ты понял? Наутро! И мы расходимся каждый в свою сторону. — Либо?.. — мурчит Арсений. — Либо ты присаживаешься и извиняешься уже как следует. Сейчас. — Похоже на шантаж, — грудь Арсения вздымается, румянец ползет по щекам — куда только делась его былая бледность. Сквозь двойной слой их штанов Антон чувствует собственными бедрами расползающееся мокрое пятно. — Честный выбор, — зубы Антона лязгают в воздухе. Арсений и не думает отшатываться — трижды дурак. Двигает свою одурительно пахнущую шею еще ближе к острым зубам, — не вздумай, — хрипит Антон, жадно вдыхая его аромат, — не вздумай дать мне себя укусить. — Почему? — Арсений потирается о него пахом — вдумчиво и совершенно бесстрашно. Антона трясет — он подкидывает бедра вверх и Арсений, хихикнув, снова хватается обеими руками за его плечи для равновесия. Антон мог бы упереться пятками в землю, рвануться всем телом и выдраться из веревок — он чувствует, что они его не удержат, и поэтому он выпрямляет ноги и снова щелкает клыками: — Потому что я сожру тебя, — его тон низкий и злой, но Арсений, похоже, уже густо замешал страх в своей крови с возбуждением и поэтому лишь коротко стонет в ответ. Его рука проворно скользит вниз, браслеты на ней звякают. Умелые пальцы быстро справляются с завязками, и вот они уже обхватывают нетерпеливо подрагивающий горячий Антонов член, не до конца смыкаясь на нем в кольцо. Антон вновь подается вверх, веревка больно впивается в его плечи и запястья, но в голове глухо стучит только одно — желание ворваться внутрь, натянуть до упора, выебать до полного изнеможения, чтобы это порождение ада только скулило и кончало, раз за разом, покорившись. Чтобы хвост и уши шелковистые дрожали, чтобы коленки разъезжались, чтобы мокрым стало абсолютно все вокруг. Чтобы зажглись глаза — звериным, побежденным, влюбленным. Порождение ада избавляется тем временем от штанов, окончательно затопив все вокруг своим сладким запахом. Антон вдыхает и выдыхает шумно, и Арсений, мазнув по нему искрящимся из-под темных вихров взглядом, торопливо садится обратно, а затем снова привстает, ерзает, находя его член наощупь, и наконец опускается на него, жарко и неожиданно осторожно, глядя вниз и трогательно все держась второй рукой за Антоново плечо. Браслеты на его запястьях снова звенят, словно подбадривая его. Он узкий. Хвост его дрожит, и веки тоже дрожат. Брови надламываются, а рот раскрывается — явно непроизвольно — в красивую «о». Антон рад, что его руки связаны, иначе пропихнулся бы с узлом, не сдержавшись, сразу. Схватил бы за узкие бедра и натянул с силой вниз, пачкаясь смазкой, которой залито уже все и так и снизу, и спереди. Уперевшись коленями в землю и двумя теперь руками обхватив Антона, Арсений начинает не столько двигаться вверх-вниз, сколько извиваться, всячески притираясь к нему изнутри — размеры Антона все же доставляют ему, видимо, определенные неудобства. Но в конце концов член с наметившимся узлом оказывается полностью в нем, подпирая его плоский живот изнутри. Собственный небольшой омежий его член тыкается Антону в рубаху, и Антон горячо жалеет о том, что они не успели ее снять — он хотел бы ощутить движения этой розовой головки по своему животу. Арсений стонет на низкой ноте, почти жалобно, и Антон жадно ловит этот звук и просит: — Поцелуй меня. Но осторожно только, зубы. Арсений жмется к его рту, высовывает язык, облизывает и губы, и заострившиеся клыки, ни о чем, видимо, уже не заботясь. Антон торопится встретить его своим языком, чтобы смягчить прикосновение, и сразу же дуреет от ощущения скользкого тепла и снизу, и сверху. Ужасно хочется двигаться. Он в нетерпении подбрасывает бедра, отчего Арсения сначала кренит, как неумелого наездника на лошади. Он тут же отстраняет лицо и, упрямо закусив губу, выравнивается и начинает двигаться, расширяя себя под Антона. Тяжело дыша, Антон приклеивается взглядом к его подпрыгивающему члену, а Арсений, чуть изогнувшись, лбом вжимается ему в плечо, снабжая себя дополнительным упором, и принимается поднимать и опускать таз еще более усердно. Очевидно, этим он делает себе очень хорошо, потому что стоны он сдерживать перестает и встает у него самого теперь совсем крепко. Антон, ощущая сладостные проскальзывания по своему члену, тоже начинает что-то подрыкивать, хотя сам этого почти и не слышит. В узкое тело хочется вбиваться гораздо быстрее, но это потом, на второй раз, когда можно уже будет развязать руки и повалить Арсения на одеяло, развести ему ноги, внюхаться в нежные бедра, приласкать основание хвоста, погладить член, помять как следует в ладонях ягодицы, облизать эти стоящие соски… Арсений замирает, до боли вцепившись пальцами ему в плечи. Пульсирующий его член выпускает наружу жемчужные струйки, сразу впитывающиеся в грязную рубаху Антона, и тот каменеет следом, чувствуя, как плотно обхватывает его узел жарко сжимающееся тело. — Еще, — просит Антон, — пожалуйста, хороший мой, можно я еще… Арсений низко мычит, откидывая голову назад. На шее его блестит влага, и Антон вжимается в нее губами, стараясь не порвать клыками тонкую кожу, и лижет жадно, собирая дурманящий запах и соленый пот. Продолжая мелко дергать бедрами, он чувствует, как сладко пульсирует все у Арсения внутри и как неумолимо он раздвигает его своим узлом еще шире. — Можно, можно? — спрашивает он в исступлении. Арсений обессиленно стонет, приоткрыв теперь свой блестящий от слюны Антона рот: — Давай, волчище… Антон дергает руками, наверняка срывая где-то себе на них кожу, но ему все равно — веревки распадаются, и вот он уже раскладывает Арсения на одеяле, так и не вынув из него узла и сжимая пальцами нежнейшую кожу под его коленками. Кусает его за уши, ныряет ниже и шарит языком по надплечьям и ключицам, отодвигая цепочки и амулеты, везде, куда может только дотянуться. А потом задирает бедра Арсения выше, совсем отрывая того от земли и ставя почти только на лопатки, и обхватывает одной ладонью основание хвоста, а другой мокрый омежий член, сжимает их и прокручивает ладони, пока Арсений не кричит, дергаясь и вновь заливая пальцы Антона белым. Глаза его сверкают обреченным возбуждением, потому что он знает, что и этот раз — не последний. ** — Я ведь думал, ты тогда приедешь за мной, а не за ней, — говорит Арсений тихо. Они лежат, обнявшись, на видавшем уже виды Антоновом одеяле. — Когда? — переспрашивает Антон чуть сонно. Во всем теле его будто расширяется звездное небо — все покалывает и словно бы искрится, как глаза Арсения недавно. Ночь закончится, и он проснется окончательно другим, более сильной версией самого себя. И более влюбленной, он чувствует это — как тянется каждая его частичка к горячему телу подле него. — Неважно. Заворчав, Антон крепче прижимает его к себе, не намереваясь отпускать ни на минуту, пока едет еще по ночному небу Южный Волк. Но Арсения не хочется ковырять — захочет, расскажет потом все сам. Тем более что Антон догадывается, о чем речь, и от этого внутри одновременно больно и хорошо. Они лежат так еще какое-то время тихо, дыша запахами друг друга и слушая ночных сверчков. — Ты думаешь, ей там хорошо, за морем? Сестре. Антон честно задумывается. — Я знаю, что они были сильно влюблены. Провели ночь, вот как… — он запинается. Говорить запросто все еще трудно, звериная тактильность и язык тела — одно, а словами — совсем другое. — Белый не мудак, правда, он очень изменился еще до открытия своей луны, а уж после и вовсе стал нацелен только на то, чтобы сделать твоей сестре хорошо. Чтобы увезти ее и устроить им жизнь за морем. Скучно даже с ним стало, поговорить не о чем. Арсений хмыкает и не отвечает, и Антон, протянув руку, легонько чешет ему поясницу сразу над хвостом. По ответному хихиканию и вжиманию чужого носа в свое плечо он понимает, что и без слов они точно справятся, вне постели в том числе. — Ты зря думаешь, что я устраивал все те подлянки лично тебе, — говорит вдруг Арсений, и Антон думает, что тот снова оборвет свою мысль, но Арсений продолжает, — у нас была договоренность не с королем, а с его советником по торговле. Он обещал нас поддержать, если мы будем помогать ему с королевскими приказами по нашим землям. Обещал лично мне, что снимут запрет на крупную торговлю и на увеселительные мероприятия, перестанут воспринимать нас как цыган, вернут возможность жить в городах… — Ты хотел в цирк, — Антон гладит его теперь по ушам, совсем легонько, чтобы не раздражать. — Я хотел, чтобы мой клан мог жить безопасной жизнью. Про все остальное мечтать было рано. Да и, как оказалось, бессмысленно. — За что вас решили уничтожить? — Скорее всего, внутренние интриги королевского совета. Кому-то что-то не понравилось в идее такой договоренности. А может, сам Змей взбрыкнул и решил устроить показательный театр. — Просто припугнуть народ, — кивнул Антон, — похоже на него. Ну что ж, своего он добился, люди в нищете, но никто не смеет идти против него, а звереподобные все разогнаны по кочующим лагерям да, вот, за море… Арсений некоторое время сопит ему в грудь, очевидно наслаждаясь движениями его пальцев: — Я знаю, что ты считаешь, что кланы должны объединяться и вместе идти против Змея. Я слышал разговоры об этом с твоими, да и Ваня рассказывал про волков всякое. Но это очень опасно. Слишком опасно. Ты видел наше поселение — половина из них старики да дети… — Считаешь, нужно просто всем уезжать? — Все точно не уедут… Если бы мое чутье распространялось на масштабное видение будущего, я бы ответил, — грустно бормочет Арсений, закидывая на Антона ногу и прижимаясь к нему еще теснее, — но оно работает не так. — А как оно работает? Арсений вновь умолкает, и Антон думает, что он опять не хочет отвечать, но в конце концов он произносит: — Что-то вроде эмпатии. Или телепатии? В нашем случае, думаю, я перестал различать запахи, потому что их перестал различать ты. — Но у меня открывалась луна. Это нормальный процесс перестройки, надо было сразу понять… А она открывается только однажды, это все знают! — Да. Но я провалился в это состояние вслед за тобой. Может быть, не в полной мере, но… — Но сбегать пометить всю нашу территорию скунсьей струей пришлось, — смеется Антон, и Арсений бодает его головой. — На тебе оно работает в десять раз сильнее, чем на остальных. Но и про других я иногда могу почувствовать и понять, что они собираются делать. Мне удавалось предотвращать нападения волков на солдат не потому, что мы подслушивали вас, а потому, что я просто знал, куда вы собираетесь отправляться. — Это и на расстоянии работает? — изумляется Антон. — Нет. Надо подойти близко. Но можно и к спящему. — Маленький ночной воришка мыслей, — Антон качает головой, — какие еще мои мысли ты прочел? — Что хвост тебе мой нравится, — лукаво отвечает Арсений. Антон открывает рот, не зная, как относиться к этой новости, но Арсений тут же смурнеет и признается, — да нет, так это не работает. Я не слышу мыслей. Я иногда вижу чьи-то планы, такими… картинками, образами, но совсем не все время и не с каждым. Твои планы видел отчетливее всех. Они были все про ограбления да про ограбления… Антон кривится от пронзившего его болезненного чувства, но ничего поделать он уже теперь не может. Поэтому он поспешно уточняет: — А потеря обоняния тут при чем? — Не знаю, — Арсений пожимает плечами, — может, это вообще твоя какая-то новая способность на меня повлияла, а не моя на тебя. Антон размышляет пару секунд. — Надеюсь, моей способностью не станет заставлять всех вокруг метить деревья. Твой запах мне нравится, но если этим начнут заниматься все окружающие скунсы, то я повешусь. Арсений пихает его ногой. — Наступит завтра, и мы что-нибудь решим на свежую голову. Спи. После открытия луны вообще полагается отдыхать пару месяцев. — Так и скажу королевским, которые придут нас убивать, — морщится Антон, — но ты прав, надо поспать. Не знаю, почему твоя рана так быстро затянулась, но больше, чем мы уже успели, бередить ее точно не стоит. Арсений хмыкает, но ничего не отвечает, и вскоре Антон слышит, как его дыхание становится глубоким и мерным. ** — Какая картина, однако. Антон с трудом разлепляет глаза. Рука тянется под подушку, чтобы вытащить нож, но вместо подушки она натыкается на голую поясницу Арсения, который уже сидит, прикрывая свой пах остатками алой рубашки. — Серый, — говорит тот чуть сипловатым голосом. Сорвал, видно, все-таки, когда кричал вчера. — Добился своего, значит, — хмыкает скунс с тремя серьгами, и у Антона возникает желание врезать ему, но Арсений только пожимает плечами и спрашивает: — Как нашел нас? — Да тобой несет за пять верст, — ухмыляется Сережа, — удивительно, что никто больше пока не нашел. Арсений, наплевав на приличия, отыскивает свои широкие штаны и натягивает их на сверкнувший белым зад. — Тебе бы помыться, — морщится скунс. Антон злобно рычит на него, и он примирительно поднимает руки, — ладно, ладно. Ты открылся, что ли, волчий вояка? Ну, оно и к лучшему. Может, кланы помирите, а то некоторые сразу валят куда подальше верхом на своих новоприобретенных волках. — Оставь сестру в покое, — Арсений озабоченно рассматривает бок, где осталась лишь белая затянувшаяся звездочка шрама, — наши в порядке? — Пока да, — нейтрально отвечает Сережа, косясь на котелок с остатками вчерашней похлебки, — но вряд ли надолго. А на вас с Антоном объявлена охота. По сто золотых за бошку. — Что? — вскидывается Арсений. Антон поджимает губы, и Арсений поворачивается к нему. — Ты знал? — Решил не говорить тебе вчера. Ты казался слабым. — Что будете делать? — Сережа садится на траву по другую сторону кострища, явно стараясь не слишком-то приближаться к Антону. — Прежде всего отсюда надо убраться, — говорит Антон нехотя. Обсуждать свои планы со скунсами он не привык, но, очевидно, теперь придется учиться это делать. — Это ясно, тут провоняло все. А дальше? — Я хочу встретиться с Лизой и с Макаром. И с Игорем. Они остались с вашими? — Пока что да, — осторожно говорит Сережа, оглядывая его, — и Ваня. Может, ты штаны наденешь? — Лиза умная, наверняка она уже накидала парочку стратегий, — Антон не шевелится — слушаться Сережу он не собирается, — мы прибудем к вам, но позже. Завтра. Не стоит нам объединяться в пути, трое — это многовато. — Поедете верхом на одном коне? Очень романтично. — Джек справится, — говорит Арсений, и Антон чувствует, как тепло ширится у него в груди оттого, что Арсений помнит, как зовут его лошадь. — Тогда я поеду, — кивает Сережа, — сначала мне все равно в деревню, закуплюсь кой-какими инструментами. Это что у вас, удочка? Арсений не выносит рыбу, кстати. — Езжай, — ворчит Антон. Ему хочется уже, чтобы этот скунс скрылся, потому что невыносимо сейчас слушать что-то про то, что он знает Арсения лучше, чем Антон. Это иррационально, но луна Антона открылась буквально только что, и он не готов быть оплотом адекватности. — Будь там поаккуратнее, Серый, — беспокоится Арсений, и Антон давит желание щелкнуть зубами. Может, его новая способность — неуместные вспышки ревности? Было бы крайне неудобно. — Езжай уже! — рвется из него. — Жрать у вас все равно нечего, бурда какая-то, — вздыхает тот и поднимается, — ладно, я поскакал, там моя Ласточка как раз начала вашего Джека за зад кусать. Арсений провожает его до лошади, пока Антон разбирается с дилеммой, надевать ему все-таки штаны или нет. Когда Арсений возвращается назад и упирает руки в бока, видимо, намереваясь произнести речь о том, что дела его соклановцев ему важны и это нормально, то он понимает, что штаны ему все-таки абсолютно точно не нужны. Вскочив и подхватив тявкнувшего от неожиданности Арсения подмышки, он целует его с жадностью, не давая ему сказать и слова. Тот отпихивается поначалу, но потом обмякает, видимо, смирившись. Антон отстраняется, собираясь продолжить более нежно, и тут же получает сильный щипок прямиком в открытый и не ожидающий такой подлости бок. — Ай! Ты чего? — Я тебе что, тряпка? — сердится Арсений. — Вещь? Лошадь? — Арсений, миленький, — лепечет Антон, стремясь скорее загладить вину, и принимается хаотично наглаживать его талию, подбираясь сзади к распушившемуся в недовольстве хвосту, — прости! Ну я не контролирую сейчас себя, честно… — А надо, — строго говорит Арсений, и Антона ведет от этого тона так, что хочется упасть на колени. Он не отказывает себе в этом желании и через секунду уже прижимается щекой к испачканному их ночными достижениями животу. Ему все равно, пахнет для него все равно исключительно прекрасно, что бы Сережа там ни выдумывал. — Прости, — он нацеловывает кожу вокруг пупка, руками снова обхватывая Арсения и отыскивая на ощупь его хвост, — я стараюсь… — Что ты хочешь? Антон слабо моргает, глядя на него снизу вверх. Сила собственного возбуждения, прилившего второй раз за сутки, могла бы напугать его, но он не успевает подумать об этом. Тем более что штаны Арсения тоже натянуты спереди… И да, вот чего он хочет. — Дай мне облизать тебя. Арсений сглатывает, зрачки его расширяются. Кашлянув, он впускает пальцы в волосы Антона, давно, наверняка, превратившиеся в нерасчесанную гриву: — Ну если тебе так надо… Завязки на его штанах явно живут на последнем издыхании. Сдернув мешающую ткань, Антон погружает истекающий смазкой член в рот одним движением и счастливо прикрывает глаза. Клыки, слава богу, подвтянулись, и большого риска оцарапать Арсения нет — если только он не будет сильно дергаться. Оторвавшись, Антон спрашивает: — Ляжешь? — Мне ты нравишься на коленях, альфа, — отвечает, прищурившись, Арсений, и Антон стонет от того, как отвратительно и непозволительно это звучит. — Хвостик можно трогать? — уточняет он. Вместо ответа Арсений сам кладет его руку себе на основание хвоста и сжимает свой кулак поверх его. Запустив без сложностей его член снова себе в рот целиком, Антон упивается сладкой смазкой и ласкает головку языком, вторя своим движениям сзади. Арсений, очевидно, прилагает все усилия, чтобы не осесть в траву и не стонать слишком громко, а пальцы его впиваются Антону в волосы и в левое плечо все сильнее. Эта сдержанность не нравится Антону, и, нащупав свободной рукой горячее подхвостье, он осторожно массирует там, не решаясь протискиваться пальцами внутрь. — Оближи их, — хрипло шепчет Арсений, но Антон мотает головой, потому что знает, сколько грязи у него под ногтями после всех их приключений, слюна тут не поможет. Но ведь пальцы — это и необязательно, можно же… — Арсений, пожалуйста, ляг, — просит он снова, но Арсений еще раз упрямо мотает головой, и тогда Антон разворачивает его, еще крепче сжимает и приподнимает его хвост и языком врывается в нежное розовое нутро. Арсений охает, расставляя ноги шире, и сам отчаянно хватается за свой член, дрожа бедрами. Неудобство позы, видимо, распаляет его только сильнее, и Антону хватает всего нескольких движений, чтобы Арсений отпустил себя и принялся стонать в голос. — Какой ты упертый, — восхищенно шепчет Антон, снова отрываясь и продолжая массировать хвост, — ведь самому же стоять трудно. — Ничего не трудно, — давит Арсений, роняя себе голову на грудь и тяжело дыша, — альфа на коленях и сует в меня свой язык — что тут для меня трудного? Антон качает головой, улыбаясь, и кусает за округлую ягодицу, прежде чем вернуться к своему основному занятию. Вылизывать Арсения возбуждающе приятно, пахнет он еще слаще, чем раньше, и ревностные тревоги и ярость, захватившие было Антона, полностью исчезают, уступая место бесконечной нежности и желанию ласкать и лелеять. Он так увлекается, что Арсений кончает неожиданно для него, принимаясь сокращаться вокруг его языка, как делал ночью с его узлом. Колени его, наконец, подламываются, и Антон ловит его, любовно притискивая к себе и обнимая. — Все? — Ты хочешь узел в меня еще запихнуть, — учащенно дыша, констатирует очевидный факт Арсений. — Что-то мне подсказывает, что я всегда буду этого теперь хотеть. Но все будет, как ты скажешь, мой хороший. — Давай только на одеяле, — сдается Арсений, и счастливый Антон несет его, куда было сказано. ** — Ты же знал, что я не убью тебя на том поединке. Ты знал. И ты даже наверняка понимал, чем обернется для меня предвкушение этого боя с тобой. Над ними раскинулось огромное темное небо. Южный Волк, не мигая, смотрит на них сверху. Косопозодой, рокотнув, заводит свою мерную песню. Антон и Арсений лежат на потрепанном одеяле вдвоем, и в эту ночь ничто другое для них не важно. — Спи, Антон, — бормочет Арсений в ответ, улыбаясь, и прячет свой нос ему подмышку. ** Вечером следующего дня они прибывают во временный лагерь скунсов. Арсений всю дорогу недовольно ворчит, что Антон занимает слишком много места на коне, и трется об него поэтому чересчур плотно. Антон не обращает на это никакого внимания. У лагеря их поджидает засада, и в этот раз ускользнуть им не удается. Ловят их не королевские змееныши, а наемные медведи с Востока. Их не интересуют прочие скунсы, а только награда золотыми, и поэтому, поймав Антона с Арсением, они покидают территорию лагеря и направляются в сторону дворца, хорошенько сковав пленников по рукам и ногам. На ночном привале, дождавшись тишины, Антон рвет железные цепи, точно нитки и вдвоем они одолевают тех, кто пленил их. Арсений, чудом не лишившийся уха, говорит, что способность избегать любых оков, может быть, и полезнее, чем его собственная, особенно в ситуациях, когда намерения противника и так ясны. В непроглядной темноте леса они отправляются обратно в лагерь, где в неясном свете костра их встречают Лиза, Сережа, Ваня, Игорь, Макар и прочие тамошние обитатели. У ближайшего дуба топчется Джек, издавший при виде их радостное ржание, и Антон выдыхает с облегчением. В ту ночь впервые за долгие годы садятся вместе вокруг костра волки и скунсы, и впервые же за долгие годы подают голос бывшие знахари, травники и астрономы. Южный Волк ярко светит своим детям, пока они говорят о том, что ждет их впереди. Они не знают, что сулит им судьба. Но вместе, в ощущении этого единства среди лесных теней и отсветов огня, становится чуточку легче делать одну очень важную вещь. Надеяться. Fin