Второй пригласительный

«Я буду рад, если ты составишь мне компанию».   Ему совершенно точно не стоило здесь появляться, такие места не принимают людей вроде него: с окладом меньше, чем выметает здешний уборщик за смену; с пиджаком, в конце концов из первого попавшегося аутлет магазина и завидно облитого духами. Ему пришлось несколько раз соврать о его марке незнакомцу на вечере, выдав первую, которая придет в голову:    «— Эксклюзивная коллекция, —  с небрежностью произносил Чи Хун, наученный прекрасно врать, — таких больше не поступает в продажу».    И в блеске его взгляда была лишь одна просьба: «уйди».  Этот костюм был куплен со скидкой в восемьдесят процентов и с еще тремя наторгованными сверху.     У него не было крупных связей, из более приличных: сестра, ушедшая на повышение, Йирун —  местный бюрократический авторитет отдела улик, —  который никогда не звонил ему более, чем по делу, и… Саджа, тоже неплохой мужик с семьей и детьми, с которым они один раз по пьяни переспали, —  может, и не один раз и не так уж по пьяни, — заправляющий их гнилым офисом.     Ю Джин был совершенно другого класса: у него в руках было два золотистых пригласительных билета на вечеринку-банкет в одном из самых дорогих ресторанов Сеула; у него был приталенный пиджак, ценник которого приступом трещал у Чи Хуна в висках, — ему за полгода такой суммы не отложить. У него было чертово кружево заинтересованных в нем людей. А еще очевидная причастность к группировкам организованной преступности.   У Чи Хуна — почти ничего, кроме неплохого тела и такого же сносного лица.     При случае он умело мог этой данностью манипулировать, в обращении сложности не было, в довольно заурядной подаче — тоже: «ты мне — я тебе» истина, которая перекатывалась умелой монеткой через его пальцы, и с легкостью превращалась в безбедственную ночь за приятную компанию. Но с Ю Джином это не казалось таким необходимым.     С Ю Джином она — размениваемая монета — становилась до блеска начищенной драгоценностью.     «— Тебе идет. —  Он поправляет сбившийся лацкан его пиджака и в тонких бровях заламывается светская придирчивость. — Не снимай, пожалуйста, я ожидал что ты выберешь более сдержанный костюм, но здесь брошь смотрится даже лучше.    Чи Хун опускает медленный взгляд, концами пальцев проводя по дорогому ювелирному материалу. В его мыслях топится разочарование, его мысли накрывает холодный страх:    — Сколько я должен?     Ю Джин непонимающе молчит мгновение все еще сосредоточенный на том, не стоит ли переместить ее куда-то в более выгодное место.    — Это подарок, Юн-ним. — Он мажет по нему растерянным взглядом, в котором не получается скрыть беспокойство — поиск одобрения и желание найти ласковое согласие.   И Чи Хун улыбается. Глаза Ю Джина — почти полное его отражение и выдают все до последней мысли, как сейчас — в них загорается восхищение.     Кувшинка из розового медового стекла почему-то приятно жжется на груди, несмотря на снегопад в первых зимних сумерках».     Надежды на то, что он сумеет вникнуть в этот мир, — в его мир, — ссыпались одна за другой таящим неуверенным снегом ему под ноги, когда на очередном тосте его веко треснуло, как цокнули бокалы за очередным столом и свет хрустальных люстр преломился вместе с ним. Остался только тонкий фитиль сигареты, зажатый между его дрожащих губ, пеплом обсыпающий и стыд и тревогу под ноги в грязный снег.     Вибрацию на своем телефоне он заблаговременно отключил, но почему-то внутренне ощущал, что непременно сейчас ему пришло одно-два сообщения, возможно — взволнованных, возможно — от Саджа, возможно — с рассылкой о штормовом предупреждении. Ветер хлестал по щекам почти как режущие пощечины.     Было достаточно глупо иметь смелость согласиться; он почти отказал Ю Джину, но что-то приятно зажглось внутри него, когда он с искренней надеждой вручал ему второй пригласительный билет. Ю Джин пренебрег своей пунктуальной точностью и как пес дожидался его на месте встречи целый час — то ли из-за проспанных будильников, то ли из-за перебоев с общественным транспортом во время ливня, может, всего вместе, и все же — дожидался.    У него был взволнованный вид, он говорил о выгодных знакомствах и хороших связях для старта, — кто же знал, что эта нелепая история про модельное агентство действительно возымеет продолжение? — а сам, кажется, испытывал воодушевление только от того, что они, ускользая от служебных обязанностей под хорошим предлогом, проведут целую ночь за участливыми беседами и коллекционным вином. Ю Джин был наивен до ребенка, а Чи Хун не думал, что его дурная слава всплывет в самый неподходящий момент.     «Это был его мир, — утягивающий в зыбкие солнечные пески, по которым ступать стоило крепкой отяжеленной подошвой, не поддаваясь зною и тяготам соблазна, в котором любая мелочь претерпевала череду перформансов, чтобы стать наконец пригодной для рынка. Наверное, Чи Хун хотел только узнать его лучше. Даже не преследуя определенной цели - веселясь, и думая, что делать это можно вечно. Не подозревая, насколько зыбким может быть любой обман, и насколько падкими могут быть люди до легкой наживы».   Свое прошлое Чи Хун обычно использовал, как легкий предлог к шутке, разбавить атмосферу неудачами прошедшей юности, чтобы сойтись в общей тоскливой ностальгии, разделяя тусклую горечь на языке, как чужое безразличие, так и свое собственное — к самому себе.     Чи Хун глубоко затянулся, позволяя дыму от сигареты бледно разойтись в воздухе вместе с паром изо рта. Небо было бездонным, черным; вдалеке на перекрестках улиц гудели машины — в вечер пятницы под снегопадом всем только и хотелось, что быстрее добраться до дома. Чи Хун не хотел туда возвращаться никогда.     Вымученность на его лице утопала в черном оттенении здания от парковочных фонарей; глубокое разочарование в самом себе слезами разрезало щеки. Херово. Он кашлял на каждом рваном вдохе, несколько раз бросал сигарету наземь, с силой втаптывая ее в снег ногой и выхватывая из пачки новую. Чтобы сделать плохо кому? Себе? Дешевой дозе никотина, на которую он подсел как последняя жалкая тварь? Умно, все-таки, своему же кошельку, ведь денег на новую пачку у него уже не было.   Чи Хун вновь обещает себе экономить, прислоняясь дрожащими плечами к известке здания, а еще прекрасно знает, что это очередной обман до следующей зарплаты.     Мечты о модельном будущем настолько истерлись, что совершенно не представлялись серьезными, дряхлый пергамент, прикрывающий затаенную обиду, мерзкий позор, заставивший отца судиться, а затем выгнать его из дома. Прошлое, которое, конечно, не пожелаешь никому, но Чи Хун умел заминать неприятности с той же виртуозностью, с какой в них влипал. Может поэтому он и был последним неудачником.     Но Ю Джин слушал внимательно, и даже комедия, под которой Чи Хун мягко замалчивал правду, не смогла тронуть его до улыбки. У них двоих — сплошное непонимание друг друга пополам, претензии, не терпящие никакой критики, а затем легкие беседы и невинные переглядки. Неловкость, с которой они пытаются подступиться, несмотря на скверные характеры обоих.    Он угадывал за шуткой долгие паузы — воспоминания, — и не преминул важным все же напомнить об этой унылой мечте в тот день, когда протягивал ему приглашение.   В Ю Джине было столько же много “против” и “но”, сколько осторожных “и все же”, что со временем Чи Хун допустил в себе осторожную надежду. Их робкая увлеченность друг другом не переходила за грани партнерских, едва дружеских отношений, но в Ю Джине была особенность: он делал шаг в сторону, вместо двух вперед — старался расположить. Это трогало и потому Чи Хун, аккуратно поддев пальцами приглашение, согласился. Как всегда, понятия не имея, на какую авантюру.    Возможно, ему влетит еще и от руководства.      « — Вечеринка по поводу открытия второго бизнеса у двух моих партнеров.  — Ю Джин держался рядом, уверенно заключая в ладонь руки встречных гостей и благодарил их легким кивком, тут же отвлекая Чи Хуна. — Это не особо интересно. —  Он не небрежно взмахнул в воздухе рукой, но под разрезом сведенных бровей мелькнула настороженность, оба знали, что если вскроется принадлежность Чи Хуна к полиции, не повезет никому.    Чи Хун на это только пожимал плечами, своей легкой непринужденностью отдавая заверение, что ни одно из присутствующих лиц не появится в протоколе. Его это действительно не интересовало.     «Свидание» — периодически мелькало у него в голове, почти до приятного холодка азарта, соскальзывая с языка. Но слово это он тут же ловил, проглатывая обратно, — что будет, если он все же возьмет его под локоть на глазах у всех этой надушенной толпы? Всего лишь ради баловства».    Наверное, он строил себе обманчивые надежды. Все в нем тянулось лишний раз сострить и стянуть десерт с подноса, — таких он никогда не пробовал. Великолепие тонких силуэтов, официантов с легкой походкой, с виртуозностью фокусника представляющих парад вместо закусок, быстро ударило ему в голову и с точно такой же быстротой его сковало.     « — Я представлю тебя госпоже Суа, ее манеры довольно специфичны, но…  вы должны поладить. Она хорошо разбирается как в женских, так и в мужских брендах. Вернее, она их создает».    В дружелюбии Чи Хун привык видеть подвох, в непринужденной роскоши — двойное дно. Люди беседовали, но суть раз за разом скользила сквозь него, сочилась сквозь вежливую напряженную улыбку, словно у здешних слов было другое значение. Его фамильярность до того быстро приструнили, что он не заметил — как. Как его сердце начало так быстро биться от чужих предложений, что собственного тоста он не расслышал, только не думая стучал языком обо все слова, что придется.     Насколько быстро томящийся нелюдимостью Ю Джин привык к разностороннему общению даже с официантами? Сколько выдержки нужно его страху и бесконечно требовательной взыскательности, чтобы додержаться в минуту до окончания банкета и не проронить ни одного лишнего слова?     «— Нет, он не хочет он с вами флиртовать. — Произносил Чи Хун вполне обдуманно, загораживая Ю Джина плечом от светлого мальчишки. У него в отличие от аккуратного подбора слов, дерзость резала все границы. — Оставьте его уже в покое.    Ю Джин, кажется разом сглотнул все протесты, изумленно взглянув на Чи Хуна. То, что названный Ян Су так беспечно спускал его галстук и ластился словно шлюха, вымораживало, явно, не только его. Разве, что у остальных имелась доля уважения к его авторитету, а у Чи Хуна давно полетели все гайки на металлолом.     Тот — еще почти ребенок в кожаном кресле, приставуч был ужасно, а Чи Хун не терпел откровенных домогательств, даже если и ложились они обнаженным подтекстом.     Он никогда не хотел признаваться себе в том, что в этот момент его обожгла острая ревность. А еще, такая же острая необходимость Ю Джина защитить; от чего конкретно — он не знал. Но знал, что Ю Джин не вещь и играть с его добротой, бездумно прокатывая ее между пальцев, вслед за ножкой бокала, точно не следует.     — Кто он? —  Ян Су терпеливо кивает в сторону Чи Хуна.    —  Это не касается нашей сделки. — Ю Джин подчеркивает второе слово официозно и настойчиво, затягивая галстук и вручая заботливо сцепленный скобами документ. — Детали мы обсудим позже, внимательно прочтите договор о поставках.     Его рука оберегающе скользит по спине Чи Хуна и он роняет легкую благодарную улыбку».   И как только Ю Джин отдалился, ненамного, всего лишь, пройдя за соседний столик и непринужденно беседуя с женщиной, у которой под глазами пара симметричных родинок, Чи Хун почувствовал себя слишком дезориентированным.  Одиннадцать столовых приборов казались опаснее шести плотно заряженных пушек.   Здесь играли по-крупному. Языком были не слова. Слова были средством обмена, выборочной комбинацией, вбрасываемой под выгодным углом. На нее смотрели, забавляясь, как на хитросплетение стратегических инвестиций, и чем желаннее становилось предложение, тем быстрее повышались ставки. И от этой остроты холодели пальцы, на языке точилась язвительная желчь — не может он ничего предложить. И за спиной у него ничего нет, кроме ощущения собственной использованности раз — и потом по нарастающей.     И лучше бы он и дальше бездумно вглядывался в позолоту посуды, разглядывая тени в потолке и ловко отметая любое близкое знакомство, чем стал целью человека с опустошенными темными глазами.    «Не трогай меня».   Зазвучало у него между делом в разуме, пока чужие пальцы плавно обводили его плечи, — не более, а чужой комбинацией оказалась его собственная постыдная продажность.     Он ведь тогда не мог ничего сделать? Это была не его вина. Это была вина того человека, кто заставлял его раз за разом обнаженным сниматься на камеру. Это было отвратительно.     «— Все мы люди, не волнуйтесь. — Свободно произносил едва знакомый ему мужчина, уводя от прежней компании и усаживая на дорогие диваны в конце зала. — Еще два бокала, будьте добры. Чи Хун, если мне не изменяет память? Ты почти не изменился с тех фото.     Все вокруг было безучастным, казалось, одними медлительными глазами, этот человек был способен решать, говорить ему или молчать.     — Видите ли, обстановка не самая располагающая... Вы сегодня со своим другом».   Мерзко.     «Чи Хун не хотел замешивать и Ю Джина в это.    Ему не хотелось, чтобы Ю Джин даже об этом знал.    Ему не хотелось, чтобы его имя проскальзывало между мерзких строк, которые у мужчины получалось складывать до того элегантным языком, что все видимые правила меркли под нажимом его речи. А глубокий возбужденный взгляд до того беспощадно оглаживал контуры его груди в шири расстегнутой рубашки, что ему впервые стало страшно.    Ему хотелось оттолкнуть его и уйти, но как под гипнозом он ждал. Ждал, — надеялся, — что этот человек не попытается вновь посягнуть на его, Чи Хуна свободу. Что он не наступит ему на горло очередным соблазнительным желанием предложением, которое вытащило бы его из бездны».   — Чи Хун!    Он чувствовал, как по щекам катятся неконтролируемы слезы, как ботинки мажут по хлипкому снегу, и как пальцы — промерзшие и дрожащие от оголенных под прицелом нервов — сжимают голову. Сотни людей, которые видели его таким, и которые так просто наполняли огромными суммами кошелек его нанимателя вероятно где-то до сих пор смотрят на его фотографии, запуская руку под ремень брюк. Позор, от которого не отмыться и который никто не хочет забывать.     С суда прошло так много времени.     А с сегодняшней встречи — минут сорок.     Он чувствует безграничный холод, а еще безжизненную полость внутри себя. Не замечает, как его бережно обнимают чужие руки и как вымученно тяжелеет собственная голова от страха, — ему это не нужно. Не нужна ни чужая доброта, ни броское заступничество, не нужна жалость.    — Что произошло? — Чи Хун воображает, насколько забавно у Ю Джина на лице заламываются брови. Так происходит каждый раз, когда он искренне обеспокоен чем-то серьезным. Сейчас этот повод почти глупость и потому смешно.    Чи Хун молчит. Какое-то время просто шумно дышит. От холода сводит в легких.     — Я не хотел тебя пугать. — Произносит он тихо, шепотом, почти парализовано, а после сжимает челюсть, чтобы не разрыдаться снова — не при нем. — Прости.     Окурок мерцает красным догорающим огнем в тени пустой парковки и от него исходит тлеющий дым. Чи Хун находится только, чтобы безынициативно пожать плечами, упирая взгляд в собственные ботинки, чувствует, как часто у Ю Джина вздымается грудь и руки слабо подрагивают от быстрого бега.     — Иногда нам предлагают наркотики, — наконец он озвучивает свою догадку и замирает, — я думал...     Теперь брови Чи Хуна заламываются почти до той же позиции, и изо рта выбивается звучное, почти истерическое “о”.     —  Надо было сразу сказать. — Он хитро улыбается, прикрывая глаза, слезы теперь скопившиеся, холодные, снова режут каждую из щек в половину. Челюсть мерзко дрожит. — Я бы тогда остался.     И именно в этот момент его голос вновь надрывается, что окончание хрипло проваливается где-то в груди. Ю Джин не отвечает, — ему никогда не нравились глупые шутки, которые Чи Хун отпускал по поводу и без, а особенно тогда, когда это было вовсе неуместно, а Чи Хун искренне не понимал почему. Почему он не может просто хоть раз закрыть глаза на какие-то паршивые вещи.     —  Дурак?     Парковка была освещена редкими фонарями. Чи Хун думал — успокоится и вернется, скажет деловой перекур, нужно было замолвить словечко перед вечно недовольным аджосси Саджа:    «Удивительно, что из всех людей приглашение он отдал именно тебе».   Но надо было Ю Джину уродиться таким же идиотом, чтобы сорваться со встречи и, вероятно, перебежать все здание, чтобы найти его здесь: плачущим, почти полностью промерзшим от снегопада и с перегаром от полпачки сигарет. Чи Хун смеется, медленно, будто ничего не произошло — может, его объятья это не самое плохое? Если бы вдруг здесь были люди, не вдалеке на перекрестках черными тенями, за кого бы они их приняли?    Ю Джин находит его ладонь и заключает в свою, теплую, не такую как обычно, сейчас она нагрета от тепла фойе и может немного алкоголя.     —  Я правда волновался за тебя. Почти все члены агентства были так тобой восхищены, я думал... все шло хорошо?    Чи Хун только медленно качает головой, опуская взгляд на землю. Он не сможет ничего сказать даже если попытается.    Он продавал свое тело ради увеселения и чужого внимания. Думал, что Алекс действительно пропустит его в мир сияющих на небосводе звезд и подарит самую драгоценную — свою любовь.     Думал, что пара фотосессий за закрытыми дверьми решат материальные проблемы его отца. Что Дон Мину смогут оплатить лечение; а у Джие заживут беспощадные нервные расчесы на ладонях — примут в тот дурацкий престижный университет, где требований больше в десятку чем бюджетных мест.     Думал, через это проходят все, неважно — приятно или нет.     «Потерпи, детка, —  на удовлетворенном омерзительном полустоне».   И он надеялся, что сможет.     Но сломал не только собственную жизнь.     Чи Хун сам подтолкнул себя к бездне, и наверное, правильно, что теперь он остался один. Невозможно помочь кому-то веселясь в интрижке.     —  Ты замерз. Давай отвезу тебя домой. — Ю Джин предпринимает еще одну попытку.     Для них люди, подобные Чи Хуну, не интереснее глотка вина между закусками, — участливое дополнение, на которое приятно взглянуть, утолив потребность. Он боялся, что для Ю Джина, который сейчас согревает его в объятьях, скрывая от всего мира и бережно перекладывает его голову к себе на плечо, теперь — тоже.    Чи Хун боялся, что в конце концов и он оттолкнет его с отвращением.    Он вновь молчит, только руку кладет на его пальто, безвыходно-крепко сжимая, потому что да — замерз, и потому что — нет, не хочет.    — Мой арендный срок истекает на этой неделе, — тихо начинает он, едва шевеля губами. — мне нечем платить.     Чи Хун проглатывает вязкую слюну, пользуясь тем, что Ю Джин его не перебивает.     — Я почти завязал с автоматами и ставками, но... когда госпожа Суа сказала, что из меня получится хорошее брендовое лицо, я испугался. Представляешь? Испугался, что у меня снова будут деньги. —  Он прикрывает глаза, набираясь смелости. —  Тот мужчина знал обо мне намного больше, чем я мог предположить и ясно дал понять, что от меня он хочет только одного, чтобы...  Он быстро закусывает ладонь, стараясь сдержать всхлип.    — Я боялся, очень боялся, что это повредит тебе.     —  Не продолжай. — Ю Джин осторожно прижимается лбом к его макушке, обнимая крепче, в Чи Хуне все проваливается от осознания, что ему неприятно это слышать. — Для меня важнее всего твоя безопасность.     Он пораженно поджимает губы.    Саджа пытался убедить его: «ты точно не потянешь его уровень» и «не забудь прихватить мне бутылку первоклассного соджу, как вылетишь оттуда» — с гортанным смешком. От этих слов тошнило, а еще тошнило с того, что они оказались правдой. Чи Хун действительно не его уровень.   В тот день, когда Чи Хун согласился пойти, Ю Джин еще долго благодарил его, словно светился изнутри с почти детской улыбкой и быстро кланялся в самые колени, крепко прижимая к себе второй пригласительный билет. “Для него это было значимое событие” — прорезается где-то между мыслей и делает оборот вспять, довелось же именно ему все Ю Джину испортить. Из-за него, он теперь стоит коленями в грязи и снегу, скидывая с плеч свое дорогое, чертовски теплое пальто из натурального ворса и закутывает так, что пальцы, по инерции сами начинают успокаивающе перебирать мех.      «— Я очень благодарен тебе, Юн-ним».    Чи Хун не понимал слышал ли он это наяву или в обрывках воспоминаний, знал только, что сейчас Ю Джин ласково убирал с его лица растрепанные длинные волосы.    — ... за то, что пытаешься меня защитить. Ты мне небезразличен, не хочу, чтобы ты думал иначе, поэтому позволь помочь тебе всем, что в моих силах.     Чи Хун пытается сощуриться, чтобы прогнать влагу с глаз, чувствует, что вместе со слезами приходит и мимолетное понимание о том, что только что сказал Ю Джин. Мгновение он вглядывается в его лицо, непонимающе, растеряно, теряясь в фокусе, а затем на досадном вздохе опускает плечи, думая о том, что не ошибся, когда про себя дразнил любые проявления его чувств почти ребяческой любовью.     У Чи Хуна всегда выходило баловство, а Ю Джин был слишком аккуратен, чтобы позволить чему-то сломаться.    — Не соглашайся на условия, а я помогу договориться с арендодателем. Заплатишь, как у тебя будут деньги.     Он качает головой.     — Я договаривался об этом четыре раза, в последний — силой уселся ему на колени. Понимаешь, насколько все безнадежно?     — Не понимаю. — Честно и без колебаний отвечает Ю Джин, а затем крепко сжимает его руки, так, что кольца на пальцах впиваются друг в друга. — Но вместе мы обязательно найдем для тебя выход.     Они так замирают, вглядываясь глаза в глаза.     У Ю Джина они пронзительные, холодные, и с уверенностью подрезают любые сомнения на корню, ему всего двадцать два, а амбиций больше, чем хватило бы прыжка с разбегу. Чи Хуну стыдно, что почти в том же возрасте он сам от себя отказался.     Он коченеет от слез, еще немного и позволит своей голове упасть на его плечо — лишь бы не шумело в ней. Но Ю Джин будто заранее предугадывает его действие и тянет вверх, заставляя встать. В своих намерениях он непреклонен и никому, — даже мафии, — неизвестно, какой правдой он руководствуется, раскладывая суммы в своем холодном расчетливом уме.    Истина, впервые не утаенная за недомолвками и собственным презрением, никак не идет в голову, словно на целой доске из сложенных паззлов она — неподходящий ни к чему элемент.     Оба знают, что сегодня совершенно не конец и еще даже не начало, —  осторожный росчерк на корешке, не больше предисловия.     — Спасибо. — Тихо шепчет Чи Хун.  

***

  Ю Джин взбивает подушку для него в гостиничном номере и услужливо ложится на другую сторону постели, ни разу не притронувшись к нему. Только руку протягивает и в ней проглядываются жилки взбухших вен, Чи Хун уверен — ее можно держать до рассвета. Безмолвное, произнесенное одними губами:    — Спи.     Едва нарушает тишину и Чи Хун наконец-то позволяет своей усталости раствориться в мягком матрасе и легких простынях, пахнущих гостиничной хлоркой. Он впервые за долгое время проваливается в беспокойный, но глубокий сон.    Со временем его дыхание выравнивается, а углы плеч размерено перекатываются под одеялом — к тому времени Ю Джин все еще не позволял себе уснуть, только поправлял его волосы, разметавшиеся по подушке и в полусне наблюдал за тем, как он сгребал в объятья простынь, будто ища опору в вязкой стезе сна.   В этом проклятом мире никогда не будет места для них вдвоем.