Связанные

      За 2 недели до Форкса       Пробуждение было приятным. Я медленно потянулась, чувствуя, как мягкая сатиновая ткань одеяла приятно ластится к коже. На губах заиграла искренняя улыбка, которую я редко могла себе позволить. Это утро было особенным. И все в нем было особенным. Я протянула руку, очерчивая круг по нагретой простыне, чтобы коснуться теплого мужского плеча, которого мне так не хватало. Реального и осязаемого.        — Доброе утро, принцесса, — хриплый голос Феликса звучал райской музыкой для моих ушей.        Я зажмурилась от удовольствия и наконец открыла глаза, чтобы встретиться с ним. Глаза   напротив в свете утреннего солнца отливали яркой ласкающей зеленью. Я с большим усердием подавила порыв зажмуриться от удовольствия.       Он лежал рядом, одетый только в тонкие пижамные штаны, что позволяло мне разглядеть каждую черточку его рельефа: бледный шрам на запястье и веснушки, которые покрывали плечи. Феликс был красив, той тихой красотой, которую ты сразу находишь до жути очаровательной в своей самобытности. Его кудри слегка щекотали мне лицо, так как наши подушки были уложены друг на друга. Я не знала, чем заслужила короткую передышку на это счастье, что прорастало внутри меня каждую секунду в его присутствии.        —Твой отец, наверно, убьет меня, — Феликс перевернулся на живот и, уложив голову на подушку, бессовестно меня разглядывал. Его взгляд плавно скользил по моему лицу и задержался на губах; он не выдержал и тут же коснулся их коротким поцелуем. — Я обещал вернуть тебя не позже полуночи, и посмотри, где мы.       Он издал короткий смешок, когда я закатила глаза.       — Расслабься, ковбой, отец в Атланте на переговорах. Луизе скажу, что осталась у Кетти на ночь, и буду умолять не сдавать меня папуле, а она и рада будет, что у нас появится общая тайна, — я фыркнула, — как у мамы с дочкой, понимаешь?        Теперь прошла очередь Феликса закатывать глаза:        — Твой сарказм по отношению к ней — убийственен.        — Она справится, Флетчер.       — Так я снова Флетчер? — он нахально улыбнулся, перехватывая ладонь, которой я хотела слегка шлепнуть его по плечу, — что-то не припомню, чтобы ночью ты звала меня по фамилии.         — Напыщенный индюк, — я коротко рассмеялась, а потом у меня снова перехватило дыхание, когда он ласково коснулось моей щеки, поглаживая кожу большим пальцем.       Между нами накалился воздух, и в его глазах — таких затуманенных сейчас — я видела отражение себя настоящей.       — Знаешь, чего я боюсь, Анна? — его голос был тихим. — Что всё это между нами рухнет невыносимой ношей, которую я не смогу вынести.       Я на секунду прикрыла глаза. Тени воспоминаний кружились в голове, перебирая образы совершенно другого мужчины, но я отмахнулась от них как от чего-то забытого и незначительного.       — Тогда не думай об этом, Флетчер. И этого точно не произойдёт.       Его губы расплылись в мягкой искренней улыбке, которая тут же передалась и мне. Я лежала закутанная в одеяло в объятьях прекрасного юноши, который смотрел на меня, как на самое большое приключение в своей жизни: с предвкушением и осязаемой радостью. Между нами теплилось что-то настоящее, подпитывая надежду внутри.        Феликс был рядом, не в моей голове, а прямо напротив. Он аккуратно гладил мои волосы, пока я уткнулась ему в плечо и расслаблено прикрыла глаза. Он был теплым и крепким, окутывая меня своей любовью с ног до головы. Он был мои шансом узнать, как усмирить монстра, что притаился внутри меня.       Провалявшись в кровати ещё пару часов, я с сожалением признала, что не могу позволить себе роскошь провести так целый день. Феликс, конечно, упорно делал вид, что не понимает моих намёков, и всякий раз, когда я порывалась начать натягивать джинсы, он снова утягивал меня на нашу мягкую обитель. Я падала в его объятья и смеялась так звонко, что сама пугалась, как искренне могу звучать. Он  снова и снова стягивал с меня одежду, укрывая тяжестью своего тела, а я была совершено не против поддаться ему.        Когда время близилось к трём пополудни, я наконец вздохнула, глядя на его очередную настойчивую попытку прервать мои сборы.       — Такими темпами даже Луиза не поверит, что я была в гостях у подружки, ты только посмотри на меня.        Феликс лишь усмехнулся, наблюдая за моими безуспешными попытками привести волосы в порядок. Мой макияж давно сошел на нет, напоминая о себе едва заметными отпечатками туши под глазами. Губы горели и были припухшими, не оставляя никому даже возможности помыслить что-то иное, кроме как безудержные поцелуи. Одежда была измята и насквозь пропиталась его одеколоном — терпким, с нотами чёрного перца и чего-то древесного. Я ещё раз горестно вздохнула, придирчиво разглядывая своё отражение в зеркале.       — Я выгляжу…не очень презентабельно, - наконец, изрекла я, поворачиваясь обратно к Феликсу. Он всё это время валялся в кровати с видом человека, не обременённого никакими угрызениями совести.       — А я думаю, ты просто восхитительна, — он сел ближе к краю кровати и, притянув меня к себе, усадил на колени. Его губы тут же коснулись тонкой кожи на шее, — неотразима и совершенна.       Каждое его слово сопровождалось едва ощутимым поцелуем; он касался меня так, словно я была давно утерянной драгоценностью, которую он боялся выпустить из рук.       — Флетчер, мне надо домой, правда, — я вырвалась из объятий, вставая на ноги.       — Твоя взяла, Голдштейн, — он нехотя поднялся следом, направляясь к гардеробной, на мгновение переплетя наши пальца, — я тебя отвезу. Можешь пока выпить кофе на кухне. Дома только Эльза — наша горничная — так что не стесняйся.       — Я не умею стесняться, Феликс, — фыркнула я, подхватывая сумку.       — О, это я уже понял, принцесса, — в его глазах плясали черти. А может, это были просто блики солнца - кто знает?        Выйдя из спальни, я оказалась в длинном светлом коридоре; откуда-то с первого этажа доносился умиротворяющий звук шипящего на сковороде масла. Вчера ночью времени осмотреться у меня не было: мы двигались по дому хаотично, успевая лишь обивать углы и дверные проёмы. Улыбка непроизвольно снова расползлась по моему лицу.       Я двинулась вперёд с интересом разглядывая дом. Феликс жил на 73-й улице, примыкающей к Пятой авеню. Классический для Ист-Сайда трёхэтажный таунхаус из тёмного кирпича был прекрасным образцом нью-йоркской застройки конца девятнадцатого века. Высокие потолки, лепнина и темный паркет, покрытый глянцевым лаком хранили эхо поколений. В этом доме что-то неуловимо шептало о любви, о семье, о чём-то искреннем и настоящем — того самого тепла мне так не хватало.       За поворотом коридора обнаружился дверной проём, обитый тёмным деревом. Я толкнула тяжёлую створку и замерла на пороге библиотеки. Солнечный свет пробивался сквозь высокие витражные окна, падая на бесконечные ряды книг. Пахло старой бумагой и воском для полировки мебели. В центре комнаты стоял массивный письменный стол из красного дерева. Я не сдержалась, поддавшись порыву, и аккуратно провела пальцами по корешкам книг: классическая литература соседствовала с цветными комиксами и «Гарри Поттером». В этом бы весь Феликс - созданный из крайностей.        За спиной внезапно раздалось тихое, деликатное покашливание, от которого я резко дёрнулась, чуть не запутавшись в собственных ногах. Я обернулась так стремительно, что волосы хлестнули по щекам, и замерла.       Напротив стоял Морган Флетчер.  Я видела его не впервые: мы периодически пересекались на благотворительных балах или закрытых гала-ужинах, но наше общение никогда не выходило за рамки сухого, формального приветствия.       Мужчина стоял в дверном проёме, заполняя комнату своей монументальной фигурой. Ему было немного за пятьдесят, но возраст не отнял у него привлекательности, а лишь отточил природную харизму. Густые, идеально уложенные темные волосы слегка тронула седина на висках. Глубокие морщины, расходившиеся от уголков зелёных глаз — точь-в-точь как у сына — говорили не о прожитых годах, а о привычке контролировать эмоции, держать лицо в любой ситуации. Он был одет в безупречный тёмно-серый костюм и белоснежную рубашку без единой складки. Он молча скользил по мне заинтересованным взглядом. Я выпрямилась, придав лицу скучающее выражение, которое всегда служило мне щитом.       — Мистер Флетчер, — я кивнула ему, наконец, делая шаг вперед, — добрый день.  Он усмехнулся, но не зло, а как-то устало.        — Я ожидал увидеть здесь, кого угодно, но точно не вас, мисс Голдштейн, — мужчина криво улыбнулся, все еще не сводя с меня своего проницательного взгляда, — Феликс умеет удивлять.  Морган Флетчер медленно прошёл к массивному столу, оказавшись совсем близко. Его движения были плавными и выверенными.       — Анна... Можно я буду называть вас по имени? — он дождался моего кивка и продолжил, — я не собираюсь читать вам лекцию о нравственности. На несколько мгновений между нами повисла тишина. Он посмотрел мне прямо в глаза, и от этого взгляда я окончательно растерялась. В нём не было осуждения — только глубокая усталость. Наконец, Морган продолжил:        — Мой сын... хрупок внутри. Феликс может сколько угодно играть роль плейбоя перед вами, но я знаю его мальчиком, который слишком рано понял цену потерь. Я не могу позволить вам разбить ему сердце только потому, что вам стало скучно в вашем золотом террариуме. Его слова удалили наотмашь.        — Вы ведь совсем меня не знаете, — голос мой был холоден, я сделал шаг в сторону, желая увеличить расстояние между нами.        — Но я знаю своего сына. В нём есть глубина, которую вы, при всём вашем уме и красоте, вряд ли сможете оценить по достоинству, потому что ищите, увы, не этого. Но я уже который год вижу, с каким обожанием он смотрит на вас: на каждом мероприятии, когда вы отворачиваетесь, по выходным на теннисе, когда вы увлечены игрой, украдкой каждый новый пост в социальных сетях. Он сделал паузу, снова подходя ближе. Теперь я ощущала аромат дорогого парфюма и едва уловимый запах озона — запах человека, который только что сошёл с трапа частного самолёта.       — Я боюсь не того, что вы переспите с ним. Я боюсь того, что вы наиграетесь и бросите его. А он этого не переживёт. Не физически... но внутри он сломается окончательно.  В библиотеке воцарилась звенящая тишина. Я хотела ответить, но не успела.        В комнату ворвался Феликс. Он был босиком, и кажется, успел только сменить спальные штаны на джинсы, низко сидящие на бёдрах. Его тёмные кудри торчали в разные стороны самым очаровательным образом. Его лицо светилось той самой беззаботной улыбкой, от которой у меня замерло сердце.       — Принцесса, — он улыбнулся, - я тебя потерял, думал ты наслаждаешься кофе, но Эльза сказала, что не видела тебя.  Он сделал ещё шаг вперёд, совершенно не замечая фигуру отца рядом.       — И я решил, что мы можем успеть позавтракать вместе, прежде чем я отвезу тебя домой. В этот момент его взгляд скользнул за мою спину. И улыбка на его лице застыла, словно кто-то нажал на паузу. Глаза расширились от удивления. Он увидел отца.       — Пап? — Феликс мгновенно выпрямился, пытаясь придать себе более приличный вид, что было невозможно. — Ты же должен быть в Бостоне до вечера. Эльза сказала, что твой рейс перенесли...       Сейчас он был просто мальчишкой, которого застали врасплох. Он смутился так сильно, что даже веснушки на его плечах, казалось, покраснели.Я воспользовалась этой секундной заминкой. Это был идеальный момент для исчезновения. Я не хотела быть свидетелем их разговора. Быстро проскользнув мимо застывшего Феликса к выходу из библиотеки, я не оглянулась даже, когда услышала его голос окликающий меня. Я перескакивала ступени лестницы, почти переходя на бег, чувствуя, как щёки горят от стыда. Яркий дневной свет ударил в глаза после полумрака дома, когда я оказалась на улице. Я быстро пошла по тротуару прочь от особняка Флетчеров, всё ускоряя шаг. Я слышала своё собственное дыхание — прерывистое и громкое. В голове эхом звучали слова Моргана: «вы наиграетесь и бросите его».   Я бежала от страха.  От страха увидеть разочарование в глазах Феликса, когда отец закончит свой разговор. От страха признать, что отец может быть прав. Я снова убегала от самой себя.