Ты можешь плакать, когда мы рядом

      Стрелка часов минует одиннадцать вечера, когда Чан наконец-то заканчивает с треком и выключает компьютер. Конечно, Минхо сегодня опять будет злиться и, конечно же, Чан будет долго извиняться, целуя альфу в сумраке гостиной. И, естественно, Минхо его простит, потому что только с виду он готов наказать за любой промах. На самом деле у него слишком доброе сердце, чтобы не простить любимого человека за нарушенную невольно договорённость.       Чан добредает до общежития, из последних сил взбирается на нужный этаж: помимо работы в студии он с утра тренировался в зале, поэтому энергия на нуле.       Дом встречает Чана темнотой и тишиной, смесью запахов, давно ставших родными: так чувствуется летний отдых в домике на берегу моря, в окружении рыжих сосен. Лидер вешает куртку на крючок и по привычке проверяет куртки мемберов, чтобы убедиться, что все точно дома. Конечно, он ещё заглянет к ним в спальни, проверит их эмоциональный фон, но здесь и сейчас есть что-то особенное в том, чтобы с порога знать, что стая дома.       Он перебирает одежду, поправляя вечно вывернутый капюшон Джисона и доставая из кармана Феликса фантики, а потом позволяет своему желанию выйти наружу: тычется носом то в одну, то в другую куртку, с удовлетворением чувствуя умиротворённое урчание внутреннего зверя. Щенки так хорошо пахнут, они настолько его!       Чан наконец-то отрывается от курток, вдоволь надышавшись и немного смущаясь мысли, что кто-то из мемберов может проснуться и узнать о его слабости, снимает ботинки. Сетует, что кроссовки Хёнджина снова разбросаны в прихожей: наверное, он вернулся поздно, а Минхо к тому времени уже закончил уборку и лёг спать.       Чан останавливается в дверях гостиной, подслеповато щурится, заметив движение на диване, и вздрагивает от громкого хлопка, и прикрывает глаза ладонью от вспыхнувшей внезапно гирлянды. – С днём рождения, Чани!       Разноцветные огоньки переливаются перед глазами, и Чану внезапно кажется, что это его счастье играет радужными бликами. Потому что поздравления от самых дорогих людей в праздник, про который ты сам в круговороте дел забыл, ощущаются удивительно и ново: закрадываются в сердце неуклюжим крохотным щенком, который доверительно скулит и сворачивается калачиком, отогревая уставшую душу вожака.       Он дома. И он забыл о своём дне рождения. Но Минхо смотрит из-под прищуренных век с тёплой усмешкой – говорит, что ничего страшного нет в том, чтобы не контролировать каждую мелочь жизни. – Ну, пойдём! – щебечет Феликс, подхватывая Чана под руку и утягивая в сторону стаи. – Смотри, Минни сделал для тебя торт!       Он прыгает вокруг омеги, который смущённо прихорашивается, и под смущением Сынмина, в его быстрых взглядах он видит столько восторга и любви, что сердце начинает трепетать лёгкими волнами. А ещё на голове Ликса в такт его прыжкам скачет разноцветный колпачок, и Чан, выйдя из ступора, наконец-то тихо смеётся.       Теперь он может в деталях рассмотреть всё, что для него приготовила стая: яркие флажки, протянутые по шторе рядом с гирляндой; воздушные шары, которые в другое время показались бы детскими, но к сегодняшней атмосфере подходят как никогда; буквы, переливающиеся блёстками, которые омеги аккуратно повесили на стену над их общими фотографиями. Стол: небольшой торт, приготовленный Сынмином, который сделал его чисто символически, потому что знает, что Чан не любит сладкое, аромасвечи, цветы, праздничный сервиз… И, конечно же, стая, оглядывающая вожака с неподдельным восторгом, ожидающая его реакции на всё, над чем они долгое время трудились сообща. – Когда вы… успели?.. – растерянно бормочет Чан, потому что это единственное, что может породить его сбитый с толку мозг. – Ну… – улыбается Минхо, обнимая Джисона со спины, – у нас был целый день. – Но торт… коржи, крем… – А ты думаешь, мы просто так заслали к тебе на ночь Сонни? – спрашивает Минхо, и Чан, вглядевшись в его глаза, наконец-то видит опустившуюся на его мягкие ресницы очаровательную лукавинку. – Ну вы и хитрецы!.. – качает головой лидер и, неловко помявшись, наконец-то принимает объятия стаи. – Спасибо.       Чан закрывает глаза, стараясь почувствовать запах каждого, и его альфа мурлычет, когда чувствует в смеси феромонов восторг. Вожак чувствует на себе руки своих щенков, слышит их воркование, улыбается, когда Феликс и Джисон успевают незло поспорить, кто будет сидеть рядом с Чаном. И когда Сынмин шёпотом спрашивает, не пора ли садиться за стол, Чан придерживает его за предплечье и, не отрываясь от плеча Чонина, качает головой. Потому что для него, на самом деле, не так уж и важны застолья, подарки, которые мемберы наверняка с трепетом подготовили для него. Самое главное они ему и так уже подарили: возможность быть рядом, называть их своими мужьями, проживать действительно ценные дни – ведь стая подарила ему цель, надежду, веру и любовь, и это уже лучшее, о чём можно мечтать. А ещё Чану хочется подольше пообниматься, потому что он правда скучал.       Наверное, в эту минуту стая особенно хорошо чувствует его, потому что все так и остаются слипшейся капустой, но сначала Чонин, затем Чанбин и Сынмин, а затем и все остальные приближаются к лидеру, чтобы подарить ему нежные чувственные поцелуи. И, конечно же, Джисон с Ликсом снова успевают побурчать, кто первым поцелует их вожака. Пожалуй, именно эта ласка оказывается такой нужной, потому что Чан даже физически расслабляется, окружённый теплом, и наконец-то чувствует себя открытым, доверительно слабым среди мужчин, готовых его защитить.       И, наверное, впервые в жизни (поэтому так неожиданно для самого себя) он начинает громко безутешно рыдать, выплакивая всю черноту, скопившуюся за восемь лет одиночества и несколько лет перенапряжения в роли вожака.       И снова Чана встречает молчание – только вокруг начинают раздаваться всхлипы мемберов, которые все эти годы, с момента дебюта были рядом, видели страдания Чана, но не могли ни шагу к нему сделать, потому что он к себе никого не подпускал.       А теперь, окружив вожака, отгородив его от мыслей о мире, они наконец-то могут почувствовать облегчение, потому что момент, которого они ждали так долго, всё-таки наступил.       Чан понятия не имеет, сколько времени проходит, но он всё ещё не может успокоиться, даже когда стая перестаёт плакать и мягко урчит. Его лихорадит, горло саднит, мышцы пресса тянет от непрекращающихся спазмов, и слёзы, запас которых уже должен был исчерпаться, продолжают стекать по раздражённым солью векам и щекам. – Нам нужно его увести, – вдруг низко тихо проговаривает Чонин, и стая словно по щелчку отмирает, и приходит в движение. – Давайте в его спальню. – Я останусь с ним, – торопливо тянется к лидеру Минхо, но Чонин перехватывает его ладонь и качает головой. – С ним останется Хённи. – Я сам решу, кто с ним останется, – фыркает Минхо, изо всех сил борясь с желанием отвести от зрачков альфы взгляд. – Я его первый муж и лучше всех знаю, как его успокоить.       Минхо снова порывается взять Чана за руку, но Чонин хватает его за плечи и наклоняется ближе. – Нет, ты не понял, – говорит он отчётливо. – Я сказал, с ним останется Хёнджин.       Минхо вздрагивает, волосы у него на загривке встают дыбом от совсем другого тона, и он старается придавить к земле внутреннего альфу, чтобы подчиниться Чонину. А тот, считав его состояние, сразу гладит Минхо по щеке и тёплым текучим голосом объясняет: – Чану сейчас очень нужен тот, кто пахнет отдыхом и свободой. Если рядом с ним оставить кору Чанбина, или твою мяту, или сладкую вишню Джисона, они будут давить на него и дадут обратный эффект. Послушай меня, любимый, доверься мне. Я чувствую, что так правильно, что Чану нужен именно Хёнджин.       Чонин наклоняется совсем близко, носом рисуя круги вокруг кончика носа Минхо, и тот опускает напряжённые плечи и, взглянув в глаза альфы, целует его ладонь. – Хорошо, – шепчет еле слышно. – Хорошо. Если его это спасёт.       Хёнджин кивает Чонину, и тот подхватывает Чана на руки, чтобы донести до спальни, а омега целует в макушки своих младших, встревоженных до тихого плача. – С ним же всё хорошо будет? – спрашивает Ликс, хватая Хёнджина за руку, и тот склоняется, чтобы прижаться своими губами к его. – Да, малыш, конечно будет, обещаю. Хёнджин переглядывается с Минхо и Чанбином, которые сразу перетекают в сторону омег и принимаются шептать им что-то утешительное, и, вздохнув, направляется в спальню вожака. Он, хрупкий на вид омега, теперь ответственен за серьёзное дело, ведь теперь во многом от него зависит выздоровление Чана. – Его так сильно колотит, хотя я укрыл его двумя одеялами, – растерянно жалуется Чонин. – Может, разденешься и обнимешь его? – В смысле, догола? – Ну… да?       Омега смущённо швыркает носом и нерешительно начинает: – У меня скоро течка…       Чонин вздыхает и кладёт руку Хёнджину на плечо: – Если Чан сам захочет секса, он ему принесёт только пользу. А если нет, ты же не станешь его насиловать?       Омега вскидывает на него взгляд, полный негодования, и сводит брови к переносице: – Ты шутишь?! – Шучу, конечно, шучу! – торопливо бросает Чонин и поскорее ускользает к двери. – Позаботься о нём.       Однако вопреки опасениям Хёнджина его омега не рвётся наружу: наверное, чувствует, что сейчас его альфе требуется поддержка совсем другого плана. Он не кажет носа даже когда Хёнджин поглаживает грудь и пресс обнажённого Чана, целует запаховую железу и прижимается ближе, чтобы вожак мог особенно хорошо почуять его море. Чан ведь только с виду кажется грозным зрелым альфой: на деле за маской самостоятельности он прячет слабого ранимого ребёнка, который сам себя лишил детства и играм с друзьями предпочёл изнурительные тренировки в залах агентства.       Хёнджин продолжает целовать Чана, шепчет глупые нежности, растирает его тело горячими ладонями, но ничего не помогает унять дрожь: альфа как будто с каждым ласковым словом трясётся только сильнее, и омега изо всех сил пытается справиться с приближающейся истерикой. Ему правда очень страшно, потому что он не понимает, как помочь вожаку. – … жи бл н пр… ав, – сквозь судороги выстанывает Чан, и Хёнджин, вскочив, сжимает его лицо в ладонях. – Повтори, альфа, повтори, мой хороший, что тебе надо, чем тебе помочь? – Ска… ска… ж… жи, – начинает он, но давится воздухом и заходится кашлем, однако всё равно старается изо всех сил. – Ск-ка… жи… чт-то й-й-а бы… ыл… н… не… пр-р… рав-в… не… п-пр… ав…       Он снова закашливается до слёз, а Хёнджин, с ужасом вглядываясь в перекошенное лицо Чана, гоняет в голове одну и ту же мысль: «Почему? Почему? Почему?!» – и его роняет на грудь лидера, придавливает к ней внезапным осознанием – тем, о чём никто из них и помыслить не мог. – Ты был не прав… – начинает омега, и Чан судорожно кивает, побуждая продолжить, – когда изнурял себя работой. Ты поступал плохо, когда занимался самокопанием?.. – неуверенно продолжает он, но вожак сглатывает и, прикрыв глаза, впервые за последний час глубоко вздыхает. – И ты очень безответственно себя вёл, забывая о сне и еде.       Омега заканчивает совсем тихо и поднимает на Чана взгляд. Ему стыдно и совестно за жестокие слова в адрес такого удивительного человека, но разморённое лицо вожака заставляет его перешагнуть через себя и допустить мысль, кажущуюся неприемлемой.       Чану никогда не нужны были утешительные слова. Более того, они его губили, потому что каждый раз внутреннему альфе, готовому взбрыкнуть из-за немыслимой нагрузки, приходилось задавливать себя и подчиняться заверениям стаи, что всё будет хорошо.       Но на самом деле, Чану никогда не надо было знать, что всё наладится. Его альфе нужно было бороться против самоистязания своего хозяина, бороться до конца, пробиваясь сквозь внутренние барьеры, уча Чана заботиться о себе абсолютно дикими, но самыми подходящими ему методами.       И, поражённый этой мыслью, Хёнджин как заведённый твердит одну и ту же фразу: «Ты был неправ, ты был не прав!» – с изумлением отмечая, что лихорадка постепенно отступает.       И снова какое-то особое внутреннее омежье чутьё подсказывает ему сменить тон на мягкий и начать шептать Чану слова любви, перемежая их с поцелуями. Потому что Чану, может, и не полезно раньше времени убеждать себя в том, что всё наладится, но знать, что его любят, важнее всего на свете. – Это так странно, – хриплым сорванным голосом проговаривает Чан, целуя Хёнджина в висок. – Мне по привычке хочется извиниться за то, что снова создал вам проблемы, но сердце говорит мне, что не стоит. Со мной это впервые, и от этого внутри так приятно…       Омега кивает, сосредоточенно хмурясь, и в ответ на чановы слова из глубин его сердца наружу просится столько ярких чувств, что он стискивает вожака в объятиях и дрогнувшим голосом шепчет: – Я тебя больше никому не отдам. – Ты чего вдруг? – спрашивает Чан, поглаживая Хёнджина по голове. – Да понимаешь, – всхлипывает омега, прижимаясь к альфе сильнее. – Ты так много времени проводишь на работе – и это не укор! Но да, я так часто просыпаюсь и засыпаю, когда тебя рядом нет, что иногда мне кажется, что тебя никогда не существовало, что ты мне просто приснился. Или что ты есть, но от одного прикосновения растаешь. И от этого всегда больно в груди.       Чан тычется носом ему в щёку, безмолвно поддерживая, а Хёнджин замолкает и новое, ещё более яркое осознание вдруг вспыхивает в голове и завершает цепочку сегодняшних озарений: Чан, задавливая своего альфу, не мог позаботиться не только о себе – он не давал себе возможность позаботиться и о своей стае, а потом мучился приступами вины.       Омега удивлённо хмыкает, не веря, что сумел в короткий срок раскрыть столько глубинных тайн, и ловит взгляд Чана, который смотрит на него с растерянной улыбкой. – У меня будет о чём рассказать тебе завтра утром, – загадочно шепчет он, и Чан, всмотревшись в хитрое лицо омеги, вдруг начинает хохотать.       И его смех кажется Хёнджину самым тёплым, самым сладким из всех существующих звуков.