Три дня

      Чимин ненавидит свадьбы. Он искренне не понимает, почему для кого-то важен штамп в документах настолько, что из этого делают целое представление. Все эти позорящие якобы веселые конкурсы и активности, странная музыка и тосты. Боже, как же ему некомфортно произносить тосты.        А еще он никого не знает здесь. Да, это свадьба его младшей сестры, и, казалось бы, он может общаться с родственниками, чтобы не чувствовать себя лишним, но схема рассадки гостей такой вариант исключала.        И вообще он планировался как «Чимин плюс один», но и тут пролетел, как фанера над Парижем. Над Чистерна-ди-Латиной, если быть совсем точными. И эта точность раздражает Чимина еще сильнее — в их родном Тиволи десяток волшебных мест для проведения свадьбы! Не нравится в Тиволи? Хорошо, Рим так близко, там точно найдется подходящая локация. Ах, Рим слишком туристический? Тогда, конечно, нам всем стоит поехать за шестьдесят шесть километров от города в сады Нинфа. Какой итальянец в здравом уме потратит больше часа на поездку в сад с развалинами в другой провинции? «Это же самый романтичный сад в мире, Чимин!». А Чимин плевал на эту романтику с руин башни Санта-Мария-Маджоре. Да, прямо во время церемонии, проходившей внизу среди оставшихся от церкви стен. Дева Мария, концепция заключения брака в развалинах слишком ироничная даже для него, любителя каламбуров.       — Эй, Пак Чимин! — его отец так смешно кричит шёпотом, что сложно удержаться от улыбки, особенно когда ветер гладит тебя по голой коже щёк в четырёх метрах над землёй, и весь мир пахнет свободой. — Слезь немедленно, негодник!       — Прости, papà. В такой важный момент я должен быть ближе к богу, — подмигивает, словно ему сойдёт с рук очередная выходка, и собирается продолжить недовольно пялиться сверху на всех разодетых гостей и приторно улыбающегося жениха, воображая, как каждый присутствующий закончит этот праздник. О, Пак уверен: тетушка Марисоль налакается рома и начнёт учить милого священника курить «паровозиком», а отец жениха снова попытается вызвать пожарных, потому что его новая жена «слишком горяча, диспетчер, я могу загореться в любую секунду, вы должны мне помочь!». Чимин думает, что это было бы веселее, чем объедаться доставленными кейтерингом закусками, пока его задница становится квадратной от неудобных жестких стульев.       Хочется сбежать катастрофически сильно. Заблудиться в развалинах старого замка Нинфа, утонуть в реке или потеряться в бамбуковой роще. Он правда ненавидит все эти сборища. И больше всего ненавидит то, как в геометрической прогрессии возрастает количество вопросов о его личной жизни. «Ах, милый и воспитанный Чимини снова одинок?». А милый и воспитанный Чимини на хую вертел отношения, любовь и брак, как его самого в буквальном смысле вертели особо умелые любовники.       Он никогда в жизни не признается, что хотел бы снова хоть разочек влюбиться до дрожи, до рвущегося наружу сердца, до сердечек в глазах и идиотских приторно-сладких сообщений на ночь. Кажется, последний раз, когда всё это было в его жизни, закончился лет шесть назад разбитым сердцем, возвращением в родительский дом и ночными истериками в подушку, чтобы никто не услышал. Пак восстанавливался слишком долго и так и не смог довериться другому мужчине снова, но тактильный голод и жажда быть любимым обострялись до невыносимых покалываний под кожей во время подобных торжеств. Он не завидовал чужому счастью, просто где-то глубоко внутри знал, что хочет найти своё.       — Выглядишь так, будто сейчас умрёшь, — низкий глубокий голос звучит заинтересованно и слишком неожиданно для погруженного в свои мысли брата невесты. Возможно, будь Пак более дёрганным, уже летел к остальным гостям вниз головой, но он держится стойко и даже не хватается за сердце, хотя явно испугался.        Внимательные чёрные глаза блестят на солнце, а выбившиеся из хвоста тёмные кудряшки разлетаются, подхваченные порывом августовского ветра, и Чимин уже не знает, на каком языке с ним говорят, не помнит своего имени и забывает, как дышать.       Он знает этого мужчину.       Бог ненавидит Чимина, в этом нет сомнений. Только от глубочайшей ненависти и желания поиздеваться он мог послать Паку в такой день его первую любовь.              Безответную, тайную, похороненную десяток лет назад в самых дальних и тёмных уголках души первую любовь.       «Соберись, Чимин. Тебе больше не шестнадцать. Давай, вдох и медленный выдох».       — Что ты делаешь? — голос подрагивает, и молодой мужчина надеется лишь, что это не слишком заметно.       — О? — чёрт, его чёрные глаза становятся еще больше от удивления, и Чимину мерещатся звёзды на дне зрачков собеседника. Это выше его сил. Чонгук совсем не изменился в своём невинном очаровании, и от этого сердце сжимается с юношеским трепетом, как в их первую встречу. Если бы только Чонгук знал, какую угрозу он несёт закалённому, выносливому сердцу Пака… — Я поднялся посмотреть на тебя, — улыбается. Он смеет улыбаться, пока внутри Чимина всё переворачивается!        — Сад закрыт для посетителей из-за свадьбы. Тебя не должно быть здесь, — здесь, перед Чимином, в саду, в Чистерна-ди-Латине, в Италии вообще! Чонгук уехал из страны сразу после выпускных экзаменов, и Чимин знает об этом, ведь сам на прощание пожелал ему больше никогда не возвращаться. Не в глаза, конечно. Написал дурацкую записку с одной только фразой, потому что был не в силах прощаться лично, как делали остальные. Ох, Чимин всегда был так слаб перед ним.       — Меня пригласили, — держится за выступ, обеспечивая себе точку опоры, и свободной рукой поднимает висящую на шее камеру повыше, чтобы объяснить своё появление. Чимин даже не заметил. Был слишком поглощён разглядыванием некогда любимого лица, на котором знал каждую родинку. — Я нанят для съёмки, — и снова улыбается так, словно это его счастливый день, пока Пак умирает внутри. Он помнит, что фотограф заказан на все три дня торжества, и это разрушает его. Чимин не готов.       Он чувствует, что ледяная броня вокруг сердца начала таять уже на первой улыбке, и это делает его беспомощным перед мужчиной, беспечно болтающим ногами на верхушке церковных развалин.       — Чонгук, — тянет руку для рукопожатия с лукавой улыбкой. Собеседник реагирует как баран на новые ворота: пялится на чужую ладонь с непониманием, замешательством.        Так Чонгук его не узнает? Конечно, прошло много времени, и Пак превратился из несуразного мальчишки в красивого мужчину, перестал носить вещи на три размера больше, отдавая предпочтение приталенным рубашкам и узким брюкам, высветлил волосы до жемчужного блонда, но вряд ли его лицо изменилось до неузнаваемости за десять лет.        Чон вот не изменился — те же непослушные кудри до подбородка, та же кроличья улыбка и даже страсть к мешковатым футболкам всё ещё при нём, словно не он играет по правилам времени, а время играет по его правилам, подчиняется и течёт вслед за хорошеньким мужчиной, очарованное, загипнотизированное.        Пак понимает. Он тоже плыл за Чонгуком целых три года, но всё равно оставался незаметным. Чонгук играет в баскетбол? Чимин ходит на каждый матч. Чонгук записался в волонтёры? Чимин тоже поедет помогать в приют для собак, как и десяток других учеников, последовавших за Чоном. Чонгук ходит в городскую библиотеку брать книги? Имя Чимина всегда стоит в карточке читателей следом за именем Чонгука.        Чимин хотел быть ближе, знать больше, но в итоге всё, что их объединяло, на самом деле — одно небо над головами. Даже удивительно, как при стольких попытках разделить интересы Пак ни разу не говорил с объектом своей любви. Хотя, конечно, где он, а где Чон-принц-школы-Чонгук, любимец публики, учителей, родителей своих друзей и даже, кажется, всех дворовых собак.        Ещё в школе Пак, умирая от своей любви, знал, что на него не посмотрят, с ним не заговорят и не позовут на очередную тусовку. Он был слишком тихим, скромным, носил глупые очки во время занятий и в перерывах от воздыханий и попыток быть причастным к жизни Чонгука занимался только домашкой. Чимин не был изгоем, лузером или вроде того. Он был просто незаметным для ровесников.        Только в студенчестве, в шумном, искрящемся и ярком Риме, юноша расцвёл — стал душой компании, открылся и проявлял инициативу, всегда был на виду, вот только Чонгука рядом уже не было, чтобы заметить очаровательного парня с солнечной улыбкой.        Что ж, да, пожалуй, объяснимо, что Чон его не узнал, поэтому мужчина протягивает руку, чтобы вложить свою ладонь в чужую для рукопожатия, и с едва слышной тоской в голосе называет своё имя. Пусть так. Пак принимает правила затеянной богом игры, и раз уж он теперь новая версия себя, школьный сценарий не повторится.       — Рад знакомству, Чимин, — об эту широкую улыбку можно порезаться, но она такая открытая и милая, что Пак не может не улыбнуться в ответ, отводя взгляд.        Невеста идёт к алтарю, и её брат уверен, что звук затвора фотоаппарата раздаётся рядом как раз из-за этого. Со стены действительно видно лучше, чем внизу, среди высоких цветов и голов других гостей, поэтому он больше не спрашивает мужчину, расположившегося рядом, почему он снимает именно отсюда. Чимин и не обязан с ним разговаривать, не так ли?       Чонгук другого мнения. Как только священник начинает вступительную речь, Чон отвлекает шёпотом:       — Смотри. Сейчас жених будет произносить клятву, — фотограф выпрямляется, не спуская глаз с пары у алтаря, и как только избранник сестры Чимина открывает рот, Чонгук начинает говорить параллельно: — Дорогая, стоя перед тобой, клянусь любить тебя, даже когда ты заказываешь мне одежду на два размера меньше, в надежде, что я всё-таки пойду в спортзал. Обещаю поддерживать тебя, даже если ты решишь в три часа ночи, что нам пора сделать ремонт. Обязуюсь быть твоим самым преданным фанатом, когда ты решишь покорить мир или просто выйдешь за хлебом. Пусть наш союз будет таким же стойким, как мой отказ признать, что я снова перепутал детей и забрал из школы чужого сына, — к концу неожиданной пародии Чимин уже едва держится, чтобы не слететь вниз от того, как сильно трясётся его тело из-за смеха. Он едва успевает отдышаться, чтобы вступить в игру.       — Теперь невеста, — Пак делает голос чуть выше, для большего контраста. — Я торжественно клянусь всегда поддерживать тебя в твоих самых безумных идеях, даже если это означает, что наш дом будет полон гаджетов, которые «точно облегчат нам жизнь». Обещаю любить тебя, даже если ты опять забудешь опустить сиденье унитаза, и с интересом слушать историю о том, как ты в десятом классе забил победный гол, как будто слышу её впервые. Обязуюсь быть твоим вечным соучастником в походах за ночной пиццей и всегда спорить с тобой, кто кого больше любит. И, конечно, обещаю любить вечно твои разбросанные по квартире носки, — Чимин улыбается, жалея, что клятвы в реальности более скучные и серьёзные.       — О, подожди, они правда ходят ночью за пиццей вместе? Возмутительно. Мог бы отправить её одну, — и оба снова хихикают, стараясь не сильно шуметь в такой серьёзный для других момент.        Кажется, даже воздух искрится вокруг двух дурачащихся мужчин, когда они улыбаются друг другу, ещё тяжело дышащие от недавнего смеха. Чонгук направляет объектив на собеседника, сохраняя тёплый взгляд и порозовевшие щёки в памяти фотоаппарата. И в этот момент существуют только двое: шепчущий едва слышно смущенное «такой красивый» Чонгук и ощущающий, как горит в грудной клетке очарованное сердце, Чимин. Ох, нужно выдержать три таких дня? Едва ли он сможет оставаться нераскрытым так долго.       Поддерживающие крики и аплодисменты возвращают обоих в реальность. Они даже не заметили, как церемония подошла к завершению, и пропустили слащавый поцелуй на публику. Чонгук помогает Чимину спуститься и снова исчезает из поля зрения, чтобы заняться работой, и Пак тоже хочет раствориться в зарослях, но пронзительное «Чимин, сюда подошёл!» заставляет остановиться.       Ну, конечно. Семейное фото.        Он плетётся к цветочной арке, как на эшафот, и держит себя в руках ровно одно фото, а потом над телом берёт контроль дурашливый Чимин, ненавидящий формальности. Пока все улыбаются в объектив, он показательно зевает. Когда решают обняться, корчит полное брезгливости лицо, поймав на себе улыбку фотографа. Но кажется, словно и этого недостаточно.       — Постой минутку, — Чонгук опускает фотоаппарат и со смешинками в глазах наблюдает, как младший Пак решительно и неожиданно для всех забирает у невесты букет и запрыгивает на руки растерянному, но по инерции подхватившему его жениху.       — Щёлкай скорее, этот дохлик долго не продержится! — и Чонгук действительно фотографирует, хихикая в ответ на маленькую проказу. Видит, как родители Чимина закатывают глаза, привыкшие к выходкам сына, а родственники жениха испуганно смотрят на покрасневшее от усердия лицо своего чада.       Если вокруг не весело, Пак создаст веселье сам, даже если улыбаться будут только он и Чонгук. Особенно если улыбаться будут только он и Чонгук.        Довольный собой, оставляет молодоженов, чтобы прогуляться по территории сада в надежде избежать пустых смол-токов с дальними родственниками.       Может, его сестра была права, когда выбрала это место, потому что Чимин проникается красотой и уютной тишиной. Яркий запах магнолий забивается в лёгкие, слух ласкает медленное журчание спокойной реки, и на бесцельном пути даже встречается гнездо ласточки, наблюдающей за одиноким посетителем.        Чимин проходится пальцами по высоким стеблям бамбука, отмечая приятную охлаждающую тень в его зарослях, но движется дальше. Под туфлями скрипят редкие камешки, на пальцы приземляется щекочущая кожу божья коровка, и мужчина замирает — под тонкой подошвой обуви ощущается камень поострее, но Пак не обращает внимания, зачарованно наблюдая за подползающим к запястью красным насекомым.        Он вдыхает поглубже, наслаждаясь влажным воздухом, прикрывает глаза и позволяет чувствам захватить его. Слышит, как шумит листва над его головой, чувствует ветер, забирающийся под воротник, целующий ладони, подхватывающий светлые пряди, чтобы недолго покачать их на воздушных волнах. Улавливает редкий, едва заметный треск коры где-то неподалеку, ощущает, как солнце греет кончик носа и веки, расправляет плечи, чуть закинув голову назад, позволяя себе раствориться в моменте.        Глубокий вдох и сочный мягкий аромат лимонов манит его за собой. Идёт на запах, как заколдованный, и только спустя десяток метров понимает, что так пахнут раскинувшиеся кусты светло-жёлтых роз. Чимин зарывается носом в бутон, распознавая сочетание лимона, цветов и зеленого чая, и он хочет пропитаться этим ароматом — настолько тот сбалансированный, гармоничный, цепляющий. Ничего ведь страшного, если Пак полежит здесь немного? Никто даже не заметит — сегодня не его день.       Пак располагается под лимонными розами, наплевав на чистоту наряда, чувствует, как травинки ласкают щёки, гладит пальцами попавшийся под руку полевой цветок и прикрывает глаза.       Он даже не знает, когда провалился в сон, разомлевший на солнце, но открывает глаза в ответ на прозвучавший щелчок камеры. Чонгук лежит рядом, направив на него объектив, и улыбается шкодливо.       — Там уже всё закончилось?       — Я сбежал.       — Я тоже сбежал. Не думал, что меня найдут, — переворачивается на спину, но продолжает смотреть на Чонгука из-под полуприкрытых век.       — Хочешь, чтобы я ушёл?       — Оставайся, — даже не моргая. Смотрит внимательно, пронзительно, знает, что сердце сдаётся в плен, захваченное очарованием мужчины, но не собирается препятствовать. Он хотел снова влюбиться, и небеса сыграли с ним злую шутку. Что ж, Пак любит шутки и смеётся над собой вместе со Вселенной.       Со стороны кажется, что двое просто наслаждаются природой, но едва ли их волнует в эту секунду что-то, кроме друг друга. Глаза в глаза, даже дышат в одном ритме неосознанно.        Первым сдаётся Чонгук. Переворачивается на спину, подставляя лицо солнцу, и Чимин думает, что волшебство момента разрушено, но Чон выдыхает протяжно, собираясь с мыслями.       — На самом деле мне не нравятся свадьбы. Чужие не нравятся. Но было бы здорово оказаться у алтаря среди цветов с любимым человеком.       — Есть кто-то на примете? — Чимин даже не успевает подумать, прежде чем вопрос слетает с языка. Чон хрипло смеётся, загадочно улыбаясь.       — Есть кое-кто, кого я бы хотел поцеловать перед богом, да, — сердце белокурого мужчины разлетается осколками под рёбрами, лишая лёгкие целостности, сбивая дыхание.        Конечно. Чонгук уже влюблён, и Пак сам виноват, что его сердце разбито этим парнем во второй раз. Не стоило спрашивать.        Он ощущает себя тем невзрачным школьником, который десять лет назад не был достоин взаимности от объекта своей любви. «И сейчас не достоин. Ничего не изменилось, глупый-глупый Чимин».       — Это пахнет безысходностью, но я влюблён ещё со школы, — Чон продолжает, не замечая перемен в настроении собеседника, а Пак думает, что такой, как Чонгук, ничего не знает о безысходности. Его чувства наверняка взаимны, и эти двое счастливы уже долгие годы.       В любом случае Чимин не обязан добивать себя подробностями чужих отношений — вместе с возрастом к нему пришло и самоуважение, так что он бросает нейтральное «любовь — это красиво» и поднимается, чтобы вернуться к толпе гостей. Там Пак сможет занять себя едой или разговорами, лишь бы не оставаться наедине с этим мужчиной снова.       Невеста уже переобулась в кроссовки, тетушка Марисоль действительно не отстаёт от священника, а Чимин остервенело запихивает в себя еще одну брускетту. Вечереет, и Пак почти уверен, что видел светлячка в глубине сада.       — Возьми, — в бедро упирается что-то влажное и слегка колющееся. Мужчина, едва проглотив свою закуску, обращает внимание на мальчишку, тычущего ему в ногу букет… красных маков? — Ну, бери же. Тебе ведь.       — Я люблю маки, — глядит всё ещё растерянно, но отряхивает ладони от крошек и протягивает руку за цветами, покрепче обхватывая стебли.       — Он знает, — мальчишка выглядит гордым и довольным, словно он единственный посвящён в никому не известные тайны. — Пойдёшь к нему? — Чимин вообще ничего не понимает, но цепляется за маленькие пальцы, позволяя увести себя в темноту.       Не страшно, если всё это глупая приманка и его утопят в озере у развалин замка за все его проделки и шутки. В нём достаточно вина, чтобы не почувствовать боли в лёгких от нехватки кислорода, он просто заполнит их водой и уйдёт на дно без сопротивления.       Мальчишка отпускает чужие пальцы и убегает обратно на звуки музыки, а вокруг Чимина бамбуковая роща, и он в растерянности озирается, лавируя между высокими стеблями, пока не натыкается в полутьме на уверенный взгляд чёрных глаз.       Лучше бы его утопили.       Чонгук наблюдает внимательно, цепко улавливая смену эмоций на чужом лице.       — Ты сбежал уже дважды, Чимин.       — Бог любит троицу, — бурчит сконфуженно, разворачиваясь, чтобы выбраться из западни.       — Я не договорил. Дослушаешь? Пожалуйста, Чимин, — звучит так отчаянно, словно умирает. Но это Чимин хоронит чувство собственного достоинства, сдаваясь.       Присаживается на землю, облокотившись на бамбук, устраивает на согнутых коленях букет маков и скрещивает руки на груди.       — Это нечестно, Чонгук. Ты берёшь жалостью.       — Тогда пожалей меня и дай объясниться, — присаживается напротив, вытягивая ноги по бокам от Чимина, так же опираясь на стебель позади себя. — Когда я учился в старших классах, со мной хотели дружить почти все, — Пак заносчиво фыркает. — Не вредничай, я не хвастаюсь, — Чонгук улыбается тепло, но нервничает, морально всё ещё неготовый к тому, что делает. — Никто из них, если честно, никогда не спрашивал, чего хочу я: с кем хочу общаться, как желаю проводить время и чему планирую посвятить жизнь. А я так сильно хотел дружить с мальчишкой из параллельного класса. Мы вместе ходили на итальянский и историю, в киноклуб и даже книги брали одни и те же. Он всегда появлялся на школьных играх и улыбался каждый раз, когда наша команда забрасывала мяч в кольцо. Я даже знаю, что мы слушали одинаковую музыку — пару раз видел его на местных концертах. Он так сиял, прыгая в толпе. Можешь представить, что кто-то разделяет твои интересы настолько? — о, Чимин мог. К сожалению, действительно мог, и страшно жалел, что Чон не замечал его так же, как того парня, ни в общих классах, ни в киноклубе, ни в библиотеке, ни в спортзале. — Он даже записался в зооволонтёры, хотя страдал от аллергии на шерсть, — Чон улыбается чуть грустно.       «Как и я». Чимин вздыхает, раздражённо глядя на рассказчика, ужасно завидуя тому парню.       — Я даже не сразу понял, что влюблён. Хотел подойти, но он выглядел таким колючим, что мне не хватило смелости, — мужчина смеётся с досадой и останавливается взглядом на сузившихся глазах напротив. — Я так и не решился, хотя выпускной год подходил к концу. Знал, что уеду после школы, и решил, что уже поздно делать первый шаг. Мы даже не говорили ни разу, можешь поверить? А когда я разбирал свой шкафчик, нашёл записку.       — Там было написано, что ты пустоголовый слепой трус? — язвит, защищаясь от нахлынувшей грусти. Пока он был влюблён в Чонгука, мысли последнего занимал другой юноша.       — «Никогда не возвращайся». Там было написано «никогда не возвращайся», — у Пака внутри всё замирает, и он прижимает дрожащие пальцы посильнее к телу, чтобы не выдать себя. — Я был так счастлив, улыбался, как умалишённый, знал, что это его записка. Только у него были тетради в точку, — дрожь переходит от пальцев к предплечьям, глаза распахиваются в настигающем осознании, и мужчину охватывает злость за упущенное время. — Ты даже здесь выделился, Чимин.       Дрожащими руками мужчина помогает себе подняться, замечая, как встревоженно следом вскакивает Чонгук, перехватывает букет в левую руку и, сердясь на них обоих, бьёт свободной ладонью наотмашь. След на чужой щеке наливается красным и наверняка пылает жаром, но пламя в глазах Чимина полыхает опаснее. Обжигающий взгляд сосредоточенно перемещается на губы напротив, и никто из них не знает, кто сдался раньше.       В их первом поцелуе слишком много невысказанного, рвущегося наружу отчаяния, и оба задыхаются, стараясь вложить в прикосновения губ таившиеся годами чувства. Пак жмётся ближе, чувствуя тепло чужих рук под лопатками, привстаёт на полупальцы, вплетая свободную руку в чёрные кудри, и легко царапает чувствительную кожу на затылке, пуская по крепкому телу дрожь, а другой рукой крепче вцепляется в мягкие стебли маков, как в спасательный круг.       Время будто остановилось, и всё как в тумане, но никто не спешит возвращаться в реальность. Они оба ждали слишком долго, и теперь позволяют взошедшей луне стать единственной свидетельницей их слабости. Тяжёлое дыхание делится на двоих, остужая горящие губы, пальцы сплетаются в порыве стать ещё ближе, и грудные клетки синхронно сталкиваются на жадных вдохах.        У Пака голова идёт кругом из-за нахлынувших эмоций — сердце томилось, словно вечность, раздражение от ожидания смешалось с наслаждением, дрожь перебила все мысли.        — Проведи со мной ночь, — отрывается с трудом, заворожённо следя за влажными губами, блестящими в лунном свете. Не хочет отпускать. Дорвался до своего идола. — У меня так много вопросов.       — Я отвечу на каждый, — касается чужих щёк ласково, почти неуловимо. Чонгук и сам выглядит как зависимый, бегая глазами по лицу напротив, в попытках отпечатать на сетчатке каждую деталь. — Ты голоден?       Чимин едва ли правильно понимает вопрос. С несдержанным «слишком» тянется к губам, припадая в жадном поцелуе. Чонгук отвечает на прикосновение, мило хихикая. Понимает, тоже не способен оторваться, но августовская прохлада уже пробралась под широкую футболку, щекоча разгорячённую кожу, и стоит убраться отсюда поскорее.       — Я говорю о еде, Чимин-и. Ты голоден? — Пак млеет от ласкового голоса, с задержкой воспринимает вопрос и пялится в недоумении на мужчину. Разве Чонгук не видел, как ломились от угощений столы? Чон вздыхает, ощущая себя безнадёжным и глупым. Сдаётся, понимая, что Чимин вряд ли сейчас осознаёт полностью его попытки не быть наглым и прямолинейным. — Это просто предлог. Хочешь пойти ко мне домой? — мужчина в ответ на предложение улыбается лукаво, глядит из-под ресниц, действительно не сообразив в начале, чего хотел от него Чонгук со своими предложениями поесть.        — Пешком до Ле Фолле? — хихикает, осознавая расстояние. — Или где ты сейчас живёшь?       — Здесь. Я живу в саду Нинфа.       Чимин очарователен. Он выглядит таким невыносимо прекрасным с округлившимися глазами, полными непонимания, разомкнутыми в непроизнесённом «о?» пухлыми, бархатными даже на вид губами и склонённой к острому плечику головой.        — Тогда… прости, что залез днём на развалины твоего дома? Или?.. — Чимин правда озадачен и ужасно этим смущён. Он прикрывает глаза ладонью, тихонько посмеиваясь. — Где в саду ты живёшь? Под кустом магнолии? У тебя домик на верхушке кипариса? Выкопал пещеру под руинами замка? Боже, Чонгук, ну, что ты смеёшься! — хлопает изящной ладонью по сотрясающейся крепкой груди, сам уже с трудом сдерживая широкую улыбку. — Я ничего не понимаю.       — Я покажу, ладно? — снова надёжно сплетает пальцы с чужими, тёплыми, и тянет за собой.       С вымощенной камнем дороги они сворачивают на деревянный мост, не способные удержаться от нового поцелуя над бликующей лунным светом тёмной, непроглядной водой. Улыбаются друг другу, переглядываясь, наслаждаясь ночью, тихим шелестом растений и осторожным жужжанием редких фонарей чуть поодаль. Головы кружатся как от первой влюблённости, щёки покалывает от контраста температур кожи и воздуха, словно им снова по шестнадцать и весь мир замыкается на их чувствах, искрясь.       Минуя частые ветвистые деревья, до которых только Чонгук достает макушкой, они замедляются.        — Это здесь.       — Всё-таки ты живешь на траве под открытым небом, — обреченно вздыхая, Пак разводит руками, ничего похожего на жилище не находя. — Я мог бы приютить тебя, Чонгук-и. Хочешь? — а Чонгук-и только смеётся, терпеливо разворачивая мужчину и указывая раскрытой ладонью на спрятавшийся в цветках вистерии домик.       Он совсем небольшой, отделанный камнем под стать местным средневековым развалинам. Выглядит сказочно, и Пак снова уверен, что замечает светлячков чуть поодаль, что усиливает впечатление иллюзорности момента. Он заворожённо подходит к крыльцу, осторожно касаясь пальцами каменной кладки, и, к своему удивлению, чувствует шершавую текстуру — мираж не растворяется, и Чимин трогает смелее, даже шутливо пытаясь сдвинуть стену с места, чем ещё сильнее веселит спутника.       Мужчина добирается до входной двери и нетерпеливо смотрит на Чона, словно непоседливый ребёнок, застрявший в очереди на аттракцион и изнывающий от ожидания. Чонгук любуется этой стороной Пака, он таким его ещё не встречал — жаждущим, томящимся, несдержанно любопытным. В школе он был больше схож с отстранённым, маленьким, замкнутым ежом, а сейчас выглядит игривым, полным жизни и открытым, как маленький щеночек: смотрит на мир своими блестящими восторженными глазищами, как будто никогда прежде не видел ни цветов, ни домов в лесу, ни Чонгука.        — Ну, чего ты ждёшь? Всех твоих любовников уже съели крокодилы, пока ты прохлаждаешься, так что не бойся пускать меня в дом. Или у тебя там глиняные чашки немытые стоят? Так метнись на речку, сполосни, я пока дров нарублю.       — Чимин, здесь есть и вода, и отопление, и электричество. Я же не отшельник какой, забравшийся в тайгу.       — Нет?       — Нет, — улыбается, разрушая возникшие у Пака предрассудки на свой счёт.       — А кто ты? — и, не давая ответить, мужчина, сдерживая улыбку, адаптирует известный монолог. — Я знаю, кто ты. Ты невероятно быстрый, когда видишь сорняки. Твоя кожа бледная, как цветы магнолии, и ты пахнешь розмарином. Твои глаза меняют цвет: они становятся ещё ярче, когда ты смотришь на цветы даже сквозь свой объектив. Ты уходишь на рассвете и возвращаешься только на закате, потому что днём ты весь в делах в этом саду. И давно тебе двадцать шесть, Чонгук? — оба несдержанно хохочут, распугивая задремавших птиц, и едва ли могут успокоиться, но ловят взгляды друг друга, искрящиеся весельем, и чувствуют себя уютно.       Чонгук, наконец, отпирает дверь и пропускает спутника первым, включая тёплое освещение. Вопреки ожиданиям Чимина, дом не похож внутри на средневековое жилище. Выглядит мило в своём минимализме: небольшие окна с глухими римскими шторами, справа — простой крашеный в орехово-коричневый камин с широким креслом напротив, низкий столик с парой книг и стопкой полароидов и узкие кухонные тумбы, упирающиеся в стенку невысокого холодильника. Слева — пара темных дверей, вероятно, в уборную и ванную комнаты, и винтовая деревянная лестница наверх, по ней Пак и шумно взбирается, едва осмотрев первый этаж.       Поднявшись, сбрасывает на ходу ботинки, оставляет букет на крошечном комоде и падает на застеленную плотным покрывалом кровать.       — Чонгук-и, ты не вампир, ты улитка. Где ты ходишь? — уловив чужую макушку в лестничном проёме, Чимин улыбается и стучит ладонью по постели рядом с ним, призывая поторопиться. Чонгук аккуратно укладывается рядом, укутывая Пака в своих объятиях, ощущая дыхание в районе груди. — Так тепло, — мужчина млеет, ластясь ещё ближе. — Хорошо, что ты не Эдвард, и у тебя есть кровать.       На втором этаже свет не горит, и в волосах Чимина путаются лунные отблески, мелко дрожащие на каждом вздохе мужчины. Чонгук любуется в полумраке умиротворенным лицом напротив, пока они оба не проваливаются в сон, разморенные теплом тел друг друга и обнимающей их темнотой.

***

      Утро наступает для Чимина уже после обеда, сопровождаемое щелчками затвора камеры. Он натягивает одеяло на голову и сонно бурчит, вздыхая от череды резких звуков и холодящего голые ноги ветерка из приоткрытого окна. Из кокона одеяла, в которое замотался Пак под утро, раздаётся сонно-нежное: «Носочки?», заставляющее Чонгука усомниться в том, что мужчине на его постели двадцать шесть, а не шесть. Чон откладывает фотоаппарат и касается обнаженной кожи лодыжек, легко поглаживая, смеётся в ответ на притворно-обиженное: «Это не носочки», тает от вида разнеженного Пака и несдержанно отодвигает одеяло от его лица, чтобы с нежностью поцеловать в опухшие ото сна губы.       — Не целуй, от меня пахнет вчерашней едой.       — Поэтому я чувствую постоянный голод, когда ты рядом?        — Сходи пожуй бамбук. Ему хотя бы зубы чистить не надо, — Чимин приоткрывает глаза, улыбаясь в ответ на несдержанный звонкий смех. Кажется, Чонгук рядом с ним улыбается и смеётся чаще, чем в школьные годы со своей компанией.       Они завтракают неторопливо, касаясь друг друга под столом ногами, и Чон наконец рассказывает, что он вовсе не свадебный фотограф, за которого его приняли вчера, он лишь присматривает за садом Нинфа в летнее время и заодно делает руководству качественные фото флоры и фауны, которая здесь обитает. От него Чимин узнаёт, что на стенах руин замка есть домики для божьих коровок, в бывших постоялых дворах и стенах церкви вьют гнезда ласточки, а ещё здесь есть пруд с кувшинками — они уже готовятся отцветать, но Чон обещает показать это место позже.        Чимину нравится его «позже». Он забирает свои вещи из машины, чтобы умыться и переодеться во что-нибудь попроще, и пишет сестре, что организовал себе досуг отдельно от гостей: просит не обижаться и извиняется скорее для приличия, чем из искренних сожалений. Он хочет провести оставшиеся до возвращения к рутине дни с Чонгуком.       Мужчина показывает Паку пруд с кувшинками, бледные потрескавшиеся фрески на разрушенных стенах церкви, заросший фонтан, вокруг которого время будто остановилось два столетия назад, одинокого лебедя в неглубоком водоёме и цитрусовые деревья. Чон даже чистит сорванный апельсин для Чимина, пачкая ногти и белую футболку брызгами сочного плода.       Они останавливаются у небольшого ручья, чтобы погреться на солнце. Укладываются по разные стороны от него и соединяют руки в воде, чувствуя прикосновения осоки и натыкающихся на их ладони мальков.       — Я так зол, что мы оба не замечали в школе взаимного интереса. У нас было бы три года, а не три несчастных дня.       — Три дня?       — Я уеду завтра в Тиволи, — улыбается грустно. Когда говоришь о разлуке вслух, она становится слишком реальной. — Работа и всё такое, знаешь, — Чон знает. Знает, что Пак приехал на торжество, знает, что это большая удача — встретить его и объясниться, знает, что его возлюбленный рано или поздно должен вернуться к своей жизни. И знает, что не имеет права просить его остаться. Что он может предложить красивому мужчине, имея при себе только непостоянную работу и регулярные переезды в поисках вдохновения? Одной любви, бережно хранимой в сердце годами, недостаточно. Так кажется Чонгуку.       Солнце согревает их тоску, не позволяя тратить короткие мгновения наедине на уныние.       — Чонгук?       — Да, Чимин-и?       — Спасибо, что стал моей первой любовью, — мужчина даже приподнимается на локтях, удивленно глядя на собеседника, а Пак продолжает. — И спасибо, что снова ворвался в мою жизнь, несмотря на просьбу никогда не возвращаться.       — Я рад, что мы смогли, наконец, представиться друг другу и…       — Кстати об этом! — Чимин не даёт договорить, подрывается с места, расцепляя их руки, и смотрит сердито. — Ты! Я думал, ты не узнал меня! Боже, Чон, ты хоть представляешь, на каких американских горках прокатил вчера моё сердце?       — Прости, — ох, он правда выглядит виноватым. — Я не был уверен сначала. Ты так изменился. Решил, что мне показалось, но всё равно рискнул проверить, — Чонгук думает недолго, решая содрать корочку со всех старых ран за раз. — Я могу тебе кое-что показать? Это немного слишком, если честно, и выглядит навязчиво, но…       — У кого совесть чистая, тому скрывать нечего. Так и быть, раздевайся, — Пак вальяжно устраивается на траве, нагло улыбаясь, пока мужчина напротив смотрит на него с хитрым прищуром, начиная привыкать к внезапным выходкам.        Чон тоже не простак. Он перескакивает через ручеёк, нависает над Чимином, решительно тянется к нему и, приложив усилия, подхватывает на руки, поддерживая за бёдра. Пак звонко смеётся, цепляется пальцами за шею и оставляет мелкие поцелуи-бабочки везде, куда достаёт — румяная щека, скула, мелкие кудряшки над ухом. Висит на крепко сложенном мужчине, как маленькая коала, ойкает каждый раз, когда его слегка подбрасывают, чтобы не сполз совсем, и рассматривает всё вокруг с высоты Чонгука. Пусть у них и небольшая разница в росте, ощущается всё равно по-особенному.       Чон возвращает их к домику. Снимает на пороге кроссовки, получая по икрам чужой обувью, потому что Пак, так и вися на мужчине, тоже неаккуратно сбрасывает свои, и размещается на широком кресле, по-прежнему не отпуская свою ношу. Чимин расслабляется, укладываясь на чужое плечо, и наслаждается ароматом пахнущей розмарином и лимоном кожи. Ощущается так уютно и правильно, хочется остаться в этом моменте насовсем.       Фотограф вытягивает со столика рядом стопку полароидов, вкладывает их в небольшую ладонь Чимина и ждёт реакции. Другой мужчина даже не сразу осознаёт происходящее. Отстраняется, приглядываясь к небольшой фотографии, и сначала решает, что ему кажется, поэтому берётся за следующие. Разглядывает неверяще, жадно.        Он на каждом снимке.       За партой, в столовой, в киноклубе и даже в собачьем приюте. Еще с чёрными, едва касающимися ушей волосами, то в футболках на три размера больше, то в бесформенном сером свитере, иногда даже в тех раздражающих очках, но почти везде с тёплой улыбкой.       Чимин восторженно смотрит в любимые глаза напротив, сияя. Он даже не мог подумать, что Чонгук не просто знал о нём или хотел дружить, а снимал его, когда подворачивался случай.       — Будешь смеяться, но я вожу их с собой как талисман. Знаешь, этот Чимин видел половину Европы. Это, наверное, слишком странно и жутко, надеюсь, ты не против и… — он так торопливо пытается объясниться, что не сразу замечает влагу в уголках карих глаз. — Ох, Чимин-и, прости… Я расстроил тебя? — гладит тёплые пальцы, мысленно виня себя за навязчивость и одержимость, которые могли напугать возлюбленного.       Растроганный Чимин утыкается в чужое плечо, не в силах сдержать слёзы, и всхлипывает, обнимая мужчину за шею. Шепчет прерывисто о том, как злится, что не заметил в школе интереса Чонгука, как виноват в своей трусости, как хотел бы отмотать время назад и поцеловаться на глазах у всех несносных сверстников, чтобы каждый узнал, какой красивой может быть их любовь. Чон гладит невесомо по волосам, прижимает к себе сильнее и заражается тоской об упущенных возможностях, выдыхая тяжело.       Они оба так и не отпустили, не смогли пережить свои первые чувства, сколько бы времени ни прошло, и сейчас, в маленьком домике на отшибе, весь мир останавливается для них двоих, защищая от реальности. Одно дыхание, одно сильное чувство делят пополам, касаясь в отчаянной попытке больше не отрываться друг от друга.       Чимин целует первым. Жадно, несдержанно, торопливо проникает языком между раскрытых губ и выдыхает протяжно с едва уловимым стоном. Не перестаёт гладить, обнимать, цепляться за гладкие чёрные кудри, заправляя их за уши. Чувствует несмелое прикосновение тёплых ладоней под своей футболкой и отстраняется, взглядом с поволокой улавливая тревожную напряжённость в глазах напротив. Убирает с колен снимки, бережно складывая их на журнальном столике, и стягивает футболку, давая зелёный свет.       Чонгук нежен и осторожен, но так ненасытен. Покрывает каждый доступный участок кожи поцелуями, проходится языком по ключице, сжимает под рёбрами нетерпеливо и смотрит, как на сокровище. Чимин плавится рядом с ним, как лимонное джелато под палящим южным солнцем, гнётся в пояснице, как гуттаперчевый, хочет слиться, врасти в чужое, пышущее жаром тело.        У Чона даже появляется румянец на щеках и уши горят от подскочившей температуры и немного — от смущения. Он искренне признаётся в своей девственности шёпотом, смотрит в ожидании осуждения, но Пак глядит в ответ заинтересованно и совсем немного — хитро.       — Позволь мне позаботиться об этом, Чонгук-и, — мужчина в ответ кивает часто, торопливо.       Чимин помогает ему раздеться, снимает одежду и с себя, позволяет им обоим насладиться обжигающими взглядами. Чон целует чувствительную кожу возле пупка, а затем его тянут на второй этаж, аккуратно опускают на кровать, и он уже не уверен, что всё это реально. Пак садится сверху на крепкие ноги, наклоняется для поцелуя и чуть двигает бёдрами, перехватывая губами чужой несдержанный стон от соприкосновения членов. Чонгук цепляется за него, прижимая ближе, давит ладонью на поясницу, безмолвно прося повторить движение, и слышит в ответ хитрое, совершенно невозможное: «Такой прелестный щеночек».        Чимин даже не знал, что мужчины умеют так скулить. Чон выглядит жадным, жаждущим, но таким невинным из-за своих бездонных чёрных глаз с маленькими звёздочками на дне зрачков. Кусает губы, пытается сам двигаться, чтобы снова почувствовать трение, любуется редкими лучами солнца на руках, животе и губах любовника и плавится от горячих поцелуев в шею.       Пак пересаживается чуть повыше, заводит руки за спину и касается чужого члена, оборачивая пальцы вокруг, двигая ладонями медленно, сжимая крепче. Мужчину подбрасывает от манипуляций, он выгибается, сминая чужие бёдра, звучит блаженно. Чимин мог бы наслаждаться этими звуками вечность, но хочет ещё приятнее, ещё теснее. Елозит немного, устраиваясь поудобнее, и позволяет члену Чонгука скользнуть между ягодиц, прижимая его сцепленными ладонями.       Чон в раю. Он чувствует мягкость сжимающих его ягодиц и предостерегающие от выскальзывания пальцы, подаётся вверх самостоятельно, проезжаясь вдоль ложбинки, и заходится в стонах. Чонгук впервые чувствует чужое тело так близко, и это для него скорее важный ритуал, чем физическое удовлетворение — ждал так долго того, кто любим, в стремлении отдать всего себя. Мужчина от переполняющих чувств царапает бёдра любовника, неспособный остановить свои движения, и распадается на атомы от звучащего сверху стона: Пак чувствует горящую после ногтей кожу в чувствительном месте и не сдерживает голос всего на мгновение, но Чонгуку уже так понравилось его слышать, что он хочет ещё. А если Чонгук чего-то хочет, он это получает.        Чимин совершенно не был готов к чужим длинным пальцам на своём члене, и это ощущается слишком резко и приятно, заставляя от неожиданности со звонким протяжным стоном податься вперёд и упереться ладонями в сильную грудь, чтобы не упасть ничком. Смотрит в бездонные глаза ошалело, потерянно, дышит тяжело и слышит хриплое, несдержанное: «Звучи», сопровождаемое движениями по твёрдой плоти.        И кто такой Чимин, чтобы ослушаться?        С каждым новым касанием звонкие стоны разбиваются о крепкие стены, осколками вонзаясь под кожу, провоцируя мурашки разбегаться по всему телу вплоть до кончиков пальцев. Чимин теряет контроль над своим голосом, над собой, над ситуацией и отдаётся настойчивым касаниям, едва удерживая себя от окончательного падения в бездну.       Чон переворачивает их, заслоняя любовника от лучей солнца, дуновений ветра, пряча своё сокровище от всего мира, целует трепетно, сцепляет чужую ладонь со своей над головой Чимина и свободной рукой обхватывает оба члена, чтобы провести длинными пальцами вдоль плоти. Пак не хочет оставаться в стороне, накрывает пальцами поверх и двигает кистью синхронно, помогая обоим получать ещё больше стимуляции от касаний.       В этот момент не существует ни сроков, ни ограничений, ни упущенных возможностей, ни сожалений — только полные любви взгляды и одно прерывистое дыхание на двоих. Весь мир сужается до небольшой комнаты в домике под вистерией, и даже облака закрывают солнце, не оставляя ни одного свидетеля безмолвного воссоединения пылающих сердец.       Удовольствие накрывает белой волной, парализуя, опустошая. Жемчужные брызги рассыпаются по коже бисером под мягкий стон, смешанный с хриплым возгласом, оставляя после себя лишь оглушительный звон в ушах и намертво сцепленные пальцы.       Чимин даже не представлял, что так бывает. Он позволяет Чонгуку сцеловывать все мысли, принимая пустоту и лёгкость в своей голове, и сам касается костяшек чужой кисти благодарно, блаженно.       Интимный момент не хочется обрывать разговорами и ненужными выяснениями происходящего и будущего, и оба негласно решают провести в объятиях отведённое им время. Только ближе к полуночи, завернувшись в пледы, они лениво спускаются на небольшую террасу, чтобы посмотреть в старенький телескоп. Звёзды пульсируют, сияют, кажется, в целом мире только для них двоих, принимая восторженные комплименты на свой счёт от молодых мужчин, очарованных моментом и холодным светом далёких небесных тел. Убывающая луна вторую ночь подряд сопровождает их шёпот своим безмолвным взором, закрадываясь тоской и сожалением о скором расставании в юные сердца.       Засыпают только к рассвету, посвятив ночь друг другу, а к полудню никто не хочет вставать с постели, признавая, что это положит конец незапланированному романтическому уикэнду, захлестнувшему с головой.       Чимин первым признаёт поражение, с сожалением выбираясь из объятий. Смотрит с досадой, трепетно прикасаясь губами в невинном поцелуе, и всё же уходит принять душ. Чонгук, чувствуя ускользающее тепло, тянется вслед за любовником, под сотнями горячих капель обнимая ласково, зависимо. Пытается отсрочить неизбежное, выкроить у вселенной ещё несколько минут для них и подставляется под нежные прикосновения, одаривая Пака взглядом, полным любви и отчаяния. Они хранили в себе чувства десяток лет, и неполных трёх дней категорически мало для измученных сердец, но бог играет по своим правилам, не принимая во внимание человеческие желания. Люди зовут это судьбой, но Чон считает это насмешкой и самым большим издевательством в его жизни.       — Не хочу тебя отпускать, — крепкий мужчина цепляется за белую футболку того, что изящнее, меньше, обнимает так, словно их с минуты на минуту разлучат не расстояние и рутина, а сама смерть. — Это нечестно.       — Я знаю, Чонгук-и. Знаю, — Чимин гладит безостановочно, распутывает чёрные волосы пальцами и не может оторвать взгляда от чужого лица. Хочет выжечь на роговице изображение любимых глаз с крошечными звёздами на дне, чтобы каждый раз, закрывая веки, видеть зависимый, полный искреннего обожания взгляд, побуждающий любить ещё сильнее. — Мне так жаль, что у нас было ничтожно мало времени, но я счастлив, что провёл его с тобой. Может, однажды мы могли бы увидеться снова?       — Мы могли бы увидеться снова. Без вопросительной интонации, Чимин. Мы могли бы. И мы увидимся.       Обещание выжжено несдержанными слезами на щеках обоих мужчин, и последний поцелуй наполнен зародившейся надеждой на встречу.        Пак выезжает с парковки медленно и совершенно нехотя. Выворачивает к виа Нинфа, готовясь к длинной поездке до Тиволи, и в последний раз бросает взгляд в зеркало заднего вида на прощание, но не видит Чонгука. Поджимает губы, мысленно уже дав себе разрешение разреветься, но отшатывается, слыша настойчивый стук в боковое окно. Чонгук почти бежит возле машины, и это выглядит до отчаяния забавно. Чимин притормаживает, опуская стекло, и хихикает над тяжело дышащим мужчиной.       — Дай мне руку.       — Побежишь со мной по шоссе, держась за ручки?        — О, уверен, ты бы наслаждался этим зрелищем, — глаза влажные, но Чон улыбается, затмевая само солнце.        Пак всё же протягивает ладонь, и тонкие губы обжигают её поцелуем, пока Чонгук застёгивает на бледном запястье изящную металлическую цепочку с серебряной пластиной. Чимин видел её раньше — мужчина не расставался с браслетом со школы — но только сейчас водитель может рассмотреть гравировку на плоском звене. Маленькое «JK» проникает сквозь серебро, кожу и суставы прямо в вены, разнося новый персональный вирус по организму.        — Это обещание встретить тебя снова, — тянется ближе, чтобы оставить ещё один поцелуй на бархатных губах. — И я сдержу его.       Стекло поднимается с противным скрежетом, оставляя влюблённых по разные стороны реальности. «Я буду ждать» шёпотом проносится по салону автомобиля, выезжающего на автостраду.       Три дня разделили жизнь двоих людей на «до» и «после», не оставляя и шанса вернуться к привычной жизни без тоски на сердце.