Три дня

      Чимин, вернувшись со свадьбы сестры, ходил воодушевленный ещё неделю. Не отвечал на вопросы о своей загадочной улыбке, но светился в ожидании обещанной ему новой встречи, одержимо теребя браслет Чонгука.       Через две недели задор начал угасать. Через месяц он уже ругал себя за наивность и нетерпение последними словами. К середине октября поник окончательно, почти потеряв надежду. За месяц до Рождества чувствовал себя обманутым и таким невероятно глупым, раз не удосужился спросить ни номер, ни адрес. Он был готов сесть в машину и ехать, куда укажут, лишь бы снова увидеть широкую улыбку и услышать запах розмарина. Пак загружал себя работой, возвращаясь лишь к полуночи, дома снимал костюм, едва находя в себе силы повесить его на стул, и падал лицом в подушку, только бы избавиться скорее от сжирающей изнутри грусти, забыться во сне.       Измучил себя настолько, что в первую субботу зимы не было сил даже встать с постели. Чимин пролежал под одеялом до обеда и почти провалился в сон снова, но дверной звонок звал хозяина квартиры без сожалений и сочувствия. Мужчина даже не посмотрел в глазок, открывая дверь нараспашку, впуская морозный воздух и знакомый аромат.       Букет белых маков закрывал собой курьера и выглядел как мираж в начале декабря.       — Двадцать два «ди», Пак Джимин?       — Чимин. Да, это я.       — Распишитесь о получении, счастливчик, — тянет планшет, и Пак быстренько царапает кривую подпись, забирая объёмный букет и небольшую коробку, перевязанную красной лентой.       Он даже не помнит, как прощался с курьером, закрывал дверь и ставил цветы в давно забытую вазу. Красная лента притягивала взгляд, опаляя сердце надеждой и неизвестностью, ладони покалывало от нетерпения. Мужчина едва дошёл до постели, дрожащими руками на ходу развязывая бант, устроился на подушках и осторожно снял крышку, морально не готовый к тому, что ему предстояло увидеть.       Десятки аккуратно сложенных фотографий, пестрящих зеленью с редкими проблесками ярких цветов, и на каждой — он. Чимин бережно рассматривал снимки, узнавая себя с другой стороны, со стороны Чонгука. Чон видел его дерзким и сонным, счастливым и умиротворенным, нежным и вредным. Видел его влюблённым и делал каждый кадр с такой же любовью, ни разу не попавшись. Фотография со стены Санта-Мария-Маджоре, с семьёй, под лимонными розами, в его постели, за телескопом — мужчина ловил каждое действие, каждую эмоцию, сохраняя в объективе камеры, и Чимин едва держался, чтобы не позволить нахлынувшим эмоциям его раздавить.       Последней карточкой на дне коробки оказалось приглашение. Только место, время и выведенное красивым почерком «il mio fiore Jimin», больше никаких подсказок.        Сердце плясало бешено, улыбка расцветала на лице сама по себе. Пак не мог ошибаться: маки, фотографии, лаконичная подпись — никто, кроме Чонгука, не то, что не мог — не стал бы делать подобных широких жестов, пробираясь к сердцу Чимина.        Он ведь уже готовился к тому, что их маленький роман так и останется тёплым воспоминанием, летним приключением без продолжения, но как же Пак счастлив оказаться неправым!        До долгожданной встречи несколько часов, а мужчина полон решимости. Он выуживает из комода спринцовку и миленькую пробку с блёстками. Возможно, это немного слишком, и Чимин перебарщивает с ожиданиями, но три месяца уныния должны быть вознаграждены.        Мужчина много думает о том, как может пройти их встреча, пока принимает душ, растягивает себя, укладывает непослушные отросшие волосы и наносит макияж. Не может перестать нервничать, когда одевается и заказывает такси. Дрожит без остановки, проверяет обжигающий кожу серебряный браслет, подъезжая к галерее с панорамными окнами, сквозь которые на сумеречную улицу пробивается тёплый свет.        Он очарованно рассматривает цветочные композиции, обрамляющие арки и переходы, не может оторвать глаз от свисающих с потолка лиан, передавая встречающему персоналу своё приглашение на автомате. Позволяет забрать пальто, оставаясь в изящном белоснежном костюме с выцепленным из букета маком в нагрудном карманчике, и ловит на себе десятки восхищенных взглядов. В другой ситуации Чимин был бы уверен, что выглядит великолепно и именно поэтому притягивает внимание, но, едва заметив полотна на стенах, он понимает: дело не в том, как он выглядит сейчас. Дело в том, каким его показывает Чонгук.        На каждом выставочном стенде Чимин видит себя в окружении фотографий флоры и фауны — снимков намного больше, чем в коробке, полученной днём, и каждая похожа скорее на иллюстрацию к сказке, чем на реальные кадры.       Павильон заполнен людьми, рассматривающими и фото, и подписи к ним, и это ощущается странным, таким далёким и невероятным, что верится с трудом. Пак в полусознании пробегается глазами по помещению, не зная, с чего начать, и чувствует, как его сжимают в объятиях, перехватывая поперёк живота, утыкаются носом в макушку.       Конечно, Чимин слышит итальянскую речь с рождения, но то, как Чонгук произносит «fiore mio, mi sei mancato così tanto» своим глубоким голосом, звучит непередаваемо прекрасно, по-новому, искушающе. Этот язык определенно создан для признаний в сокровенном, личном.       — Скучал? А так и не скажешь, — ох, он не может сдаться без боя ввиду своей вредности. Слишком долго ждал и надеялся, чтобы забыть три месяца тоски за одни объятия. — Всё это время знал адрес, и ни разу не появился, Чонгук?       — Цветочек, за кого ты меня принимаешь? — Чон звучит оскорблённо, пряча в мягких светлых волосах хитрую улыбку. — Я знал ещё и твой номер телефона.       Чимин разворачивается, не скрывая возмущения, и смотрит из-под бровей сердито, переставая контролировать громкость своего голоса.       — Чон Чонгук, ты хоть представляешь… —  гневная тирада прервана нежным прикосновением губ, и Пак забывает, что хотел сказать, как забывает и то, кто он и где находится. Жмётся ближе, заключая в ответные объятия, и успокаивается от того, насколько правильным ощущается происходящее.        Каждый их поцелуй похож на волшебство, отделяющее от настоящего мира, укрывающее от реальности в персональной крепости, кирпичики которой состоят из любви и трепета.        — Мне жаль, что всё заняло столько времени, но теперь я могу позаботиться о тебе в полной мере. И, клянусь, я ни на секунду не переставал думать о тебе. Позволь показать тебе моё сердце, — Пак выражает безмолвное согласие, соединяя их ладони и переплетая пальцы, и Чон ведёт мужчину к одному из выставочных стендов.       На первом снимке, который показывает Чонгук, запечатлена небольшая кисть, крепко сжимающая кирпичную кладку, а на тыльной стороне раскрыла крылья, готовясь к полёту, божья коровка. Макро-съемка творит чудеса, и видно каждую мелочь, даже крошечную родинку на слегка отставленном мизинце. Вокруг маленькие фотографии с красными акцентами: гроздь рябины, не раскрывшийся до конца бутон алой розы, плывущий по течению ручейка, маки, пионы, дикая земляника — всё подобрано в тон и смотрится органично. Чон действительно долго продумывал композиции.       — Mi hai dato fuoco al cuore, — шёпотом мужчина озвучивает первую подпись, заставляя Чимина покрыться мурашками.       Чуть поодаль — кадр спящего в тени лимонных роз Чимина крупным планом с приземлившимися на щёки опавшими лепестками. От стенда веет солнечным летом, а цитрусы, подсолнухи и крошечный утёнок с плюмерией на макушке придают общей картине нежности.       — Hai portato la luce nella mia vita, — продолжает читать тихо интимные послания, адресованные одному лишь Чимину.       Каждая стеновая панель пестрит красками, и при определенном угле обзора всё вместе складываются в радужное сочетание, но Пак рассматривает фотографии сквозь пелену, сосредоточенный на глубоком голосе.       — Siete le stelle che custodiscono il mio sonno nelle notti d'estate, — Чимин и сам уже не задерживается надолго напротив композиций, желая чаще слышать завуалированные признания. — I miei sentimenti per te dureranno per sempre, — чувствует каждый выдох на шее, разгораясь, отдавая себя без остатка захлестнувшему красивому чувству, и сжимает чужую ладонь сильнее.        К последнему стенду Пак едва держится на ногах: весь дрожит от нетерпения и жадно прижимается теснее, покорённый.       — Ti affido il mio cuore, piccolo fiore, e in cambio prometto di prendermi cura del tuo per l'eternità, — звучит едва слышно последняя надпись, и Чимин срывается с места, утягивая Чонгука за собой.       Забирает их пальто, наспех натягивает на мужчину, облачённого во всё чёрное, свой белый шарф и за конец светлой ткани тащит его на улицу.       Пак нервозно перекатывается с носка на пятку, пока пытается поймать такси, так и сжимая акрил быстро краснеющими от прохлады пальцами. Молодой мужчина рядом с ним растерян: ничего не объяснив, уволокли с собственной выставки, оставив догадываться о мотивах и настроении.       — Чимин? — нервничает ужасно, не понимает реакции и жаждет ответов. Машина тормозит, повизгивая шинами, и ему открывают дверь, обрывая вертящиеся на языке вопросы.       — Садись, — Чимин смотрит дико, словно с трудом контролирует себя, но Чонгук, едва ли не скрещивая руки на груди, упрямо пялится в ответ в надежде получить хоть каплю ясности. Взгляд напротив становится жалобным, жаждущим. — Садись, пожалуйста, Чонгук, — уже не приказывает, а почти умоляет, и это действует.       В тёплом, даже слегка душном салоне автомобиля блондин называет адрес и рассеянно трёт пальцы, иногда вцепляется ими в своё бедро, не в силах успокоиться, заражает беспокойством, дышит тяжело и краснеет. Чон уже ничего не понимает, смотрит на постоянно меняющееся выражение лица и не выдерживает долго.       — Цветочек, — ласково, бережно и осторожно, чтобы не раздражать и попытаться утихомирить это… что бы это ни было. — Я могу, эм, как-то помочь тебе?       — Заставь колёса крутиться быстрее, — выдыхает с силой на очередной яме, — или достань из кармана телепорт, — даже не обращает внимания на недовольного водителя. Сейчас он — последний, о ком будет переживать Пак.       — Мы куда-то опаздываем?       — Я опаздываю, — снова шипит на резком повороте, из-за которого его заносит набок. — На твой член. Чон, у меня пробка в заднице и стояк.       — Оу. Это… из-за твоих фото на выставке?        — Из-за твоей любви. Это было волшебно, — мужчина говорит слегка раздраженно, пытаясь не елозить по сидению, пока пробка давит неравномерно, и старается сдерживать ругательства в адрес собирающего все ямы водителя, чтобы хоть немного отвлечь себя от возбуждения и объясниться искренне. — Твои чувства, то, как ты видишь меня, твои бережные и искренние слова, вся проделанная тобой работа — это очень красиво, Чонгук. Твоя любовь красивая. Это действует на меня слишком сильно и, не осуждай, я возбуждён после всего увиденного, так что, надеюсь, ты не планировал афтерпати, и уважаемый водитель добавит, наконец, газу, пока я ещё осознаю и контролирую свои действия.       Чону требуется время, чтобы переварить услышанное, и, осознав, он прогоняет прочь беспокойство, заменяя хмурое выражение лица широкой улыбкой. Сияет, как начищенный пятак, смотрит довольно своими большими глазами и нежно накрывает чужую ладонь, аккуратно поглаживая выглядывающие из-под рукава металлические звенья украшения со знакомой гравировкой. Он так выражает радость, а Пак только облегченно выдыхает в ответ на прикосновения — они хоть немного отвлекают от ноющего возбуждения.       Расплачиваются наспех, целуются несдержанно в парадной, на лестничных пролётах, возле двери в квартиру. Внутри темно и пахнет мятой и маками, обувь неаккуратно сброшена в прихожей, и одежда, снимаемая в спешке, приземляется на подворачивающиеся поверхности без разбора.        Чимин жадный до поцелуев и касаний, забирает всё без остатка, льнёт ближе и счастливо улыбается, когда сильный мужчина подхватывает его на руки. В небольшой студии и без света нетрудно сориентироваться, так что вскоре Пак спиной чувствует прохладные простыни и контрастно горячую кожу прижимающего его к постели Чонгука. Ластятся несдержанно, неспособные контролировать жажду и необходимость друг в друге, переплетаются конечностями и дарят прикосновения губ всюду, куда дотягиваются. Чимин уже готов распрощаться со здравым смыслом, бесконтрольно сжимая бёдрами тонкую талию, но Чонгук во время разлуки с присущим девственнику любопытством изучал форумы и гайды об удовольствии и не собирается сводить их рандеву к одному только проникновению. Он переворачивает податливого мужчину, вынуждая поднять таз и расставить колени пошире, и осторожно целует мягкую кожу вокруг пробки, медленно вытаскивая игрушку из покрасневшего от трения колечка мышц. Может, в другой раз оценит маленькие блёстки прозрачного девайса, но сейчас он под звонкий возглас целует уязвимое, беззащитное место, выводя языком складывающиеся в его имя буквы. Лижет с усердием, прилежно, словно по методичке, улавливая мягкие стоны в ответ на ласку.       — Это пытка, Чонгук-и.       — Мне остановиться?       — Не смей, — и Пак заходится в долгом задушенном стоне от участившихся прикосновений языка, цепляясь пальцами за подушку.        Чон зависим от его голоса, тихих поскуливаний и изящного прогиба в пояснице. Одержим дрожащими ногами и едва слышным «Чонгук-и». Бесконечно влюблён в разлетевшиеся по постели светлые волосы, частые вздохи и мягкость кожи, хранящей отпечатки его поцелуев и прикосновений.        Мужчина меняет положение, облокотившись спиной на кованное изголовье, помогает любовнику забраться сверху, и разнеженный, почти обессиленный удовольствием Чимин аккуратно присаживается, позволяя заполнить себя теплом. В объятиях и поцелуях они находят единый ритм, неспешно двигая бедрами навстречу друг другу, забываются в удовольствии и встречают свою «маленькую смерть» опаляющими кожу искрами.       Под присмотром полной луны ещё долго переговариваются, укрытые пуховым одеялом, пока обоих не забирает в свои владения Морфей.       Сквозь пелену сна Чимин произносит едва различимое: «Custodirò il tuo cuore fino alla fine dei miei giorni».       Что ж, может быть, Чимин не так уж сильно ненавидит свадьбы.