Замок

      Сумерки обняли город, и на высотках уже загорелись заградительные огни. Сырой асфальт блестел под ногами прохожих, спешащих по домам. Свет в окнах, габаритные огни автомобилей, нарядные витрины — всё дышало усталой суетой. Изо дня в день ничего не менялось. Люди идут на работу одними и теми же маршрутами, делают одни и те же вещи. В сутках было столько событий, но едва ли горстку из них можно было назвать по-настоящему значимой.       Эймери не помнил, в какой момент он вдруг осознал, что уже ничего не хочет от этой жизни. Он ничего не мог дать этому миру, а этот мир — ему. В сущности, ведь не было никакой разницы в том, сколько лет еще продолжать барахтаться. А всё для чего? Чтобы сказать себе в конце: «Да, старик, ты прожил отличную жизнь»? В таком случае, что считать отличной жизнью?       Нет, Эймери не был неудачником, как можно было подумать из этих измышлений. У него была замечательная работа с перспективами, жилье, друзья и даже кое-какие увлечения имелись. И всё это текло своим чередом, наполняя его жизнь. Многие могли только мечтать о подобной. Однако, что-то внутри Эймери невозвратимо сломалось однажды, и с тех пор в некоторые моменты он внезапно переживал такой невыносимый ужас от своего существования, что больно было почти физически. А когда человек испытывает боль, естественно начать желать прекратить её. И чем сильнее боль, тем отчаяннее это желание.       Он стоял на предпоследнем этаже недостроенного здания вот уже несколько часов. Пальцы на руках и ногах, кончик носа и уши занемели от холода, но Эймери все не решался ни сделать шаг вперед, ни повернуть назад. Вообще-то, он боялся, что будет больно или что не умрет, а покалечится. Это было бы весьма глупо. Поначалу он размышлял о менее пугающем способе вроде таблеток, но со временем пришел к выводу, что это не подходит, ведь тогда у него будет шанс повернуть назад, а если будет шанс, то будет и искушение им воспользоваться. Такого допустить нельзя. Другое дело — шагнуть с крыши. Если уж сделал, то сделал. Назад не повернешь.       Эймери тихо хмыкнул. В этом был весь он: скрупулезно подойти даже к такой задаче.       Высоко над ним прогудел заходящий на посадку самолет. Проводив его взглядом, Эймери представил людей, сидящих в нем. Кто-то спит, кто-то волнуется о посадке и таращится в окно, кто-то снимает на телефон горящий огнями город с высоты птичьего полета. Скольких из этих людей посещали похожие мысли? Как знать. О таком ведь не принято говорить.       Он вздохнул и перестал глядеть на почти уже скрывшийся из виду самолет, и вновь обратил взгляд вниз.       Пора.       Одна мысль, и все внутри похолодело. Мышцы сжались в отчаянной попытке тела не дать свершить ему такую глупость, но Эймери всегда умел идти против течения. Он втянул холодный воздух носом, повернулся спиной к краю и усилием воли заставил себя упасть.       Чувство невесомости было таким всепоглощающим. Тело внезапно расслабилось, и лишь на мгновение Эймери почувствовал, как всё стало таким несущественным. А затем был толчок. Земля ударила в спину со всей силой своего безразличия.       Как Эймери и боялся, он не умер сразу. Его затылок расшибло, а кости и внутренности смешались друг с другом. Горячая кровь и прочие жидкости потекли по асфальту. Он уже не мог связно думать, и лишь рефлекторно пытался вздохнуть продырявленными легкими. До долгожданной тьмы оставалось рукой подать. Вот она уже совсем рядом. В размытых пятнах — всё, что осталось от его зрения, — почудилось какое-то движение, а затем обрисовался чей-то неясный силуэт. Однако, разум умирающего уже был не в состоянии что-либо испытывать или понимать. Он был на грани.       Высокий мужчина в черном пальто склонился над встретившим свой конец человеком. Картина его падения было до ужаса неприглядной. Да что уж там неприглядной: вид был тошнотворный. Но, вопреки этому, мужчина не проявил и тени ужаса или омерзения. Лицо его было настолько отрешенным, словно он смотрел не на чужое тело, разможженое по тротуару, а на упавший с ветки пожелтевший лист, круживший по поверхности лужи.       Когда этот человек появился здесь? Наблюдал ли он за Эймери с самого начала или же оказался тут случайно?       Присев на корточки, мужчина протянул ладони над телом, жизнь из которого вот-вот должна была уйти. У него оставалось мало времени, но он был уверен в том, что делал. Руки незнакомца окутало серебристое сияние, распространившееся на тело под ними, и, невероятным образом, время внутри этого сияющего кокона словно потекло вспять. Растекшаяся по асфальту лужа крови, сломанные кости и смятые в кашу внутренности возвращались в прежнее состояние, как в перемотке. Тело Эймери воспарило над землей, собираясь обратно в человека, каким он был раньше.       Мужчина поднялся на ноги. Он остался стоять на земле, в то время как тело Эймери продолжало подниматься вверх, пока, наконец, не достигло своего первоначального состояния на предпоследнем этаже недостроенного здания. Сияние в руках незнакомца потухло, смешав его с окутавшей всё тьмой.