Замок

      Эймери открыл глаза. В лицо ударил поток холодного ветра. Огни ночного города казались нестерпимо яркими, а воздух в лёгких — до одури сладким.       Он не понимал, что произошло.       Эймери почувствовал головокружение и сделал шаг назад от края. Он помнил, как стоял там, как повернулся и упал. Затем была тьма. И вот он снова здесь с чувством, как будто часть его памяти изъяли. Неужели это просто игра его воображения?       Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд. Эймери медленно повернулся, вглядываясь в темноту и с трудом разглядел на фоне ночного неба фигуру человека. Мужчина в черной одежде стоял там и просто смотрел. На расстоянии черты его лица было сложно разглядеть, но от этого взгляда по спине Эймери пробежал табун мурашек. Это было жутко и нелепо, как в самых отвратных фильмах. «Что происходит?» — только и успел подумать Эймери, как внутри него что-то скрутилось в тугой комок, вызывая сильную боль. Согнувшись пополам, он почувствовал, что ещё немного и потеряет сознание от всё нарастающей боли.       Прошло лишь несколько секунд, прежде чем спазм отпустил, но Эймери это показалось целой вечностью. На ватных ногах он опустился на холодный бетон и сел. Вспотевшее тело начало бить мелкой дрожью на холоде. Занятый этим внезапным приступом, он лишь теперь обратил внимание, что стоявший в стороне человек приблизился к нему.       Эймери скосил взгляд на незнакомого мужчину:       — Кто вы?       Какое-то время незнакомец молча смотрел на Эймери, а затем присел рядом, точно они были старыми друзьями.       — Меня зовут Цвейг, — наконец ответил он неожиданно мягким, обволакивающим голосом.       Эймери усмехнулся:       — Какое странное имя.       Они молчали довольно долго. Кутаясь плотнее в свое пальто, Эймери всё ещё дрожал от холода, а боль в груди всё ещё накатывала приливными волнами, но каждая следующая становилась немного тусклее предыдущей.       — Я ведь прыгнул отсюда? — спросил Эймери, глядя на город, ставший внезапно таким далеким, будто он видел его впервые.       — Ты помнишь? — вместо ответа поинтересовался сидящий рядом мужчина.       Эймери устало потер лоб:       — Я уверен, что прыгнул.       Он шумно втянул носом воздух. Внезапное осознание вдруг накрыло его с головой, заставляя содрогнуться всем телом. Он ведь действительно прыгнул! Действительно решился расстаться с жизнью. С этой глупой, бессмысленной жизнью. Почему он все еще здесь? Почему снова дышит? Почему снова чувствует боль? Почему?       — Как это может быть? — пробормотал Эймери. Мышцы в горле свело, и, не в силах больше держаться, он зарыдал, отчаянно и безнадежно, как никогда в жизни не плакал. Горячие ручейки слёз потекли по щекам, исчезая за воротником и оставляя солёный вкус на губах.       Неожиданно Эймери почувствовал, как кто-то обнял его. Мужчина, все это время молча сидевший рядом, так естественно притянул его к себе, словно это и был его смысл существования. У него не было сил и желания сопротивляться этим мягким и тёплым объятиям, и Эймери позволил увлечь себя. Сложив голову на плечо Цвейга, он продолжал горько плакать, давясь слезами, а тот лишь баюкал его, осторожно касаясь волос.       — Так больно, — слова сами потекли изо рта Эймери почти бессвязным потоком, лишь бы просто быть сказанными. — Почему у всех людей в груди болит одинаково, но никто не в состоянии понять боль другого? Разве это не бессмысленно? Ты годами живешь среди людей, но в один момент понимаешь, что всё это время был один… Я так устал. Мне больше ничего не нужно. Я просто хочу уже обратиться в прах, прорасти травой и ни о чем больше не думать. Разве так не будет легче?       Голос Эймери затих, а рука на его плече едва заметно сжалась.       — Ты не хочешь быть один? — наконец негромко спросил Цвейг, продолжая поглаживать его по волосам.       — Я хочу чувствовать смысл в своем существовании, — сдавленно ответил Эймери.       Довольно долго Цвейг молчал, будто всерьёз обдумывал сказанное.       — Существование — это просто существование. Оно не обязано нести какой-то смысл. Но… вполне может быть, что ты сам того не зная, можешь быть чьим-то смыслом. Поэтому, стоит ли расставаться с жизнью так опрометчиво? Подумай, кому твоя смерть разобьет сердце?       Эймери пошевелился и отстранился от мужчины. Он перестал плакать, но щеки его были по-прежнему влажными и блестели холодными отсветами городских фонарей. Внимательно поглядев на Цвейга, он страдальчески улыбнулся:       — В какой методичке ты вычитал эту чушь?       Цвейг отвел взгляд и ничего не ответил.       — Я так много хочу спросить, но сейчас совсем нет сил. Хочется спать, и в груди всё ещё больно, — честно признался Эймери, медленно поднимаясь с пола. Он вновь бросил долгий взгляд на Цвейга, а затем покачал головой. — Возможно, мне и не стоит задавать всех этих вопросов.       — Тебе действительно стоит поспать, и боль пройдет.       Боль пройдет, и воспоминания об этом ужасном вечере притупятся, а через годы станут хламом на задворках сознания.