вересковое поле

Он с силой навалился на педали всем весом, вырываясь вперёд. Велосипед скрипнул, но покатился быстрее, выигрывая небольшую фору. Сатору улыбнулся: лёгкий смешок сорвался с пересохших губ, и он быстро облизнул их, тут же давая себе мысленную затрещину. Гето говорил ни в коем случае так не делать, иначе он же, Сатору, и будет потом страдать от грубой, неприятной корки. Но мысль, быстрая и внезапная, растворилась, когда он услышал шорох колес позади. – Я не отдам тебе победу просто так! – выкрикнул Сатору, вновь налегая на педали. Ладони были влажные и скользили по ребристой резине руля, он весь вспотел; пот мелкими каплями стекал по лбу к глазам, застилая зрение, и холодил лопатки. Гето хмыкнул. Сатору, оглушённый встречным ветром и бешено бьющимся сердцем, всё равно услышал. Подавив порыв обернуться, он приподнялся с седла, опираясь на запястья, наклонил корпус вперёд и что есть силы заработал ногами. Велосипед под ним вилял – так яростно Сатору двигал корпусом, раскачиваясь из стороны в сторону. – Будь аккуратнее! – донеслось сзади обеспокоенное. Сатору вздрогнул, на секунду оглянулся: Гето в нескольких метрах от него, в чёрной форме и растрепавшимися волосами, с лёгкостью крутил педали. Его распущенные волосы мешали обзору, хотя тот не уставал поправлять их, убирая ото рта и глаз привычным движением. Взгляд зацепился за складку между бровями – Сугуру хмурился, но его губы, плотно сжатые, складывались в мягкую ухмылку. Сатору, и так раскрасневшийся от резких активных движений, почувствовал, как горят уши и часть шеи – улыбка Гето всегда приятным тянущим ощущением отдавалась в груди. Вместо ответа он оторвал правую руку от руля, высоко вскинул вверх, показывая «окей». Его тело напряглось, удерживая равновесие, левая рука слегка задрожала от напряжения – Сатору ни на минуту не прекращал гонку. Гето цокнул – он не слышал, но был уверен в этом так, как ни в чем другом, – и прибавил ходу. Переднее колесо его велосипеда поравнялось с задним Сатору, казалось, если он сейчас приподнимется – с лёгкостью ухватит того за свободный конец мешковатого пиджака. Нужно было только протянуть руку. Сатору испугался, что его догонят, но не стал оборачиваться, чтобы не терять драгоценных секунд. Всё его существо отзывалось на эту провокацию, такую лёгкую, ненавязчивую, желанную. Он мог бы позволить себя поймать – Сугуру вообще многое было позволено, – мог бы сдаться, чтобы они добрались до места вдвоём и неспеша, но привитое с детства желание быть первым, оправдать своё прозвище вкупе с тихим смешком Гето сделали своё дело. В конце концов, сейчас было самое время, чтобы проявить свою слабость. Из последних сил Сатору налёг на педали, чувствуя, как болезненно сводит мышцы – это у него-то, тренирующегося всю сознательную жизнь, – и вновь оказался впереди на целое колесо. – Не поймаешь, – слегка задушено, не сбивая дыхание, бросил напоследок он, прежде чем окончательно оставить Сугуру позади. Они ехали по парку без особой цели. Стоял довольно жаркий летний день – или, может, это был конец весны? – Сатору в излюбленной манере возмущался на всё на свете: и на отсутствие ветра, и на слишком горячее солнце, и на то, что закончились его любимые сладости, что Гето не обращает на него внимания, что Нанами вновь не пожелал ему доброе утро, что Хайбара забыл привезти из Киото дурацкий брелок и конфет… В общем, по версии Сатору день не задался с самого начала, а выслушивать его жалобы приходилось Сугуру. Как бы тот не любил его, даже ангельскому терпению Гето нашёлся предел. Мечтая как следует отругать Сатору, сделать попытку утихомирить его – слова Сугуру всегда имели удивительно успокаивающий эффект – он случайно зацепился взглядом за оставленные возле склада с оружием велосипеды: они наверняка купили их недавно на вырученные за миссии деньги и периодически выбирались в город развеяться. Так и пришло желание освежиться: Гето не настаивал, но Сатору уже и сам успел загореться идеей, не дав возможности даже сменить форму на что-то более простое и летнее. Ехать решили через парк, к любимому месту, обнаруженному совсем недавно: тихая заводь с набухающими сочными бутонами лотосов, которые скоро должны были расцвести, скрывалась на самой окраине под склонёнными ветвями ив. Сатору нашёл её случайно: сбежав с очередного занятия, он по тропинкам, ныряя в густые заросли трав, пробираясь за клумбами, цепляя костлявыми плечами стволы краснолистных клёнов, вывалился к реке, втекающей в аккуратный пруд, уже особо ни на что не надеясь. Скука развеялась сразу же, как он заметил этот спокойный, с прозрачной, стоячей водой закуток в сотне-двух метров. Дыхание спёрло, стало тяжело дышать, когда он подлез под склонённые в скорбном плаче ветви и увидел лотосы. Сразу же захотелось привести сюда Сугуру – ему нравилось разделять с ним секреты, глупо смеясь и по-дружески хлопая того по широкой спине. Немного подумав, Сатору, наплевав на предполагаемый гнев директора, стремглав бросился обратно к колледжу – его просто распирало изнутри желание увидеть Сугуру, коснуться хотя бы его одежд, силком, если потребуется, затащить в столь чудесное, волшебное место. Так они и стали время от времени выбираться к заводи. Иногда брали с собой тетрадки, иногда – книги, лежали друг у друга на коленях; Сатору мог болтать без умолку несколько часов кряду, а мог, неожиданно сам для себя, молча любоваться лотосами, пока Гето мирно читал, пристроившись на нежной, сочной траве. На поляне было мало цветов, лишь отдельные островки изумрудного мха, перемежаемые молодой травкой. По стволу ивы, который был укутан особенно тёмным, влажным махровым покровом, объёмными кудрявыми завитками полз лишайник– Сатору заметил его, потому что он был самым ярким цветом в этом пастельно-спокойном закутке. В остальном полянка представляла собой скучное зрелище, на что не преминул указать Сатору. Во второй раз, когда он уговорил Сугуру прийти, они нашли под кроной, в тени, островок ромашек. Мелкие цветки с белоснежными лепестками и бледно-жёлтой сердцевиной, они приветливо качали ласковыми венчиками. – Ух ты! – воскликнул Сатору поражённо. – Не видел их здесь в прошлый раз. Стало даже как-то живее, правда? – Разве мы не говорили о них тогда? – задумчиво спросил Сугуру, наклоняясь к ромашкам. Он огладил кончиками пальцев гладкие лепестки, растёр зелёный, махровый рассечённый лист, но не стал срывать, присаживаясь рядом. Сатору невольно засмотрелся: Гето мягко улыбался, совсем незаметно, но его глаза лучились заинтересованностью и восхищением. – Кажется, говорили, – Сатору упал рядом, шикая и потирая ушибленный копчик. Его плечо коснулось плеча Гето, тёплого, крепкого, и в груди почему-то неприятно-тягуче закололо. – Получается, мы нашли способ исполнения желаний? – Может, и так, – Сугуру кивнул, выуживая из-за пазухи спрятанную книгу. Кажется, это был один из классических реалистических французских романов – сборник новелл Мериме или, может, Флобера. Сатору такое не интересовало, поэтому он хмыкнул и отвернулся – вода сегодня была особенно прозрачна и тиха. – Стоит ли мне брать за это деньги? Гето толкнул его в бок локтём: – Своих мало? Сатору рассмеялся, кивнул из вредности, смакуя ощущение расползающегося по телу тепла, и завалился прямо на книгу, мешая просто потому, что ему было хорошо. На следующий раз они увидели лебедей – и Сатору вскрикнул от неожиданности, когда белая тень, хлопая крыльями, взмыла вверх из прибрежных зарослей. – Разве сейчас миграционный сезон? – нахмурился он. Стоял конец июня, кажется, или, может, его начало, – он иногда терялся во времени из-за монотонности дней; в любом случае, для лебедей было слишком поздно. – Думал, их можно заметить только весной. – Ещё осенью, – заметил Гето флегматично. – Садись, нам надо повторить историю для завтрашнего теста. – Да погоди ты! А вдруг это девы? – возмущённо взбрыкнулся Сатору; ему не хотелось учиться, особенно когда они только-только вырвались из лап директора, отсидев все пары от и до, особенно когда Гето был в таком приподнятом, благодушном настроении, что сам предложил прогуляться до их места. К нему можно было поластиться, попристовать и даже не отхватить отрезвляющей затрещины, когда границы под напором энтузиазма трещали и крошились, так что тратить время на учёбу казалось куда более кощунственным, чем оно было на самом деле. – Пошли, поймаем одну? – Перегрелся? – Сугуру пристально посмотрел на него снизу вверх; между бровей образовалась тревожная складочка, которая заставила сердце биться быстрее. – Если лебеди – действительно девы-небожительницы, то тебе стоит поостеречься столь необдуманных поступков. Хочешь найти неприятности на свою голову? – На наши, – пожал плечами Сатору, озорно щурясь под слепящим солнцем; не спасали даже очки. – Раз ты здесь, то обязан пойти со мной. – Ага, как же, – закатил глаза Гето и потянул Сатору за рукав. – Не играйся с судьбой, даже если есть тот, кто может прикрыть твою спину. Сатору неловко завалился на него, мазнув рукой с ключиц до бока – Гето напрягся и цыкнул. На нём была какая-то белая футболка с широким округлым воротом – Сатору никогда не видел, чтобы тот носил что-то подобное, но раз, бродя среди торговых рядов, он заметил, что Сугуру бы пошёл подобный крой. Сугуру, конечно, отмахнулся – он не любил одежду светлых тонов, предпочитая практичные тёмные. Да и вообще редко вылезал из школьной формы, объясняя это тем, что, в отличие от Сатору, у него нет лишних денег, чтобы тратить их на вещи – большую часть он отсылал в родовое поместье Гето. Иногда Сатору казалось, что тот недоговаривает всей правды – было в его тоне что-то такое, от чего тело покрывалось мурашками и становилось не по себе. Как будто деньги не имели здесь никакого значения, как будто их место занимали те самые вещи – занимали с тем презрением, которое Гето никогда не питал ни к поместью, ни даже к проклятьям. Но Сатору старался не думать об этом – в конце концов, он всегда умел верно определить, когда человек ему врал. Гето – его Сугуру – не врал никогда; тем более ему, тем более – в такой незначительной теме, как людская одежда. – Тебе идёт. Не думал, что ты всё же купишь что-то такое, – не удержался Сатору от комментария, не спеша отстраняться. Пусть было довольно жарко, ему нравилось касаться Гето, нравилось чувствовать его рядом. Он вообще становился довольно тактильным, когда дело касалось лучшего – и единственного – друга, особенно в моменты, когда на него обрушивалось жгучее чувство страха – страха, что он не сможет больше вот так беззаботно сжимать его предплечье и облокачиваться лбом о плечо или грудь. Близился выпуск, и это было неизбежно, но раньше его никогда так не крыло. Эти ощущения появились не так уж и давно – а, может, и наоборот, потому что Сатору вдруг поймал себя на том, что его передёргивало лишь от одного воспоминания о снеге. Когда он увидел ромашки тогда, когда удивился футболке сейчас, почему-то подумалось: похоже на снег. И от этого становилось дурно настолько, что Сатору думал: меня сейчас стошнит. Раньше он любил его: мать выходила с ним на прогулки зимними днями, в одной руке сжимая над ними зонт, а второй – его маленькую ладонь; сейчас, почему-то, не хотел даже думать, надеясь, что зима окажется аномально тёплой, и холодную, лишившуюся цвета землю не укроет белым саваном. – О чём это ты? – Гето выгнул бровь. – Сам же купил мне её. Сатору растерялся – он совершенно не помнил этого. – Когда? Гето пожал плечами: – Не помню? Я нашёл футболку в шкафу сегодня и вспомнил, что ты отдал её мне одним утром. Или вечером – солнце тогда слепило глаза: либо вставало, либо садилось. Как бы он не напрягал память, воспоминания так и не появились. Это казалось странным – но Гето не дал ему уйти в себя, положив на их бёдра тетрадь и приказав читать: – Не знаешь же ничего, потом будешь ныть из-за потерянных баллов, – и его слова подействовали, как всегда, расслабляюще и успокаивающе. – Просто признайся, что тебе захотелось примерить образ пернатой девы. Сугуру, кривясь, с силой сжал его колено, заставляя сдавленно захихикать, однако говорить ничего не стал, лишь вздохнул так, что его отношение к бредовым предложениям было понятно и без слов. Сатору отбросил копившееся внутри напряжение – голос Гето обрезал его, словно острыми ножницами, придвинулся ближе – хотя, казалось, куда – и начал читать вслух записанный размашистым, свободным почерком конспект об эпохе Бакумацу. Несколько раз они вновь находили ромашки, чуть реже – белые-белые хризантемы (они расцвели не под ивой, а вдоль тропинки, которую они успели протоптать к тайному месту). Сатору едва заметно морщился, хотя цветы были красивыми, пышными и сладко пахнущими. Два раза им встретились ликорисы – поморщился уже Гето, отворачиваясь, пока Сатору с удивлением наклонился, чтобы рассмотреть тонкие, похожие на плотные, чуть загнутые иглы лепестки. – На прошлой неделе их не было, – присвистнул он, срывая длинный жёсткий стебель. – Разве сейчас сентябрь? Не похоже на прошлогодние, да и коробочки с семенами не видно. – Нет, точно не сентябрь, – фыркнул Сугуру, увлекая его дальше, под ивовые ветви. – Брось его уже, зачем он тебе нужен? – Фу, Сугуру, какой ты грубый сегодня, – Сатору скривился и показал ему язык. Потом намеренно потряс цветком – ярко-красным, немного отталкивающим своим вызывающим цветом – перед хмурым лицом. Гето начинал раздражаться, что подстёгивало его ещё больше. – Никогда не видел их вживую – они действительно как будто сотканы из крови. Завораживающее зрелище. – Тебе ли не знать, какой это плохой знак. – Да брось, неужели ты веришь в знаки, Сугуру? Признай, что тебе просто не нравится его запах, или цвет, или форма, или ты считаешь их слишком вычурными, или ещё миллион «или», которые наиболее вероятны, чем то, что ты пытаешься мне доказать сейчас. Гето посмотрел на него долгим, тёмным взглядом, так, что Сатору стушевался и глупо заморгал. Улыбка спала с его губ – он почувствовал, что друг сейчас не в настроении шутить, что, наверное, стоит заткнуться до конца их прогулки и провести время за повторением материала – в конце концов, скоро им нужно сдавать экзамены, и Сатору, всегда уверенный в своих силах, в этот раз почему-то ощущал себя беспомощно пустым и неподготовленным. Все его мысли занимала какая-то чепуха – где бы добыть мороженое, как сбежать с нудного занятия, как убедить Сугуру потренироваться с ним, когда они вновь отправятся в их место. Он вёл себя беззаботно и безрассудно, словно все тревоги разом рассосались и без следа исчезли, и, отдавая себе отчёт в том, что, вообще-то, он никогда не относился всерьёз к жизненным трудностям и чужим желаниям (не считая их дружбы с Сугуру, которую он берёг как зеницу ока), даже для него это было слишком. Гето периодически приходилось спускать его с небес на землю: пока он наслаждался жаркими днями и сладкими моти, Сугуру возвращал его в реальность тихим спокойным голос, как бы напоминая о жизни вне пределов их тесного дуэта, вне этой забытой всеми поляны. Сатору ценил это, правда ценил, поэтому, несмотря на кажущееся безразличие, умел вовремя остановиться. – Я замолкаю, – криво улыбнулся он, проводя сложенными пальцами от уголка рта к противоположному. – Не думал, что тебя так заденет простая шутка, – всё же, не удержавшись, добавил по-детски обиженно. – Сатору, – Гето посмотрел ему прямо в глаза. Сатору почувствовал, как сердце глухо ухает в груди, пока дыхание спирает: лицо Сугуру оказалось неожиданно близко. У него были красивые, практически чёрные, зрачки – и острый, узкий разрез глаз, из-за чего, когда он щурился, сиреневый взгляд приобретал хищный, опасный оттенок. Но на Сатору он всегда смотрел не так, как на других, – в нём крылась обсидиановая мягкость, теплились смешинки и затаённая в глубине нежность. Сейчас же Гето был предельно серьёзен, и Сатору сглотнул вязкую слюну, прочищая горло, – Сугуру казался призрачно незнакомым. Слишком отстранённым и слишком взрослым. – Смерть – это не шутки. Сатору вздрогнул: он ожидал если не тирады, то жёсткой оплеухи, как умел только Сугуру. Никак не пяти слов, одно из которых было его именем. Он, заторможенный и обескураженный, кивнул – и Гето улыбнулся; черты лица, заострённые ещё секунду назад, смягчились – теперь он вновь напоминал сам себя, семнадцатилетнего юношу, а не… Сатору покачал головой: – Я никогда так не думал. Гето хмыкнул: – Кому ты пытаешься врать, Сатору? И ему действительно нечего было возразить на это. Он откинул цветок подальше в траву – красный бутон упал на зелёные травинки и провалился сквозь них на островок белого клевера – он мог бы поклясться, что минуту назад там росла только трава. Красные лепестки действительно выглядели, словно кровь на снегу – он неосознанно задрожал, чувствуя, как тело становится ватным. Но Гето подхватил его под локоть и увлёк в тень – и стало спокойно и правильно. Когда в следующий раз он увидел издалека кровавые, почти что багровые цветы, Сатору, вцепившись в ворот формы Сугуру, вихрем пронёсся мимо – в нём неожиданно вызрела жгучая ненависть к этим прекрасным бутонам, о которых раньше он лишь грезил. Сугуру посмотрел на него понятливо, ничего не сказал и только под конец спросил, увлекая на вытоптанную ими дорожку: – Вижу, отношение изменилось? Сатору повёл угловатыми, всё ещё по-мальчишески острыми плечами. – Тебе же они не нравятся. Сугуру выгнул бровь, насмешливо подталкивая его в спину, чтобы тот не задерживался – солнце вот-вот грозилось встретиться с верхушками сосен. – Когда это нам нравилось одно и то же? Сатору прикусил нижнюю губу в задумчивости. Действительно, на первый взгляд они никогда не сходились во мнениях и вкусах. Сатору обожал сладости, готовый есть их килограммами, Сугуру предпочитал салаты и мясо, чтобы держать себя в форме; их стиль боя совершенно разнился: движения Гето всегда были плавным, неспешными, выверенными – он предпочитал всё обдумать заранее, примериваясь и оценивая, когда как Сатору, бахвалясь, рубил с плеча – резко, точно, насмешливо до издевательства; Сугуру любил учиться – учёба давалась ему легко, играючи, он впитывал информацию, как губка, проглатывал даты и определения, словно очередное проклятие – едва заметно морщась, но не возникая; Сатору же терпеть не мог зубрёжку и монотонные лекции, предпочитая после терроризировать Сугуру или Нанами, списывать на контрольных и получать знания на практике. Они были такими разными – тихий, ласковый Сугуру, популярный среди девушек и парней, и взбалмошный, язвительный Сатору, которого, казалось, терпели лишь из-за статуса и Гето рядом. Зато их объединяло одно: они оба были нужны друг другу, уравновешивая и дополняя. Из них действительно вышел прекрасный дуэт – гармоничный, отточенный, построенный на доверии и полусловах. Сатору иногда думал, что до встречи с Сугуру, как бы его не называли, он никогда не был сильнейшим. И без него – никогда бы не стал. Рука Сугуру согревало его лопатку – он так и не убрал её, продолжая вести по запутанной, ломанной тропинке к основной дороге, и Сатору, вырываясь из плена мутно-вязких, отчего-то горчащих мыслей, дурашливо поднял указательный палец и покачал им из стороны в сторону, в итоге указывая на себя: – Прямо сейчас. Нам обоим нравлюсь я. Сугуру тяжело вздохнул и ущипнул его до тихого визга и готовых сорваться с губ ругательств. А потом кивнул, соглашаясь: – В этом ты прав. Сатору показалось, что у него из-под ног выбили почву. Или из лёгких выкачали разом весь воздух. Или прокляли, хотя Гето, кажется, не владел проклятой речью. Иначе то, почему весь мир вдруг засиял, преобразился в одно мгновение ока, став ярче, насыщеннее, живее, он не мог объяснить. В горле пересохло, в груди затянуло так, что ему пришлось стукнуть себя пару раз в солнечное сплетение – Гето никогда раньше не говорил, что он, Сатору, со всей его придурью, ему нравится. – Я всегда прав, – хрипло проговорил он после затянувшейся паузы, готовый перевести всё в шутку. – Особенно когда не открываешь свой рот. – Мой рот тебе нравится больше всего, признай. Сугуру развернул его к себе лицом одним резким движением – несвойственно грубым, отталкивающим больше, чем притягательным, – и долго смотрел в глаза. Сатору видел его насквозь, но боялся даже моргнуть, сбитый с толку, и лишь надеялся, что Сугуру не заметит паники, сжавшей в тугие тиски всё его существо. Он не знал этого Сугуру, это был не его Сугуру, но в то же время – до последней пряди, выбившейся из тугого пучка, его. Глаза не обманывали – ни один из шести, сердце, бешено бьющееся в грудной клетке и заглушающее весь мир, – тоже. Разум предупреждающе кричал – что-то не то, всё не то, но Сатору редко когда полагался на него, если дело касалось Сугуру. Гето положил большую, тёплую ладонь ему на щёку и сказал: – Признаю. Нравится. Сатору вздрогнул и потянулся к нему первым. У Сугуру были тонкие, влажные губы, у него самого – более пухлые, мягкие, обветренные из-за дурной привычки, но Сатору мало заботило что-то помимо того, как было приятно целовать Сугуру. Это был по-детски наивный, целомудренный поцелуй, больше похожий на касание, однако у Сатору закружилась голова, и Гето пришлось придержать его за талию с тихим смешком, который он жарко выдохнул ему в рот. – Почему я раньше никогда не целовал тебя? – спросил Сатору позже, когда они практически добрались до общежития колледжа. Луна над их головами заливала дорогу холодным светом, зато не приходилось думать о том, куда наступить, чтобы не наткнуться на камень. – По той же причине, по которой я никогда не говорил, что люблю тебя, – Сугуру отвернулся, пиная гравий мыском ботинка. – Не успел. – Не успел? – моргнул Сатору. – До сегодняшнего дня я даже не думал об этом! – Ты и не должен был. Ещё рано. Ночью Сатору не смог уснуть. В его голове крутилось лишь одно-единственное, заветное: Сугуру его любил. И он, кажется, любил его в ответ – Гето даже не представлял, какую власть он имеет над сильнейшим в мире магом. Гето поцеловал его – или он, Сатору, был первым, и хотя это было тем, чего ему хотелось всегда, едва ли не с первой встречи, ощущалось странно неправильно, как будто Сатору касался иллюзии, мечты, до которой уже нельзя было дотянуться. Ворочаясь в бессонной муке, Сатору думал: впереди целая жизнь, чтобы провести её бок о бок с Сугуру. Как тот мог не успеть сказать что-то столь важное? Как можно не успеть, когда ты уже что-то сказал? И каким образом он сам мог допустить подобное? Голова пухла от бессвязных, тревожных мыслей, и Сатору, зарываясь в одеяло, на утро свалился с температурой под сорок, чувствуя, как в ознобе сводит всё тело. В постели он провёл несколько дней, практически не вставая, и Гето не заходил к нему, потому что он сам настоял на том, чтобы тот передавал сообщения с директором. Его не не хотелось видеть, как могло показаться, – наоборот: больше всего на свете Сатору мечтал, чтобы его Сугуру не узнал, что такое холод, не поддающийся лекарственным травам и магическим техникам. Если бы не болезнь, Сатору налетел бы на своего Сугуру вихрем, как только бы тот переступил порог комнаты. – Болеть летом – отстой, – поделился он с Гето первым делом, когда они вместе шли к знакомому пруду. Сатору цеплялся за его рукав слабыми после лихорадки пальцами и радовался тому, как нагревается от редких соприкосновений кожа и как Гето по-кошачьи тихо тянет уголки губ в незаметной улыбке. – В целом болеть – отстой. Я никогда раньше не болел. Сугуру улыбнулся ему так, как умел только он – широко, искренне, похлопал по плечу: – Добро пожаловать в мой мир, – и Сатору тут же забыл все жалобы, как будто прикосновения Гето имели исцеляющее свойство. – Мне нравится в твоём мире, если рядом есть ты, – пробормотал он скорее про себя, потому что Сугуру его не услышал, и улыбнулся в ответ. На их месте рос бамбук. Сугуру всегда нравилось это растение – иногда, шатаясь по городу, они заходили в оранжереи и традиционные японские садики, и Гето смотрел по несколько часов, как побеги стремительно вытягиваются, а уже взрослый, крепкий стебель, выше их на несколько голов, аккуратно подрезают. Сатору находил до ужаса скучным наблюдение за ростом чего бы то ни было – его терпения не хватало на высиживание без цели, но покорно высиживал рядом, изредка прерывая уютную тишину между ними. Для Сугуру это было важно, значит, для Сатору – тоже. Сочные, прочные стебли тянулись ввысь – ствол казался собранным из выточенных ровных частей, грубо скреплённых между собой. Сатору коснулся мелких зелёных листьев, хаотично разбросанных по всему растению, – и один из них остался на его ладони. – Я уже даже не удивляюсь, что за то время, пока меня не было, здесь успел вырасти бамбук, – хмыкнул Сатору, присаживаясь под стеблями и с удовольствием вытягивая ноги. – Ну, бамбук ведь быстрорастущий, – Сугуру умостился рядом и достал из-за пазухи книгу Мари Шелли. – Мало ли, кто ухаживает за этим садом. – А мне кажется, мы и ухаживаем, – зевнул Сатору. – Сам посуди: чего бы мы не захотели – всё появляется. Это не одно из твоих проклятий, случаем? Ну, какой-нибудь там демон желаний или, наоборот, ангел-хранитель. – Не верь в эту чушь, – фыркнул Гето. – Нет ни ангелов, ни демонов, которые захотели бы иметь с тобой дело. – Но ты же захотел, – поиграл бровями Сатору, плюхаясь головой ему на колени. – Больно было падать с небес? Сугуру ударил его по лбу книгой, Сатору ойкнул, потирая ушиб с притворными причитаниями, а когда посмотрел наверх, то увидел, что бамбук зацвёл. Сатору никогда не видел цветущего бамбука – и, если честно, его мало волновало, увидит ли он что-то такое когда-нибудь вообще, однако сейчас он замер с открытым ртом. Нежно-розовые цветки распустились на всех побегах – над ними возвышался бархатный лес бутонов, лепестки которых напоминали неровные паучьи лапки, окаймлённые светлыми жилами. – Да не может быть, – прохрипел он, подрываясь. – Не может. – Уверен? – спокойно, будто не произошло ничего удивительного, усмехнулся Гето. – Да, чёрт возьми! – воскликнул Сатору, яростно срывая цветок. Тот легко уместился у него в пальцах, вполне осязаемые, прохладный, несмотря на палящее с самого утра солнце, – значит, был настоящим, и это внезапно испугало, заставив замереть. – Даже если это место проклято или является логовом для проклятья, цветущий бамбук – последнее, о чем я мечтал! Сугуру какое-то время молчал и опять смотрел на него так, что на подкорке сознания отзывалось тоскливой тревожной нотой. Сатору, дрожа всем телом, упрямо не отводил взгляд в ответ, то ли испытывая, то ли ожидая чего-то, пока Сугуру наконец не вздохнул, тяжело, обречённо, и не сказал: – Зато я – всегда. Сатору подумал: и правда. Гето столько раз говорил ему, что хотел бы хоть раз в жизни сам, своими глазами, увидеть цветение дикого бамбука. Этот вряд ли был диким – всё же парк принадлежал муниципалитету, и они не раз замечали садовников в бледной униформе, ухаживающих за растительностью. Но это место – их место – всё больше напоминало отдельный, никем не найденный мирок – мирок, где они могли побыть вдвоём столько, сколько желалось, делать то, о чём мечталось, говорить о том, о чём они никогда не решились бы говорить вне пределов маленького садика. Обычно Сатору видел подобное во снах, и после этого просыпался в холодном поту и со слезами на глазах, судорожно утирался пододеяльниками и шёл к Сёко, чтобы она, сонная и недовольная, всё же выдала ему успокоительное, параллельно выслушивая бессвязный лепет. В этих снах Гето всегда улыбался – прямо как сейчас, и от этого становилось настолько невыносимо больно, что Сатору душило до немых криков осознание того, что Сугуру больше никогда не постучит в дверь, чтобы спросить, всё ли в порядке. Хорошо, что Сёко оставалась рядом с ним, и его новый подопечный – Итадори – не давал загнуться окончательно ни ему, ни вечно хмурому Мегуми, который всё ещё нуждался в нём больше, чем признавал вслух. Интересно, как он отреагировал на записку? Сатору надеялся хотя бы на тихий смешок. Нобаре, наверное, не следовало говорить о матери, но она ведь давно хотела знать, так что его подарок должен был прийтись по вкусу. С Итадори они успели поговорить, и, он надеялся, этот разговор принёс свои плоды. Голову прострелило болью, Сатору нахмурился, с силой сжал виски, – забытый цветок выпал из рук, молниеносно исчезая в траве, но он не обратил на него внимания. О чём он только что вспомнил? Он не знал ни одного имени, которые пронеслись в сознании быстрее, чем он успел ухватиться за них, как не знал и того, с чего вдруг Сугуру перестанет наведываться к нему в комнату едва ли не чаще, чем в свою собственную. Даже после выпуска. Тем более, после выпуска – если повезет, они снимут квартиру вместе, и тогда стучать уже будет не нужным, только, может, в дверь ванной, ведь и комната у них будет всего одна на двоих… Гето и так сидел на расстоянии вытянутой руки, зачарованно разглядывая бамбук, и у Сатору не хватило мужества, чтобы задать вопрос, который мучил его уже давно. – Спасибо, – поблагодарил его Сугуру на обратном пути домой. – За бамбук? – вяло отозвался Сатору, засовывая руки в карманы брюк. – И за него тоже, – кивнул Сугуру совершенно серьёзно. Сатору сразу понял, что промолчать в этот раз было верным решением, и показал ему язык, больше красуясь для самого себя, чем намеренно стремясь задеть. Несколько дней они не выходили за территорию колледжа, пропадая на тренировочных площадках. Сатору выплёскивал непонимание, перерастающее в злость, на манекенах, на старике Яги, на Нанами, который ворчал, но соглашался каждый раз побыть его спарринг-партнёром, на громко смеющемся Хайбаре. Не трогал только Сугуру – тот сидел в тени дерева и игрался с изящным, похожим на акварельную картинку драконом. Сатору знал, что Сугуру не любил есть проклятия – горькие, противные на вкус и текстуру, они вызывали изжогу и постоянно желание блевать; зато с уже приобретёнными он ладил отлично, мастерски управляясь с каждым. Они давно не ходили на миссии, вспомнилось почему-то бездумно. Только на уроки да в сад, иногда меняя маршрут на магазинчик с мороженым. Сугуру давно не пополнял свой запас проклятий. Сатору ненавидел наблюдать за тем, как его близкий во всех смыслах человек – человек, которого никто не был способен заменить, – давится, но глотает мерзкую субстанцию, спрессованную в шарик. Он не выносил этого, казалось, даже больше, чем сам Сугуру, однако не смел отвернуться, хотя бы так разделяя бремя, лёгшее на чужие плечи. Видеть такого Сугуру – спокойно тренирующего своего дракона, не вынужденного втискивать в себя проклятия, – было приятно. Но неправильно. Всё здесь было неправильным. Сатору понимал это давно, неосознанно, интуитивно, а сейчас, наконец, созрел, больше не боясь признаться себе. Он позволил себе передышку в долгие три дня – три дня, проникнутые беззаботными солнечными лучами, улыбками и смехом, три дня, полные отрицания и отчаянной попыткой поверить в то, что ему показалось; Сугуру вёл себя, как обычно: ходил с ним по корпусу, не давая найти неприятностей на свою голову, по вечерам смотрел фильмы, изредка комментируя происходящее, заставлял зубрить материал, который, оказывается, он уже знал, пересказывал прочитанные книги, ожидая острой язвительной оценки. Сатору ему охотно поддавался, а потом, когда вечером Сугуру привалился к нему боком и мазнул губами по щеке, сорвался, бормоча извинения, и до утра, в одиночестве, бродил по колледжу, пытаясь успокоиться. После полудня, прогуляв добрую часть занятий, Сугуру нашел его и, видя, что день не задался с самого начала, предложил прокатиться на велосипедах – у них правда были велосипеды, как всегда мечтал Сатору, так что сейчас он вырывался вперёд на целое колесо от Гето, который дышал ему в затылок. Он увидел нужный поворот и сбавил скорость, чтобы небрежно соскочить на тропинку, бросив велосипед в траву. Гето через секунду повторил его действия точь-в-точь, и они побрели знакомым путём к пруду. Было удушающе жарко – всё же их бесконечное лето стояло в самом разгаре, и Сатору оттянул ворот пиджака с громким стоном. – Ты нас скоро превратишь в тушёное мясо, – проворчал Сугуру сзади, и Сатору хихикнул, оценив шутку. Но ответить он не успел – тропинка прямо перед ним внезапно прервалась, плавно перетекая в мост Яцухаси над разлившимся прудом. У основания, утопая в воде, росли лилии – Сатору полной грудью втянул воздух, наслаждаясь пряным, ярким ароматом, дурманящим голову. – Неожиданно, – присвистнул Сатору и обернулся, чтобы указать на зигзагообразную конструкцию Гето. – Думал, мы ещё довольно далеко от пруда. Сугуру помотал головой, явно не соглашаясь, жестом указал на мост и тихо, но твёрдо проговорил: – Ты ведь понял. Сатору, не скрываясь, кивнул: – Давно уже. Но от этого менее страшно не стало. Гето улыбнулся ему глазами; его распущенные, отросшие волосы с аккуратным пучком на голове трепал ветер, и Сатору залюбовался, как любовался всегда, когда они встречались на улицах и опасливо разглядывали друг друга издалека, не решаясь подойти ближе. Сатору больше нравился его строгий пучок, но тот остался там, в жарком лете, в юности, о которой Сатору старался не сожалеть, но, так или иначе, сожалел. Не о многом, но обо всём – понемногу. – Вперёд. Я буду ждать тебя. Когда он сделал первый шаг и обернулся, Сугуру уже не было. Сатору вздохнул и наступил на неустойчивые мостки, медленно, но верно продвигаясь к последнему, который вёл прямиков в чистую, спокойную воду. Но мост казался бесконечным – зигзаг сменялся зигзагом, лилии, росшие перед первым помостком, слово перемещались вместе с ним – у Сатору кружилась голова от запаха пресной воды, смешанным с лилейной пыльцой. Он знал, что досок должно быть восемь – ни больше, ни меньше, но ближе к концу пути будто застрял, завяз, вновь и вновь проходя по одному и тому же месту. Это раздражало, это злило, напрягало – рядом не было Сугуру, который мог бы хлопнуть по плечу, молчаливо обозначая своё присутствие. Но Сатору одёрнул себя, морщась: Сугуру не было рядом последние одиннадцать лет, год из которых… впрочем, за одиннадцать лет Сатору не научился обходиться без него – и вряд ли бы смог. Сёко всегда об этом говорила. И, судя по этому месту, была абсолютно права. Он нетерпеливо щёлкнул пальцами, не желая заставлять Сугуру ждать дольше положенного, когда доска под его весом подогнулась, и провалился вниз, в воду, сомкнувшуюся над его головой плотным, прозрачным куполом. Он рефлекторно попытался вдохнуть, но подавился, взгляд заволокло мутной дымкой, и сквозь неё он видел, как заворачиваются в водяной вихрь цветущие, дурманящие лилии. Сатору постарался абстрагироваться, прикрыл глаза, перестал дышать – больно не было, лишь странно и непривычно от того, что впервые за одиннадцать лет он отдался потоку, позволяя всему течь своим чередом. А когда открыл, оказался на вересковом поле. В нос ударил душистый, тонкий аромат – Сатору любил эту медовую сладость всей душой. Лёгкие вновь расправились, и он наполнил их нежным, полным жизни запахом, с удовольствием чувствуя, как голова пустеет от ненужных сомнений и тревог – чувство, похожее на первые минуты пробуждения после крепкого сна. Вокруг, сколько он мог видеть, тянулись фиолетовые ряды кустарника – только выше, практически по талию, а не в ногах, каким привык видеть вереск Сатору. Скопление мелких цветов напоминали пушистые кучевые облачка, мягкие, неуловимо знакомые, напоминающие о важном, безмерно любимом. О, подумал Сатору, садясь на корточки, чтобы ласково огладить один из кустиков, у Сугуру были такие же глаза. У Сугуру всё ещё были сиреневые глаза, и когда Сатору вновь поднял голову, Сугуру смотрел на него сверху вниз этими невозможными глазами. Такой же, каким Сатору запомнил его в юности: со строгим пучком, в растянутых шароварах и пиджаке, застёгнутом под горло. Таким, каким Сатору его полюбил – и каким тот остался в его сердце несмотря ни на что. Сатору надрывно всхлипнул, совершенно немужественно и некрасиво, потянулся к нему корпусом, вытягивая руки в отчаянной попытке схватить, и начал заваливаться вперёд – ноги перестали держать. Сугуру подхватил под локти, не давая упасть на землю, и Сатору завалился на него, прижимаясь щекой к груди, где билось сердце, пока Сугуру гладил его по спине, успокаивая мурлычущим бормотанием. – Я умер, – пробормотал Сатору в чёрные складки одежды. – Ублюдок располовинил меня, хотя я обещал своим детям вернуться с победой. – Не надо было одеваться так же, как Фушигуро, может, и пронесло бы, – полушутя упрекнул Сугуру, вплетаясь длинными пальцами в белоснежные волосы. Сатору фыркнул, давя в себе желание рассмеяться и сказать, что, в отличие от Тоджи, этот наряд шёл ему гораздо больше. Вместо этого получился только тяжёлый, беспокойный вздох, и Сугуру провёл по его брови, словно тоже не мог насмотреться. – Жалеешь? – Только о том, что тебя не было за моей спиной, – честно признался Сатору, наслаждаясь незатейливой лаской. – И что этот засранец, Сукуна, не выложился на все сто. Сугуру рассмеялся и поцеловал его в макушку. Сатору вскинулся, зло посмотрел в глаза своими, распухшими, покрасневшими, и заставил себя поцеловать уже по-настоящему; Сугуру охотно наклонился и мягко коснулся губ губами. Они были на вкус, как вереск, но Сатору не знал, виновато ли в этом поле, в котором они утопали, или Сугуру так долго ждал его здесь, что успел пропитаться, пропахнуть сладким, землистым запахом. Он ухватил его за воротник и не отпускал до тех пор, пока губы не начало колоть. Тогда он позволил Сугуру обнять себя, притиснувшись к тёплому – настоящему – телу так плотно, как это было возможно, и уткнулся носом в шею, на которой продолжала биться жила пульса. – Дурак, – прошептал Сатору, щекоча дыханием обнажённую кожу. – И долго ты собирался смотреть за тем, как я схожу с ума, проживая один и тот же день? – Ты же любишь поспать, – ответил Сугуру с лёгкой насмешкой. – Не хотел тебя будить и слушать недовольное ворчание. Но вообще, – уже без подначивания добавил он, – пока это не перестало бы быть тебе нужным. Ты ведь сам догадался. Тогда, когда пришло время. – Это было жестоко, знаешь? – по телу прошёлся противный, вязкий озноб, и Сатору завозился в руках Сугуру, заставляя обнять себя крепче. – Я до ужаса боюсь снега и красного цвета. Не переношу холод и вещи, которые напоминают тот день, когда ты ушёл. Я не помнил ни Итадори, ни Мегуми, ни даже Сёко, с которой бок о бок провёл больше, чем с кем-либо ещё. Их ведь здесь нет, да? Ну, к лучшему. Надеюсь, и не будет в ближайшие несколько десятков лет, – Сатору вздохнул, словно печать переживаний всё ещё лежала на нём непомерным грузом, но тут же нарочито брезгливо добавил: – А ещё я провалялся в лихорадке почти неделю. Отвратительно. – Однако дошло до тебя только тогда, когда зацвёл бамбук. – Это уже было чересчур даже для сна, – легко рассмеялся Сатору, а потом посмотрел всё ещё влажными глазами на точёный профиль Сугуру – он знал каждую морщинку, каждую складку, каждую родинку на этом лице. – Мой идеальный день – день, проведенный с тобой. Солнечный, беззаботный, тёплый, с книгой на коленях. С тем, что тебе – нам – нравится. Никакого снега. Никакой крови. Никаких проклятий. Никаких несправедливых, ненужных жертв. Звучит как мечта, правда? – Не поспоришь, это уж точно, – согласился Сугуру, глядя куда-то вдаль, за горизонт. – Но я ведь давал тебе подсказки. Твоё сознание само давало тебе подсказки. – Ага. Мой Сугуру никогда бы не сказал, что ему нравится мой рот, – скривился Сатору, и Сугуру щёлкнул ему по лбу в отместку. Сатору перехватил тонкое запястье и прижал ладонь к своей щеке, доверчиво потираясь, словно не до конца веря в происходящее. – С этого нужно было начинать. – Мой Сатору не додумался бы поцеловать первым, – в тон ему передразнил Сугуру. Но Сатору вдруг посерьёзнел, сжался, словно уменьшаясь в размере, и Сугуру обеспокоенно нахмурился, не давая выскользнуть из объятий. Сатору пожевал уже и так искусанные губы, потом сказал так тихо, что Сугуру пришлось наклониться, чтобы расслышать: – Стал бы. Я тебя уже целовал. – Когда это? – удивился Сугуру, забавно щурясь. – Впервые – ровно в такой же день, какой мы проживали с тобой раз за разом. Ты заснул, потому что не спал ночью из-за бессонницы, а мне так хотелось тебя поцеловать тогда. – И ты поцеловал, ну конечно. – Естественно, – горделиво вскинулся Сатору, но скулы его налились едва заметным, горячим румянцем. – А второй раз… я ведь тебя проклял напоследок, помнишь? А потом сидел с твоим телом, как дурак, и всё никак не мог тебя отпустить. Его глаза подёрнулись влажной дымкой, и Сугуру поспешил подушечками пальцев смахнуть выступавшие слёзы, бормоча под нос ласковое каким же ты стал плаксой. Но Сатору пропустил это мимо ушей, погружённый в воспоминания, которые преследовали его последний год. – Я до сих пор не могу тебя отпустить, Сугуру, – серьёзно сказал он, поймав его взгляд. – И если ты ещё раз заставишь меня сотворить что-то подобное – я умру рядом с тобой. Наложу на себя руки, если потребуется. И буду преследовать тебя злобным призраком всё твоё посмертие. – Глупый, ты уже мёртв, – мягко прервал его Сугуру. – Дальше некуда. – Кто сказал, что я отвяжусь от тебя после этой жизни? Не дождёшься, – фыркнул Сатору, окончательно обмякая в чужих руках. Немного помолчав, он робко, будто неуверенный в том, стоит ли, спросил: – Скажи, если бы мы поговорили тогда, было бы всё иначе? Сугуру не ответил сразу. Отвернулся, заставляя понервничать в очередной раз – как будто вызывать у Сатору волнение было его хобби, а не наоборот, – и твёрдо, с едва различимым, отцвётшим сожалением, сказал: – Нет. Сатору кивнул, принимая его ответ таким, каким он был – болезненно правдивым, неприятным, жалящим в самое сердце. Они просидели в тишине до самого заката – солнце, оказывается, умело садиться, сменяя удушливую пряность дня на прохладный покой ночи, а рука Сугуру, до этого нежащая его скулы, так и не выпуталась из его коротких, белоснежных волос. Тогда Сатору, прочистив горло, нагло упёрся ладонями ему в грудь: – Ты мне должен. – Я? – удивился Сугуру. – И что же? – Как минимум – одно маленькое, но серьёзное проклятие. Как максимум… Сугуру засмеялся, и смеялся так долго, но так искренне, что Сатору, не став продолжать, разулыбался сам, чувствуя себя таким счастливым, каким никогда не чувствовал себя во сне. Перед ними буйным цветом пылало вересковое поле, которому не было конца, и Сатору не знал, что будет за ним – опять бесконечный сон, или дорога, или, может, тот же колледж с надоедливым Яги и вечно ворчащим Нанами? Это было неважно, ведь Сугуру был рядом – и этого было достаточно. Всегда было. Ведь они были сильнейшими только вместе. Сугуру, отсмеявшись, вновь склонился к нему, к самому уху, – в его сиреневых глазах на миг тёплой искрой зажглись первые отблески луны, – и, ткнувшись носом, сделал то, что не успел при жизни. Сатору, задрожав, зажмурился, на ощупь отыскал руку, придерживающую его в крепких объятиях, и стиснул так сильно, как мог. Сугуру без промедления сжал её в ответ, и Сатору почувствовал: та тоже дрожит. И только теперь… Только теперь всё стало правильным. Потому что пришло осознание: на самом деле он победил.