Мученик

      Незатейливые интерьеры купе и гостиниц имели для него налёт душевной привязанности, ностальгии, что не мудрено для человека, домом которого навеки стала бесконечная дорога. Деревянные панели, бра, с их неизменной тусклой бронзой. Хрустальные подвески раскачиваются и слегка позванивают. Мальчик стоит меж двух широких окон, будто загнанный в угол, и тоже нетвёрдо покачивается на шатком полу вагона, что стремительно несёт его и их всех туда — во тьму, в будущее. И, вероятно, на встречу гибели, смерти, которая неизбежно повстречается на пути каждому, и это благословенное присутствие, как тёмное мягкое крыло, накрывало всех её детей, и делало жизнь, осознание себя живым, биения сердца, наполненности кровью мучительно прекрасным, острым, как лезвие, как колотый лёд на языке.       Он чувствовал этот странный уют осознания будущей жертвенной смерти в присутствии Хелдана всегда, на протяжении всего их долгого пути. В жизни Хелдан был таким — переполненным крайностями, и в минуты близости так и остался неловким подростком: он стыдился своей бесстыжести, был жесток и желал боли, был холоден, но страшился только одного — что его отвергнут. От этих разностей и контрастов даже опытного Трэверса порой укачивало, но прелесть была слишком велика. Сложно устоять… Хелдан опускает взгляд, кусает губы, и вдруг робко смотрит вверх как бы спрашивая: но я же достаточно пострадал, правда? Я достаточно очистился этой болью, что ты мне дал, так что… теперь можно… разреши мне… пожалуйста… И мучительно знать, что он задней мыслью думает даже не о тебе, что ты для него — только символ карающей руки и покровительственной фигуры. Что своей наполненной наказаниями жизнью он желает вымолить наивысшую награду и получить наивысшую протекцию. Лечь у Золотого Трона. Сделать своим Того единственного возлюбленного, кому принадлежит вся власть, всё совершенство и вся любовь в Галактике. И оттого, что Трэверс понимал, что сердце Хелдана никогда не будет принадлежать ему полностью, он был влюблён в него безнадёжно, как в первый день.       Он любил его именно оттого, что видел в нём настоящую чистоту, скрытую где-то очень глубоко под корками ран, под противоречиями, разрывавшими его и толкающими к безумию. Он любил запах его тела и одежд, в нём неизменно оставалась эта немного меловая, немного аптечная нотка, как от чистых отельных полотенец, она пробивалась даже сквозь гарь, кровь и грязь, когда он, тяжело припадая на аугментированную ногу, возвращался живым, с грохотом срывал с себя закопчённые доспехи и снимал устрашающую маску из пластстали, открывая своё ещё более устрашающее лицо. Трэверс протягивал к нему руки, смотрел в его влажные глаза, имевшие глянец мутного чёрного агата, и удивлялся и благодарил Бога, что эти длинные русые ресницы нисколько не изменились за долгие годы.       — Ты сказал, отдать себя в твои руки… — едва слышно промямлил мальчишка, пряча глаза.       «Я не говорил этого». — Трэверс невольно вздрогнул, осознав, что Хелдан прочёл его мысли.       — Оказаться в руках… палача… это лучшее, о чём бы я мог мечтать. Но, я никогда раньше ни с кем…       — Я знаю. Не бойся, всё будет хорошо. Тебе будет хорошо… Но ты должен быть мне послушен. Едва ли я смогу применить к тебе реальное насилие. — Я понимаю. — Он задрожал. Как его бьёт дрожь, было видно даже в полумраке. Волнение или возбуждение? Понятно, что и то, и другое.       Трэверс улыбнулся, сам чувствуя стеснение в груди. Но это было приятное чувство, как перед работой или перед боем.       — Хорошо, — сказал он, поднимая перед собой ладони, чтобы Хелдан их видел. — Я не прикоснусь к тебе, если ты не захочешь. Я просто буду говорить, что делать… И ты не должен мне лгать. Ты это понимаешь, мальчик?       — Да, — выдохнул Хелдан. Он стоял перед Трэверсом, прижавшись спиной к стене, и сжимал одну руку другой, как застенчивый ребёнок. Огромный неловкий ребёнок. Холодные огни, что проносились мимо, бросали на его лицо свет, сначала справа, потом слева. Трэверс тихо выдохнул и вдохнул, пытаясь унять сердцебиение. Откуда столько нервов?       — Мы уже немного повеселились с этим, но моя история тебе не очень понравилась. Расскажи, о чём фантазируешь ты. Ты ведь делаешь это иногда? О чём бывают твои эротические сны?       — О Боге-Императоре.       Трэверса продрало дрожью, внезапной, как удар тока. Улыбка медленно сползла с его лица.       — Ты серьёзно? — шептали губы, но сам он хотел одного: податься вперёд и прижаться к грешным губам этого невинного мальчишки. Если сказанное правда, он — настоящий фанатик.       — Он… — тихо сказал Хелдан, — Я… я не вижу Его, я только знаю, что это Он, что Он заботится обо мне, приказывает мне… трогать себя… Я… не всегда могу выполнить эти приказы, и тогда Он… наказывает меня. Ох, мой Император!..       Его грудь вздымалась так часто и тяжело, словно он бежал.       — Хорошо, — сказал Трэверс. — Ладно. Я не столь солидная фигура, но и я умею добиваться послушания… Теперь подними водолазку, покажи мне грудь… Вот так.       Хелдан покорно выпростал край одежды из-под ремня и обнажил сперва свой рельефный живот, а потом и свои мальчишеские сиськи. «Господь-Император, — думал Трэверс, — какие же сочные!» Он снова видел его многострадальную грудь с широкими нежно розовыми ореолами, которые игла мастера заботливо обошла стороной, вбивая чернила под эту шёлковую кожу. Свет из окон с мерностью метронома облизывал тело Хелдана, рисовал тенями, подчёркивая совершенство формы этой стыдливо обнажённой груди. Металлические кольца ловили блики.       — Коснись себя, — тихо приказал Трэверс. — Твои сосочки как обычно так и торчат! Наверняка, уже ноют в предвкушении ласки.       Хелдан отпустил край задранной водолазки, но она, тесная и обтягивающая, так и осталась лежать на ключицах. Он осторожно повёл кончиками пальцев по груди, погладил круговыми движениями и вдруг сделал то, что уже давно хотел сделать Трэверс — сжал грудные мышцы ладонями, свёл их вместе. «Мощные, но мягкие, — как в бреду думал Трэверс, — твою мать, между его огромными сиськами можно член вставить и трахнуть его здесь! Мальчик мой, хотел бы ты, чтобы тебе спустили на лицо? Хотел бы или нет, сегодня испытаешь это…»       Хелдан застонал. Он стиснул соски пальцами, не сильно — было видно, что он просто чуть покручивает их — но дрожь пошла по его телу, бока покрылись мурашками. И этот стон. Стон похоти, стон наслаждения был настоящим. Трэверс поверить не мог, что кто-то может быть настолько чувственен, не мог поверить, какие сладкие перспективы открываются перед ним, как прекрасный холм вырастает один за одним за поворотами дороги… «Боже, да что за фантазии терзают твой ум, мальчик?!»       — Ты натренировал их до такой чувствительности? Какая прелесть… Часто ты играешь с собой так?       — И-иногда… — выдохнул Хелдан, — когда просыпаюсь… и… когда…       — Когда не успеваешь кончить во сне и просыпаешься возбуждённым? — Трэверс усмехнулся. — Тогда ты продолжаешь ласкать себя наяву?       — Да…       — Покажи. Покажи, как ты это делаешь. Продолжай! Удавалось хоть раз кончить от ласк своих сосочков?       Хелдан тяжко прерывисто выдохнул. Его бессмысленный взгляд устремился в пространство, лицо пылало.       — Н-нет… но я… Я был так отвратителен тогда!.. я так хотел этого… разрядки… Я хотел, чтобы это уже случилось, и я… я не прикасался к себе там руками, но…       Трэверс шагнул к нему чуть теснее, ещё не до контакта, но уже чувствовал жар его огромного тела и наивный ромашковый запах его лосьона после бритья. Он положил ладонь на пах Хелдана, накрыл его твёрдый горячий член ладонью сквозь брюки. Он — настоящее чудовище — был прижат к животу и едва не упирался головкой в ремень. Пожалуй, только ремень и сдерживал его, непонятно, как он там в брюках вообще помещался.       — Покажи мне, — сказал Трэверс. — Что ты делал?       Он хотел, чтобы мальчик потёрся о его ладонь, толкнулся бёдрами в простодушной имитации полового акта… Но случайно или намеренно, Хелдан действительно показал ему ту сцену, когда он, совсем обнажённый, мокрый от пота, предэякулята и слёз, в отчаянии тёрся пахом о скомканное одеяло, приподнимал и опускал таз, но Трэверс видел больше. Он видел его фантазию, ту, в которой грозная воля приказывала ему делать это: терзать свою грудь, пытаться поймать это ускользающее чувство облегчения и наивысшего напряжения. Он видел, но не со стороны, а скорее чувствовал мыслеобразами, как мальчик воображал крупный и мощный член, совершенно не зная жалости наказывающий его сзади. Он вторгался… Он растягивал и буквально рвал его. Хелдан задышал часто и поверхностно, с каждым разом выдыхая жалобный стон. Он всё продолжал, закрыв глаза, в оцепенелом исступлении стискивать свои сосочки и потягивать их за кольца, но бёдрами в руку Трэверса так и не толкнулся.       — А ты похотливый парень!.. — внешне придав голосу нотки строгости, выдохнул Трэверс, не без восхищения в уме. Услышав его недовольство, Хелдан заскулил от счастья.       — Я постоянно возбуждён!.. — тихо и отчаянно пожаловался он, приподняв уже влажные ресницы, — я всё время теку, и мой член — просто как открытая рана… Он… такой чувствительный, будто готов вот-вот взорваться, но этого никак не происходит!.. Бесит! Это так сложно — получить разрядку!.. Я хочу, хочу этого… чтобы не быть таким уязвимым…       — Я помогу тебе, — оборвал его Трэверс заботливо, но строго. — Главное слушайся. Поверь, вовсе не обязательно дрочить член, чтобы кончить, если тебя так уж пугает перспектива брать его в руки… Только почему ты так его боишься?       Хелдан закусил губу и страдальчески нахмурился.       — Ты ведь покажешь мне его, мальчик? — Трэверс прошептал это, рискнув потянуться губами к самому уху Хелдана. Тот вздрогнул.       — Ложись на кровать.       Вопросительно поглядывая, он присел, чуть откинулся назад, всё ещё опираясь на локти.       — Да, так. Теперь расстёгивай ремень… Ляг и смотри в потолок, не переживай ни за что. Тебе не нужно смотреть на себя.       Нужно прочувствовать каждый момент, каждую сцену и запечатлеть их в памяти. У него тоже были свои странные предпочтения и склонность погружаться в фантазии, вот только это были, главным образом, воспоминания о былых победах. Его собственный зал трофеев. Сегодня он был готов вышвырнуть оттуда весь пыльный хлам, чтобы эти голые стены впредь украшали только изображения мальчика-дознавателя, который так невинен, что боится прикоснуться к собственной изнывающей плоти, и так извращён и эгоцентричен, что Сам их всемогущий Бог приказывает ему ласкать себя. Трэверс встал вплотную, вынуждая Хелдана шире развести колени: тот откинулся спиной назад с положения сидя, так что лежал на кровати не в полный рост. Его лицо выражало муку, настоящее страдание: глаза испуганные, приоткрытые губы дрожат… Его красивые руки теребили пряжку ремня, обнажённый покрытый рубцами живот вздрагивал, ещё сильнее обнажаясь. Он неуверенно, неловко расстегнул ширинку, приспустил брюки и бельё и, чуть не плача, зажмурившись, вынул на божий свет своё мужское достоинство.       Трэверс невольно замер. Член у мальчика был длиной сантиметров двадцать, не меньше, довольно толстый в самой середине и несколько ребристый. Очень красивый. Он имел ровный розовый цвет, сквозь эту нежную кожу просвечивали синие жилки, и головка его обнажилась полностью, похожая на беззащитное пунцовое сердце. Трэверс не имел предубеждений о том, чтобы в него что-нибудь входило, однако в первую секунду этого устрашающего зрелища крепко задумался. Стоит ли даже пытаться присесть на эту штуку, способную покалечить?.. Заметив интерес и озадаченное выражение, Хелдан закрыл лицо ладонями.             — Пожалуйста… — простонал он, — не смотри на меня… Я знаю, он отвратителен!..       «Неудивительно, — подумал Трэверс, — что у него настолько осоловелый вид, когда он возбуждён, что кажется, что сейчас слюна потечёт. Столько крови отливает от мозгов… Странно, как он вообще соображает!»       Он расстегнул замки на голенищах его высоких ботинок, выпростал штанины, и разом сдёрнул с него брюки и бельё. Хелдан не сопротивлялся, но, оставшись почти голым, если не считать этого куска ткани на ключицах, инстинктивно попытался прикрыться руками и свёл колени вместе, как девушка.       — Убери руки! — сказал Трэверс. — Заложи их за поясницу и лежи так. Подожди немного, мне нужно кое-что…       Среди компактно расположенных вещей в своём багаже Трэверс быстро нашёл искомое.       — Смотри, — сказал он. — Я не стану касаться тебя голыми руками, так что можешь не переживать за физический контакт. Эти перчатки очень плотные.       Это были довольно высокие перчатки из чёрного латекса, они натягивались до самого локтя. В них Трэверс работал, когда случай попадался сложнее обычного: чужие биологические жидкости — не самая приятная вещь, что может попасть на кожу. Теперь перчатки пригодились, но, раздев свою жертву, Трэверс пожалел, что не может прочувствовать под пальцами всё тепло этой призрачной и прозрачной кожи с мягким сатиновым блеском. На боках и животе Хелдана, на его мощных бёдрах бугрились шрамы и следы ожогов. Даже гибкие молодые кости не застрахованы от разрушения, когда приходится сражаться со злом. Судя по аккуратному, но заметному рубцу, в левом бедре у парня стояла титановая пластина. Рёбра тоже много раз были сломаны, а эти ожоги…       — Тело мученика… — тихо проговорил Трэверс, с почти религиозным трепетом касаясь его боков. — Такой молодой… От этих рубцов можно легко избавится лазерной шлифовкой, они и тянуть перестанут.       — Я люблю свои шрамы, — возразил Хелдан, криво улыбнувшись. — Это не только напоминания об ошибках. Было бы лицемерным пытаться избавляться от них. Каждое увечье я несу с гордостью, потому что моя боль — моя верность Императору.       — Это и правда больно… — Трэверс знал, о чём говорит.       — Да.       — Малыш, — Трэверс, боясь спугнуть, сел на кровать меж его ног, осторожно оглаживая его колени, — я бы хотел покрыть поцелуями каждый сантиметр твоей кожи, но это игры не для сегодняшнего дня. Скажи мне только, что я могу трогать тебя так… Его ладони скользнули вниз по бёдрам, начали ласкать край ягодиц, пальцы прошлись по мошонке — там всё было так гладко, что хотелось трогать и трогать, и велико так, что вызывало изумление. Трэверс, ощупав, отметил довольно-таки выраженную асимметрию. Может, ещё и поэтому парень считает своё тело уродливым здесь?.. Странно даже — с гордостью носить рубцы, которые многие сочли бы безобразными, но стесняться столь могучих половых органов…       Пытаясь быть неторопливым, Трэверс, впервые, работая с чужим телом, слегка терял контроль. Он всё сильнее задирал бёдра Хелдана, желая рассмотреть его всего, убедиться, что везде он красив и трепетно нежен… Да. Такая милая роза, какую и ждёшь увидеть у юного неиспорченного парня. При мысли, как эти деликатные складочки раскроются, и отверстие расширится, первый раз впуская твёрдость его намерений, Трэверс испытал внезапное головокружение. Меж мускулистых широко разведённых ног всё было так налито молодой горячей кровью, что и здесь немного припухло. Варп побери, жаль, что поцеловать нельзя! Трэверс нежно погладил, и мышцы испуганно поджались. Он поднял взгляд и посмотрел Хелдану в глаза, замершие, расширившиеся от волнения, плюнул на ладонь и, растирая слюну по горячей плоти, вошёл двумя пальцами. Хелдан с судорожным стоном стыда приоткрыл рот, живот его напрягся и задрожал.       — Нет!.. нет, нет!       — О, вот как? Ты обещал, что не будешь перечить.       Это было невыносимо прекрасно — смотреть, как от боли и жгучего дискомфорта стаи мурашек бегут по этому великолепному телу, как он весь подрагивает.       — Не там… — простонал Хелдан сквозь сжатые зубы, — только не там, пожалуйста… это ещё хуже!..       — О! — Трэверс выдернул почти сухие пальцы, зная, что это причинит жгучую боль, и сжал в ладони его потрясающе горячий член. — Может быть, так лучше?       Он стиснул его, пальцами потёр головку, просто истекающую влагой. Жидкости было так много, что мокрой стала вся ладонь и легко заскользила по этому стволу, в руке непривычно толстому. Хелдан дёрнул бёдрами, запрокинул голову и издал тихий хрип. Именно тогда Трэверс впервые увидел эту его гримасу удовольствия, когда мозг работает плохо, когда на поверхности одни только животные инстинкты: верхнее веко правого глаза у него провисало, левый закатывался. Десятилетиями позже, когда лицевые кости его несчастного черепа будут искажены, и нижнюю челюсть вовсе заменит протез, когда его милое угрюмое лицо станет больше похоже на морду животного, у него ещё и язык будет выпадать из пасти. Что угодно может случиться с этими аномальными мозгами: спазм сосудов или оторвавшийся где-то в теле тромб… «Голеш, варп тебя дери, ты живой?!.. Ты в порядке?!..» И он вдруг смотрит в ответ мутными от страсти, но осмысленными глазами, и только кровь и слюна текут на постель…       Трэверс усмехнулся, выпустил его и снова проник внутрь. Он вошёл в это влажное отверстие почти без сопротивления, но тут же почувствовал пульс — тело Хелдана его жадно обнимало.       — Тебе нравятся мои пальцы внутри. У тебя здесь всё отекло, хотя я ещё даже не дрочил толком твою дырочку. Ты извиваешься от наслаждения: больно, но это острая боль толкает к оргазму. Да не мотай ты так головой! Я вижу, что ты не против, потому что член-то у тебя всё ещё крепко стоит… Будь я проклят, если этой шпалой нельзя колоть орехи!       — Послушай, я!.. мм-м…я же… пожалуйста!..       — Что? Что?       — Если ты… Ах! Хватит, пожалуйста!.. Если ты продолжишь…       Трэверс с трудом сдерживался, чтобы не посмеиваться над этим наивным страхом и продолжал казаться суровым. Парню нужен палач, а не легкомысленный любовник. Боже, этот умоляющий влажный взгляд, эти нервно искусанные губы! Тело так и горит, там внутри, верно, всё так странно чувствуется!.. Едва можно сдержаться.       — Да не сдерживайся ты, — проговорил он, всё лаская, всё двигая пальцами, осторожно, но неумолимо. — Если хочешь кончить, кончай! Залей себя всего, будь таким же грязным, как твои грязные влажные мыслишки.       В ответ Хелдан сдавленно замычал и снова отчаянно замотал головой.       — Я могу тебе приказать, — заметил Трэверс довольно ледяным тоном, и Хелдан трепетно замер, — хотя… Знаешь, я придумал кое-что интереснее. Мне кажется несколько раздражающим, что ты так упрямо игнорируешь свой член… Сделай-ка для меня вот что, мальчик: поцелуй его.       Он увидел несчастные изумлённые глаза, в которых, впрочем, мелькнула томительная похоть, такое совсем поплывшее глуповатое выражение. Трэверс резко поддёрнул нижнюю часть его тела выше и, нависая сверху, надавил на бёдра.       — Ты гибкий, я вижу. А ещё ты здесь очень большой. Давай, я помогу тебе, ты точно сможешь коснуться его губами.       Совсем рядом за незакрытым жалюзи окном проплывали холмы. Сумеречного света неба справа и ночника возле соседней кровати вполне хватало, чтобы в деталях видеть это тело, мерцающее очень светлой кожей. Наверняка, — думал Трэверс, — он обмирает от жути, из-за того, что окно так близко… О, как же повезло, что станций не предвидится, иначе тебя кто-нибудь бы непременно увидел в таком странном положении, прелесть моя.       Не без помощи Трэверса его колени коснулись подушки по обе стороны от пылающего лица. Он в самом деле был очень гибкий, его громадное достоинство без всяких слишком уж анатомически неестественных усилий, качнувшись, ударило по его приоткрытому рту, запечатлев на губах влажный след и соединившись с ними прозрачной нитью. Он машинально облизал их. Потянулся, как телёнок к вымени, поискал губами, провёл языком, и глаза его закрылись, и брови сурово сомкнулись на переносице от невыносимого напряжения. Не в силах больше терпеть это, Трэверс властной рукой стиснул его и уловил этот самый миг судорожного сокращения. Мальчик жалобно замычал, обнажил зубы и извергся целым потоком густой перламутровой влаги прямо себе на лицо.       Он был весь мокрый. Сперма стекала по горящим щекам, как слёзы, упала на эту его ровную, но теперь взлохмаченную чёлку, на ключицы и запятнала имперского орла. Трэверс позволил ему распрямиться и предусмотрительно провёл большим пальцем по его бледной брови, потому что семя норовило стечь ему в правый глаз.       — Ты доволен? — хрипло прошептал Трэверс.

***

      — Я… — так же севшим едва слышным голосом просипел Хелдан, — я кричал? Меня было слышно?.. Мой наставник мог это услышать!..       «Наставник прочтёт твои мысли, грязный сучёныш».       — Нет, не беспокойся. Ты был довольно сдержан.       Хелдан бледно улыбнулся, но тут улыбка его погасла, взгляд сделался бессмысленным, и грудь вдруг взволнованно заходила с новой силой, хотя он ещё и от оргазма отдышаться не успел. «О, нет, я довёл его до истерики, — подумал Трэверс, — сейчас он разрыдается». И глаза Хелдана в самом деле наполнились слезами, как озёра. Трэверс буквально увидел, как он побледнел, словно простыня, вены выступили у него на лбу и на висках, и под глазами легли свинцовые тени. Он сел, вытянул правую руку перед собой, и в тот же миг по предплечью с треском проскочила фиолетовая дуга и погасла с громким щелчком. Запахло палёным.       — Эй-эй!.. Парень! — воскликнул Трэверс не без испуга.       Хелдан же спокойно посмотрел на свежий вспухший ожог на нежной коже. Он тянулся от сгиба локтя до запястья, похожий на маленькую змею. Хелдан прикрыл глаза и медленно откинулся на подушку. Казалось, он только теперь полностью удовлетворился.       И, не обращая внимания на Трэверса, мальчик-дознаватель мгновенно уснул.

***

      Оставшийся таким образом в одиночестве, сам до боли распалённый Трэверс, переживая произошедшее, медленно наблюдал, как интерес и влюблённость в нём вырождаются в совершенно звериную похоть.       Он привык, что его руки отнюдь не стерильны, когда он в перчатках, но тут был другой случай. Не снимая их, он нервно прикусил костяшку и, уловив незнакомый, ещё пока что чужой, терпкий запах молодого здорового тела и ромашкового лосьона, задумчиво лизнул свои пальцы. Плевать, что мальчишка там чувствует по поводу прикосновений и какие предубеждения имеет по поводу своей чистоты!        «Я так его оттрахаю! Этот птенец Вока, варп его дери, сидеть завтра не сможет. Будет елозить своей крепкой задницей по креслу, помирать со стыда и вспоминать, как уютно было проснуться, насаженным на член… Нужно только, чтобы хорошо скользило, он, может, сейчас и не проснётся…»       Вид жертвы, страдальческий и жалкий с этими студенистыми потёками на подбородке и ключицах, однако, чуть охладил его пыл. Вздохнув, Трэверс сходил в ванную и вернулся с мокрым полотенцем, которым сперва обтёр Хелдану лицо и шею, а потом приложил его к ожогу на руке. Зачем ранить себя? Неужели так хотел наказать себя за удовольствие? Вот бедняжка!..       Опять же, нежные действия возобновили в Трэверсе чувство, которое он, за исключением страсти к Хелдану, мог бы назвать отеческим. Странно… Он умел быть, в силу специфики работы, очень циничным, но этот мальчик, созданный из противоречий, будил в нём самую сладкую сентиментальность, какую, наверное, только может испытывать человек. Спит, поразительно!.. Но, скорее всего, это обморок, а не сон. Как дрожат его светлые ресницы!..       Он, положив пальцы на его запястье, с полминуты считая пульс, потом просто любовался этим лицом, в котором пробуждающаяся мужественность и болезненная измождённость странным образом накладывались на ещё сосем юношеские черты. Но похоть никуда не делась, парня смертельно хотелось взять.       Тогда впервые Трэверс, человек по долгу службы вообще-то крепкий и физически очень сильный, столкнулся с тем, что не может без применения титанических усилий сдвинуть или перевернуть бессознательную тушу Хелдана. Мальчик весил сто тридцать кило. Сто тридцать кило любви к Императору и подавленной ярости! От того, как Трэверс, в бессилии, его ворочал, Хелдан пробудился и, сразу поняв, чего от него хотят, довольно покорно лёг ягодицами кверху и трогательным жестом обнял подушку.       — Извини, — промямлил он невнятно, утыкаясь лицом в наволочку и пряча глаза, — мне не следовало засыпать… Ты же ещё не… я должен бы…       Трэверс к тому времени избавился от рабочих перчаток, но Хелдан не выразил протеста. Позже стало понятно, что он уже негласно зачислил штатного мучителя при свите инквизитора Вока в те специалисты, которым дозволено иметь доступ к телу. Он уже трогал его интимнее, чем иные апотекарии. «Такое доверие, — думал Трэверс, — а ведь мы ещё даже не целовались».       В какой-то момент он попытался привстать на руках, сильно выгибаясь в пояснице, но Трэверс заломил ему руки.       — Нет. Будь послушным, лежи смирно.       И он снова упал на подушку и покорно замер.       Слегка ошалевший Трэверс помнил, как провалился в его мягкое, странно податливое тело… Потом вспоминалось ещё одно тактильное ощущение. Затылок под рукой: бархатистость выбритых чуть отросших волос и горячая сталь, обильно пронизывающая череп. Он касался имплантов в висках и затылке Хелдана с таким трепетом, как если бы напрямую касался извилин его мозга, и это будило в нём острое наслаждение.       Мальчик, совсем недавно совсем невинный, поглядывал доверчиво в профиль, и взгляд этот был оцепеневший, как у большого обездвиженного зверя.       О, каким грозным бы Хелдан ни был, Трэверс никогда так и не смог полностью отделаться от чувства, будто насилует невинное беззащитное существо. Он всегда был таким уязвимым… Или в лихорадке, или ранен, или изувечен. Всегда, даже когда вокруг него танцевали молнии, трескалось стекло и сминался металл, когда он в припадке ярости давал выход своей кошмарной силе, когда только пощёчина могла прекратить его истерику, всегда Трэверсу казалось, что он обижает ребёнка. Коварного ребёнка, наслаждающегося властью над ним.       Трэверс слышал его обрывочные мысли, выпущенные с тем же облегчением, с каким он позволил сдёрнуть с себя нижнее бельё, с каким он ел те золотистые от масла ломти картофеля и слизывал соус с пальцев, с каким легко и беспечно переложил ответственность за свой моральный облик на едва знакомого, но наставником одобренного человека. Он наслаждался безответственностью. Он упивался своей болью. Ему приятно быть полезным, используемым, он представлял себя вовсе бессловесным, безмозглым, куском плоти, который другой потребляет, ест… Он с радостью бы вовсе выключил сознание, если бы оно так сильно не было нужно для всеобъемлющего восприятия этой ситуации — новой, желанной, унизительной, но такой безопасной…

***

      Когда он, замаянный и сонный, заставил себя подняться с постели, чтобы пойти в душ, Трэверс придержал его за плечо, имея свой самый холодный взгляд. Он взял Хелдана за запястье и выше поднял его обожженную руку.       — Я не хочу, чтобы ты впредь делал так, — сказал Трэверс негромко, но сурово. — Не смей причинять себе боль! Думаю, ты согласен, что каждый должен заниматься своими обязанностями, не правда ли? Наказания — моя работа. С этих пор я буду тем, кто наказывает тебя, я позабочусь об этом. Ты же сможешь полностью сосредоточиться на службе и обучении.       Пока он говорил, лицо Хелдана менялось — приобретало какое-то жалобное и довольно глупое выражение. Позже Трэверс узнал, что именно так выглядит его влюблённость.