Мученик

      — В день нашей встречи я не мог не заметить, что у тебя есть особенно нежные места, — тихо сказал Трэверс, глядя на его грудь, где потрясающе красивые соски отчётливо виднелись сквозь мягкий трикотаж. — У тебя соски ноют, когда ты возбуждаешься. Вот и сейчас. Я прав?       — Они… болят.       — О, вот как? Ты трогал себя здесь после того нашего случая?       — Да, — сдавленно ответил Хелдан, почти не разжимая зубы.       О, он трогал. Два дня прошло с тех пор, как он отдался в купе поезда этому властному человеку, и с тех пор покоя не было в его мыслях. Днями он гнал их от себя, забивая голову работой, но после, и во время молитв, и во время выполнения физических упражнений, и особенно когда он чувствовал острую нужду в причинении себе боли он думал только о палаче, только о его сильных жилистых руках (старый рубец на сгибе локтя, крылатый череп на его плече и цифры…двадцать пять), руки в чёрном латексе, руки обнажены и скользят по внутренней стороне бедра, касаются там, где нельзя, трогают так, что и подумать стыдно… И снова он возбуждался, как животное. Самобичевание не приносило облегчения, порка плетью по спине и бокам только распаляла этот несносный огонь внутри, и тогда он хлестал себя по груди, оставлял плеть и сжимал набухшие соски пальцами. Вспоминал. «Коснись себя» — приказывал он. Это так легко, когда кто-то приказывает… В какие-то моменты он в самом деле начинал думать, что, если будет ласкать свою грудь, сможет добиться разрядки, но приводило это только к тому, что он ужасно распалённый, мокрый и измученный засыпал на смятой постели и видел кошмарные сны, полные стыда, насилия и нежности. Но только теперь в них смутно присутствовал он — малознакомый человек с холодными синими глазами.       — Ты сделал свою грудь эрогенной зоной, — сказал Трэверс, желая смутить. — Я сделаю так, что ныть от нетерпения будет твой зад. Ты хорошо реагировал на стимуляцию сзади, так весь и извивался! — Он улыбнулся без насмешки. Ласково. — Мой член не каждому придётся по вкусу, но ты там, знаешь, просторный, просто потому что как человек очень крупный. Ты заглотил его так легко, будто мы уже много лет любовники.       Хелдан смотрел в землю, то бледнея, то краснея, и Трэверс, будучи неспособным к обладанию Волей на уровне инквизитора Вока, но всё же имеющий мизерный псионический потенциал, чувствовал вокруг напряжение энергии, ему даже показалось, что мелкие камешки у их ног едва заметно вибрируют.       — Очень было тебе больно? — спросил он.       Хелдан вспомнил, как было, и Трэверс почувствовал, увидел это в его воспоминаниях. Сладкая и постыдная отдача контроля. Беспечное погружение в покой и защищённость, особенно ценные оттого, что дают карт-бланш на жестокость по отношению к себе. О, мне было так хорошо!.. И теперь я в самом деле заслуживаю презрения.       — В этом проблема, — сказал Хелдан. — Мне… было приятно. Но я не заслужил этих приятных переживаний. Ты можешь наслаждаться процессом, если тебе нравится, я рад быть… полезным. Н-но… причиняй мне больше боли, не наслаждения, прошу тебя! Я… я так хочу…       Трэверс положил пальцы на его даже сквозь перчатки тёплые губы, и он немного испуганно умолк. Потом Трэверс провёл руками по его груди, довольно метко ухватил за соски сквозь одежду и с силой их выкрутил. И первый болезненный вздох отразился от сводов часовни.       — Я тебя понял, — сказал Трэверс, беря тот холодный и чуть снисходительный тон, который не мог не возбуждать взвинченного мальчишку. — Сними-ка свитер.

***

      Хелдан повиновался, действуя медленно. Под мягким трикотажным свитером у него была надета обычная и, надо сказать, довольно застиранная хлопковая майка защитно-зелёного цвета. Трэверс взволновался. Во-первых, до него донёсся аромат его тела, чистый, похожий на запах стерильных льняных бинтов… Страшно захотелось взять ещё тёплый свитер и прижать к лицу. Во-вторых, эта потёртая тесноватая маечка живо напомнила гвардейские будни и первые любовные завоевания, робких новобранцев, которые смотрели через плечо вот в точности, как этот мальчик ночью в вагоне поезда… Ткань обтягивала тело не так туго, как чёрная водолазка, навеки поселившаяся у Трэверса во снах, но грудь Хелдана в глубоком вырезе выглядела превосходно, две гордые главы Аквилы очень мило выглядывали у него из-за пазухи.       — Те парни, — проговорил Хелдан вдруг, — они хотели этого?       Удивлённому Трэверсу взгляд, с каким Хелдан поднял свой единственный зрячий сегодня глаз, показался тяжёлым. Что-то в нём было непривычное, слишком волевое. Неудивительно… Вок воспитывает из него высшего судью — инквизитора. Трэверс решительным жестом схватил его ладонью за лицо, потискал и оттянул ему щёку. В такие моменты всё ещё казалось, что происходящее нереально, как бредовый горячий сон, что каждое из чувств острее и более полно чем всегда воспринимает информацию извне. Сложно поверить, что можно касаться. Он любовался каждой крошечной деталью его облика, он с замиранием наблюдал в ярком косом луче света тон его бледной кожи — холодный, удивительно холодный, словно в белизну молока подмешана розоватая карминовая кровь, и цвет сосудов под этим едва прозрачным покровом добавлял синевы, синевы добавлял безобразный лиловый кровоподтёк на скуле, и на этом фоне эмаль зубов казалась желтоватой.       Рубцы на лице были вдавлены в мягкую кожу, немного стягивали её. Трэверс представил их вскрытыми, попытался представить, что он чувствовал тогда, когда после боя, с глазами, залитыми кровью, обнаружил, что лицо рассечено… Я люблю свои шрамы, говорил он, потому что они — моя верность Императору. Так любит истекать кровью, так сильно хочет ею истечь, что провоцирует на агрессию. Даже сейчас Трэверс видел его кровь. Маленькую ссадину на подбородке оставило лезвие бритвы…       Он уже причинял ему боль, но ещё не наказывал. Это острое осознание волновало. Лишение невинности даже более значимое, чем то, что он уже сделал. Девственность не так важна. Сейчас происходило становление их как палача и жертвы. Нет, — думал Трэверс, — для тебя это не потеря невинности. Для тебя это приобретение. Ты так хочешь, мальчик мой, чтобы я забрал твою вину взамен на боль, чтобы я снова сделал тебя невинным.       Понимая, что им предстоит порка, Трэверс тяжело выдохнул.       — Я, может быть, садист, но не преступник, — сказал он. — И я не разрешал лезть мне в голову, наглец! Оголи-ка свои огромные сиськи! Кое-кто за свою дерзость заслужил наказание.       С тихим придыханием Хелдан задрал майку. «Наконец-то, наконец-то, Боже!.. О, ударь меня, не жалей меня, я так хочу, чтобы!..»       — Тише! Не шуми! — прикрикнул Трэверс и уточнил: — Да, я собираюсь тебя ударить. — Всё-таки, как бы он этого ни жаждал, без предупреждения замахиваться на человека, привычного к драке, — не лучшая идея…       И, едва дождавшись нерешительного кивка, он ударил. Звучно, по левой груди, раскрытой ладонью, с хорошим замахом. Шлепок пошёл эхом по каменным сводам, как и хриплый вскрик Хелдана.       На коже побелевшее пятно наливалось краснотой.       — Отлично, — прорычал Трэверс. — Ещё разок.       Бледная кожа под чернильными перьями розовела. Хелдан запрокидывал голову, подставляя грудь под удары, и каждое прикосновение становилось горячее прежнего, Трэверс чувствовал это ладонью, на мгновение, но чувствовал. Он был терпелив, надсадные выдохи и бледность лица бедного мальчика проникали ему в самое сердце, но не могли поколебать твердости руки. Он ждал.       И остановился, только когда по часовне снова пронёсся сдавленный крик.       — Ненадолго же тебя хватило, — проговорил Трэверс, потирая руки. — Расслабь челюсть. Если будешь так стискивать зубы, они крошиться начнут.       Хелдан слегка покачнулся. На его виске сверкнула влага.       — К-колени дрожат…       — Странно. Ты должен быть привычен к порке. Думаю, во время своих особенных молитвенных сессий ты себя по спине плёткой не гладишь.       — Это другое, — выдохнул Хелдан.       — Со временем стало легко терпеть боль от ударов по спине?       — Вроде того…       Он привалился к колонне — идеальная жертва: мерцание пота на шее, руки бессильно опущены вдоль тела, они даже будто бы мешают, не скованные наручниками, не схваченные верёвкой за спиной; взгляд его, потухший и наполненный скрытым огнём, как горячие угли, подёрнутые мягким слоем пепла. Он не смотрит в глаза, стыдится общества своего мучителя, но меньше всего хотел бы остаться теперь в одиночестве — не опустошённым, не исчерпанным до самых глубин. Очень возбуждён. Это было заметно, и в Трэверсе пробуждало тот самый странный азарт, то ли злость, то ли беспричинную ревность. Подобная чувственность в красивом парне, отдавшемся буквально в день знакомства… О, это заслуживало наказания. Порку нестерпимо хотелось продолжить, до красноты, до синяков, до того момента, когда, сопровождая крики, из глаз не брызнут слёзы!..       Вдруг Хелдан взял его за руку. Робко, как-то заторможено, как и всё, что он делал, когда глубоко погружался в одному только ему ведомые чувственные переживания.       — Послушай, мастер Трэверс, — проговорил он, и Трэверс услышал шум собственной крови — это был первый раз, когда мальчишка обратился к нему по имени и, между тем, выбрав уважительную форму. — Сними перчатки.       — Почему? — спросил Трэверс, не отнимая руки.       Хелдан замялся.       — Думаю, тебя не может не вдохновлять мысль о том, сколько проклятых Императором еретиков прошло через мои руки. Сколько боли я причинил…       Натолкнувшись на прямой взгляд, Трэверс умолк. Он так никогда и не смог привыкнуть к непредсказуемости этого загадочного человека: пытаясь изъясниться, Хелдан часто замолкал на полуфразе или невнятно жевал слова, но вдруг, когда дело касалось чего-то для него важного, незыблемого и понятного, он становился в способности выразить мысль твёрд, как адамантий. Нередко Трэверс получал отповедь, транслируемую мысленно прямо в мозг. Первое время он противился таким вторжениям из чувства собственного достоинства и из соображений, что он, будучи истязателем, пусть и стоял в иерархии ниже дознавателя, всё-таки воспитывал и сексуально удовлетворял этого сопливого мальчишку вдвое младше себя. Однако шли года, и однажды ему пришлось подчиниться власти Хелдана, став теперь уже его сотрудником. И обязанности строить и трахать его никуда не делись, но с возмущениями уже и рта нельзя было раскрыть.       — Я не настолько извращён, — сказал Хелдан. — Дело в другом. Когда тело касается тела — это очень интимный контакт. Мне понравилось… что в прошлый раз ты касался меня обнажёнными руками.       — Чувствую себя польщённым…       — Ты можешь… ударить ещё?..       Трэверс усмехнулся, лелея сладкое предвкушение и самую настоящую, такую острую и явственную радость, какой давно не чувствовал, какую можно испытать только влюблённым. Будто дикое животное пришло приласкаться… О, у меня будет для тебя и ласка и угощение!.. Он со щелчком расстегнул кнопки на перчатках, снял их и хрустнул суставами.       — Я сделаю всё, что ты захочешь, — сказал он, — но не советую забываться. Хелдан нервно вдохнул через нос, подтянув сопли, и выдохнул прерывисто, с придыханием. В этом был и страх, и предвкушение боли, такой желанной, такой недоступной до недавних пор. Как и Трэверс, он до сих пор не мог поверить своему извращённому счастью. Дрожащее, как сильно натянутая струна, напряжение, горячее щемяще чувство всё возрастало. Трэверс ударил его жестоко, с оттяжкой. Голос Хелдана в крике трогательно сорвался и на следующем вдохе перешёл в хрип.       — О, ещё, прошу тебя!.. — воскликнул он. — О, Император!..       Рука Трэверса, гудящая от боли, замерла в воздухе.       — Ещё!.. — повторил Хелдан. — Ещё, пожалуйста, ещё!!!       Воздух становился наэлектризованным. Трэверса коснулся аромат свежей зелени и дождя.       — Ты специально высвобождаешь энергию? — спросил Трэверс. — Я запретил тебе делать это! Или?.. Ты не можешь сдержать её? Верно? Так же, как не можешь удерживать в себе свою непомерную похоть!       Ещё удар.       — Отвечай!       — Да! Всё так!.. — отрывисто проговорил Хелдан. — Наставник много времени уделяет тому, чтобы научить меня контролю… Я… довольно бездарен в этом вопросе… я…       Он застонал. Он хмурился и прятал взгляд, но стонал от удовольствия. Трэверсу вдруг показалось, что всё здание вибрирует, пыль и листья начали кружиться вдоль стен, как в большом водовороте.       — Это всего лишь вопрос времени и практики, — сказал Трэверс. — И, — он улыбнулся, — подобные сессии со мной тоже могут научить сдерживаться. Боль провоцирует всплески, но и помогает учиться контролировать себя, не так ли?       — Наставник рекомендовал… — с придыханием выдал Хелдан, — это он рекомендовал истязание плоти как упражнение…       — Пирсинг тоже сделан ради этого? — Трэверс ухватил его за кольца и потянул. — Или ты просто в тайне кайф ловишь от стимуляции сосков?       Он, не дождавшись ответа, наградил левую грудь Хелдана ещё одним шлепком и усмехнулся, глядя на Аквилу.       — Хороший рисунок. Троном клянусь, ты немало удовольствия получил за время, пока его наносили. Хочу знать, о как же я хочу узнать, способен ли ты испытать оргазм от пыток или ласк!.. Как думаешь, смогу ли?       Его грудь воспалена. Снова поглядев на эти крупные красивые, такие нежные соски, удивительно похожие на девичьи, Трэверс представил, как приникает к ним губами и вдруг чуть оскалился от довольно сильной ломящей боли. Член, твёрдый, как скала, стоял уже давно. Но, рано… Трэверс переступил с ноги на ногу, и, отбросив низменное желание немедленной сексуальной разрядки, сосредоточился на прекрасном. В истязании самого себя тоже содержалась немалая прелесть, недаром же говорят, что предвкушение — половина удовольствия, да и работа не была пока выполнена… Мальчик желал страданий.       Трэверс отстегнул от пояса стальную цепь, из чистого лихачества болтавшуюся на брюках. Откровенно говоря, она была достаточно толстой и тяжёлой, чтобы в уличной драке сойти за оружие, но никогда так не использовалась — просто украшение. Но Трэверс всегда считал, что это тоже искусство своего рода — суметь смастерить инструмент для достижения цели из подручных средств.       На обоих концах цепи были замки-карабины. Трэверс застегнул один на кольце сквозь правый сосок и позволил цепи свободно повиснуть, отпуская всё больше длины и веса. Хелдан смотрел на это, приоткрыв рот и беспрестанно шмыгая носом. Ему не хватало дыхания.       — Мне придётся обнять тебя, здоровяк, — сказал Трэверс. — Хочу проверить, хватит ли длины.       Он подался вперёд и обхватил широкий торс Хелдана, пропуская цепь по спине. На удивление, длины хватило, чтобы зацепить другой конец за второй сосочек. Однако, когда Хелдан вдыхал, его грудь так раздавалась, что цепь начинала немилосердно растягивать соски в стороны. Само собой, как назло, именно теперь ему казалось, что хочется вдохнуть глубже. Трэверс задумчиво смотрел на проработанные, но мягкие изгибы мышц его живота, на то, как ходят рёбра.       — Это не наказание для тебя, — тихо проговорил он. — Тебя это возбуждает! Ты воруешь моменты удовольствия, выдавая это за жертву.       — Н-нет, это не так!..       Сильно замахнувшись, Трэверс влепил ему пощёчину. Удар пришёлся на левую сторону лица, туда, где кровоподтёк под глазом медленно стекал на скулу синеватой тенью. Хелдан смог не вскрикнуть, но отвернулся, замер и сдавленно зашипел от боли. Трэверс ухватил за резинку и сорвал с его глаза асептическую повязку. Замечательный бланш. Бровь отекла так, что глаз не открывался. Трэверсу вдруг стало так хорошо, что это почти пугало.       — Не смей мне врать, — отчеканил он и резким жестом схватил парня за горло, заставляя вновь смотреть на себя. Он сам дышал глубоко и часто, задыхался, словно воздух стал ледяным, такой острой и для него с каждой секундой делалась эта пытка. Он будто сминал в кулаке цветы, хрупкие и сочные, и было в этом что-то невыносимое, прекрасно-порочное и, между тем, предвещающее облегчение, катарсис… Аромат лилий, чистых, как сама святость, порой бывает удушающим. Приятно дополнить его свежим запахом хрустящих смятых лепестков и сока. Цветок истекает кровью.       На губах Хелдана появилась бледная, едва уловимая улыбка, которую можно бы спутать с мышечной судорогой. Трэверс вдруг получил ответ на свои мысли. Как наяву он увидел исхлёстанную спину Хелдана, опущенные дрожащие плечи, широкие лопатки, кровавую росу на покрасневшей коже.       — Я… — прохрипел Хелдан, — я готов целовать твои руки, мастер Трэверс… если… если ты пустишь мне кровь… Накажи меня, используй меня, даже если это будет очень больно…       Трэверс сжал его горло сильнее. О, он бы порол его долго, и это были бы не игривые шлепки ладонью, он бы заставил его каяться, он бы выполнил любое его самое дикое желание, он бы довёл его до рыданий в том самом таком желанном катарсисе боли и очищения, но всё это будет позже… А сейчас… Трэверс даже и вообразить не мог, что возможно жаждать так сильно, что так сильна может быть потребность воссоединиться, прикоснуться к другому. Он больше не мог терпеть.       — Признай, что наслаждаешься этим, — прошептал Трэверс.       — Да… О, Трон, да, это так!..       И он тихо заплакал. Без рыданий, просто две крупные слезы выкатились из глаз, и эта воспалённость на лице, отёкшая щека — делали его очаровательно уязвимым. Ему это так шло!       — Тебе хорошо сейчас?       — Да! Да, да!       Теперь уже Треверс ловил болезненные впечатления, из последних сил сдерживаясь и лишний раз себя распаляя перед тем, как позволит себе сорваться и совершить очередное насилие. Мальчик, может быть, не получил желаемого сполна, не получил своего наказания, но уже течёт. «Да, — думал Трэверс, — ещё, детка, ещё немного… Покажи, как сильно ты хочешь!» Его с ума сводила эта стыдливая похотливость… или стыд, плохо маскирующий самую развратную распущенность, и эти отчаянные выкрики, эти признания злили, возбуждали неимоверно, и для полного счастья он хотел одного — увидеть это милое помятое лицо на грани оргазма, чтобы Хелдан дышал, как уставшая собака, высунув язык, чтобы слюна текла из уголка губ. Служебная собака, большая и глупая… Кажется, ему нравится быть так сурово придушенным. Нужно будет подарить ему ошейник.       Трэверс разжал хватку, и Хелдан жадно вдохнул.       — Хватит игр, — сказал Трэверс. — Расстегни штаны, выпусти монстра на волю.       Хелдан еле живой от стыда и возбуждения, тихо вздыхая от боли в страдающих сосках и беспрестанно шмыгая носом, опустил руки на пряжку ремня. Вот он снова, уж который раз, вздохнул с особенным судорожным придыханием, пытаясь удержать сопли. Никогда спокойному по природе и закалённому службой Трэверсу ничего не казалось в нём слишком раздражающим, хотя у Хелдана было много странных привычек и с каждым годом всё больше, но иногда в душе Трэверса рождалось резкое и яркое, как возгорание пороха, холодное в своей жестокости желание его ударить. Позже стало ясно, что привычка шмыгать была скорее нервным тиком, чем проявлением неряшливости, но ведь у него прямо сейчас в кармане брюк лежат бумажные платочки! Трэверс выдернул один и грубо обтёр мальчишке лицо, в душе умирая от того, как он поднял взгляд в ответ.       — Продолжай, не возись, — бросил Трэверс, скомкивая влажный платочек и запихивая его в собственный карман. Ему хотелось, чтобы ни его, ни Хелдана ничего не отвлекало сейчас. И Хелдан покорно обнажился. Перед ним хотелось самому встать на колени, такой монументальный вид имел его воистину редкой красоты фаллос. Сдержав желание взвесить его в руке, Трэверс бросил:       — На колени!       И Хелдан рухнул послушно, как может только солдат, привыкший к командному тону, не терпящему пререканий. С военными проще. С гражданскими и на работе возни всегда больше, а бойцы неизменно покорные.       Он приподнял его член носком сапога.       — Трон Терры! Просто камень!.. Огромный, как у животного и течёт обильно, как девчачья киска. Ты возбуждён, как псина. Ну-ка, посмотри на меня! Не бойся, сегодня мы не станем прикасаться к этой мерзости. Забудь о нём. Как ты и хотел, со мной ты будешь кончать по-другому, будешь кончать изнутри, как девочка. — Близко притиснувшись к его лицу, Трэверс сам начал расстёгивать брюки.       — Ты уже знаком с моим членом, но, так сказать, за глаза. Помнится, ты очень хорошо справился для первого раза, что неудивительно. С душой мученика ты с радостью терпишь любую боль… Но сегодня мы отложим для более подходящего места твои тренировки. Сегодня я хочу тобой просто воспользоваться.       Прекрасное зрелище — он, коленопреклонённый. Его очень светлые волосы имели шелковистую мягкость, что вместе с наивной в круговую ровненькой стрижкой, какой в казённых учреждениях снабжают сирот и курсантов, придавало образу детские черты и сильно контрастировало с его общей громадностью. Тонкие брови были на какие-то полтона темнее светлой кожи, такой прозрачной, что зеленоватые вены просвечивали на висках, ресницы, длинные и густые, прикрывающие влажные непрозрачные глаза, неизменно, раз за разом наводили Трэверса на ассоциацию с большим покорным животным вроде коровы или лошади. Обритый затылок был бархатистым и горячим, и от этих тактильных ощущений Трэверс прикрыл глаза от невыносимого слияния боли и чувственного наслаждения. Не без трепета он с силой прижал его лицом к своему паху, провёл пальцами по шее, по линии челюсти, восхищаясь шёлком этой юношеской кожи, погладил его по щеке и подбородку, обжёгся о горячее дыхание у самых чуть шершавых обветренных губ, а потом позволил ему посмотреть.       — Что… что ты сделал с собой? — хрипло прошептал Хелдан с искренним удивлением. — Он такой… красивый!..       — Красивый? Хо-хо, я польщён! Сорок шесть стальных шариков вшиты мне под кожу. Теперь понимаешь, что чувствовал тогда?       Он вздёрнул Хелдана за волосы, заставляя смотреть в глаза. У того вид был совсем осоловелый.       — Сейчас ты просто вещь, — сказал Трэверс, — и твой милый рот — инструмент моего удовлетворения. Теперь соси. Отсоси его как следует, как профессионал. Ты сможешь это сделать, ты ведь хороший мальчик?